Обещание

*** Акт I. Костюм оказался не по размеру: он сдавливал грудную клетку и плечи, не давая выпрямиться и почувствовать хотя бы минимальный комфорт. Грубый шов упирался во внутренние слои одежды и словно изнутри стягивал кожу, усиливая ощущение скованности. Хотя у неё была профессиональная подготовка, оружие и скрытые девайсы, скопировать до миллиметра персонализированную униформу сотрудников высших рангов оказалось слишком дорого, долго и рискованно. Шанс пробраться на Пир-Пойнт именно сегодня, когда из-за внезапной аудиенции охрана в блоке отдела развития маркетинга была рассредоточена, выпадал не каждый год. Времени на тонкую подделку попросту не оставалось. Впрочем, удивляться было нечему. Выбор сводился к двум вариантам — либо оказаться лишним взглядом на виду, либо раствориться среди суетливых работников, сновавших из угла в угол с ворохами никому не нужных бумаг. Пустая трата дерева, мелькнуло в голове. Ценой же собственной безопасности стал случайно подвернувшаяся сотрудница, с которой она и сняла костюм. Ей в этот день было не суждено ни закрыть дедлайны, ни вернуть отчёты. Но ради цели, ради вкуса охоты и ради мести, ставшей для неё смыслом жизни и почти объектом одержимости, придётся терпеть — и не только ей одной. Отступать было уже слишком поздно: на этот путь было положено слишком многое. Разумеется, ей предстояло пойти на колоссальные риски и жертвы, чтобы хотя бы на несколько часов оказаться в самом сердце величайшей корпорации, чья власть простиралась почти на всю наблюдаемую вселенную. Пир-Пойнт — причал для инновационных и передовых кораблей Корпорации Межзвёздного Мира, место собраний высших директоров и ключевых отделов. Бесконечная суета, звон монет, мигающие огни баз и офисов — всё здесь буквально дышало властью и беспрерывным движением. Попасть сюда порой невозможно за целую жизнь, а если судьба всё же даёт шанс, ощутить этот вкус удаётся лишь однажды. И потому упускать момент было нельзя, особенно когда он наконец оказался идеальным. Информация о местонахождении Пир-Пойнта и путях проникновения в одно из самых защищённых мест во вселенной собиралась годами — не без помощи других галактических рейнджеров, конечно же. Этот путь был выстрадан слишком дорогой ценой, чтобы позволить себе провал. Сейчас ей нужно выглядеть как можно более… естественной: перенять чужую суетливость, скопировать привычные жесты приглашённых сюда важных персон, слиться с образом офисной работницы под чьим-то влиятельным началом. В актёрской игре она, должно быть, давно достигла мастерства — полжизни ей приходилось носить чужие лица, чтобы сохранить собственную шкуру. Пора выйти из переулка, где на холодном полу осталось бессознательное тело жертвы, убедиться, что вокруг нет свидетелей, а в этом тёмном укромном месте — систем отслеживания, которыми здесь, как правило, нашпиговано всё подряд, и направиться к штаб-квартире Пир-Пойнта. Говоря о ролях, друзья позаботились и о большем: её личность была полностью подделана. База данных, прошлое, настоящее — целая жизнь. На деле это не так уж и сложно. В хаотичной вселенной всегда безопаснее прятать своё настоящее имя, и теперь это правило снова сыграло ей на руку. Оставалось лишь естественно прожить выбранную роль — офисного планктона, девушки на побегушках, несущей важные документы для ещё более важных людей. На всякий случай, перед входом, она задерживается у окна случайного здания и проверяет отражение. Поправляет причёску, следя, чтобы пряди не липли ко лбу, приводит в порядок одежду, и без того плотно облегающую тело. Наряд у неё не самый вычурный, и потому она невольно выделяется среди откровенно состоятельных сотрудников ранга не ниже Р-35: из низших чинов сюда почти никто не попадает. Впрочем, её и не стали опускать до совсем уж мелких должностей — это выглядело бы неправдоподобно. Куда безопаснее было просто выбрать роль кого-то безликого, достаточно неприметного, чтобы не затмевать влиятельность настоящих работников и не притягивать к себе лишних взглядов, но и недостаточно мелкого, чтобы не было вопросов, что она вообще забыла в таком элитном месте. Весь путь её сопровождал неясный привкус горечи на кончике языка. Личность была подделана безупречно, актёрская игра не давала ни малейших трещин даже в зорких взглядах тех, кто умеет видеть сквозь маски, кто не ломается под давлением людей с такой властью в руках, что они могли бы раздавить её, как муху, не опасаясь последствий. Она могла пройти почти в любое здание — взломанный код спецкарты открывал нужные двери, — и всё же ощущение странной и неуместной тревоги не отпускало. Что-то определённо было не так. Какая-то мысль упорно кружила где-то на краю сознания, но ухватиться за неё так и не получалось. Вероятно, это было чувство опасности — всё-таки каждый, кто находился рядом, являлся её врагом. Но ощущение было иным, глубже и настойчивее. Решив, что дальше будет только сложнее, она делает глубокий вдох и переступает порог, входя в самое сердце корпорации. Ей всегда везло в подобных авантюрах: находилась запасная дверь, внезапное спасение, недосказанность в отчётах — и она выходила сухой из воды. И, возможно, именно сейчас её настигла тревога: а вдруг в этот раз всё пойдёт иначе? Как долго вообще может продолжаться такая полоса везения? Она цепляется за надежду, что и на этот раз удача не иссякнет и не подведёт в решающий момент. Всё же стоит мыслить рационально, сдержанно и в меру оптимистично: это проект, это цель, к которой она шла годами, заручившись поддержкой лучших из лучших. Скорее всего, большинство даже не обратит на неё внимания — все слишком заняты собственной работой и уверены в абсолютной безопасности этого места. Но стоило ей войти в величественное здание, как мысли сделали резкий поворот. Оказавшись там, где принимается почти каждое важное решение КММ, она вдруг ощутила, как вся обретённая уверенность рассыпается. Повсюду — люди в изысканных одеждах, с важным видом расхаживающие по огромному залу; на каждом шагу — охрана. Не успев сделать и шага, она уже поймала на себе несколько неодобрительных взглядов. Здесь ей было не по себе, конечно, ведь она оказалась чужой среди своих. Но пока охранники, кажется, не заподозрили ничего… Прижимая к груди стопку поддельных документов, словно они вот-вот выскользнут из рук, она решается как можно скорее покинуть зал, не выдавая тревоги во взгляде, и добраться до нужного места прежде, чем карта перестанет работать. Она перехватывает бумаги под мышку, подносит запястье к глазам и дрожащей рукой активирует голограмму с искусственной схемой здания с помощью наручных «часов». Маршрут уже отмечен. Быстро оглядываясь и сверяясь с ориентирами, она сворачивает вправо, лавируя между такими же спешащими сотрудниками. Плечи то и дело сталкиваются, вслед летят раздражённые реплики — резкие, изобретательные, призванные задеть и унизить. Она не вслушивается: сейчас это не имеет значения. В ушах нарастает гул, тело пробирает холодный пот, а окружающий шум постепенно отдаляется, словно мир вокруг теряет чёткость и едва достигает сознания. В висках глухо отбивал пульс. Ещё несколько ступеней, ещё несколько метров — пройти через охранные блоки, и она приблизится к кабинету. Механически представляется дежурным, предъявляя ложный допуск, не позволяя голосу дрогнуть. К её удивлению, охраны здесь оказалось немного. По имеющимся сведениям, у главы отдела маркетинга была запланирована скорейшая аудиенция с другим руководителем. С кем именно — неизвестно, но, похоже, этот человек не любил лишнего внимания: людей вокруг было подозрительно мало. И всё же он явно был уверен в безопасности — либо этого места, либо собственных сил, которых, как он считал, вполне хватит, чтобы защитить себя. Эманатор?.. Нет, это бред. В КММ и правда тщательно скрывают любую информацию об эманаторах, но известно, что даже самые влиятельные из них не в лучших отношениях с Освальдо Шнайдером. Алмаз открыто враждует с ним, а Тараван встал на сторону Алмаза. Хотя… с чего бы им вообще не попытаться поговорить? Теоретически они могли бы наладить отношения. И всё же сама мысль о том, что сюда может явиться эманатор, заставляла сердце биться быстрее. Тревога нарастала, напряжение закипало до предела. Если бы здесь появился эманатор — нет, это было бы очень, очень нехорошо. Она, должно быть, просто накручивает себя — и это вполне объяснимо. Пробраться на Пир-Пойнт, в одно из самых защищённых мест во вселенной, да ещё и с такой целью, когда на кону всё, во что вложены силы, годы и почти вся жизнь… Конечно, ей страшно. Конечно, тревога сжимает изнутри. Страх всегда подтачивает разум, заставляет видеть угрозы там, где их нет, и подпитывает самые бредовые мысли. Никакого эманатора здесь не будет. Это лишь игра воображения, вызванная напряжением и усталостью. Она зашла слишком далеко, чтобы позволить себе поддаться панике именно сейчас. Итак, последние несколько метров — и она выходит к личному холлу главы отдела развития маркетинга. Перед ней нависает громоздкая дверь, больше похожая на самостоятельную систему безопасности, чем на обычный вход. Полотно было собрано из многослойного сплава с матовой поверхностью, в которой едва заметно переливались тонкие линии энергоконтуров. Они медленно пульсировали, словно дверь дышала, считывая присутствие каждого, кто оказывался поблизости. Терминал доступа располагался не в одном месте, а расползался по стене и самой двери: несколько проекционных панелей, сенсорные зоны без физической разметки, узлы биометрического сканирования, встроенные так искусно, что их можно было заметить лишь при внимательном взгляде. Система явно работала на нескольких уровнях сразу — от считывания допусков и генетических маркеров до анализа микродвижений и ритма дыхания. Слухи о том, что господин Шнайдер питает особую слабость к инновационным, навороченным технологиям, похоже, были чистой правдой. О, святой Лань, да его, должно быть, люто ненавидели строители, которым пришлось всё это возводить и настраивать. Увидев сложный терминал доступа, она на мгновение замирает, впадая в короткий ступор. Что за бред? Во всём здании — обычные, нормальные двери, а у этого… ненормального — Лань его разберёт что. Впрочем, чего ещё ожидать от такой скандальной личности, как Освальдо Шнайдер? Мерзкий человек — мерзок во всём. Что ж, ладно — и не такие трудности ей доводилось принимать в лицо. Взламывать двери приходилось не раз, и к тому же чип с доступом давал ей ощутимое преимущество. Оставалось лишь разобраться, как именно устроен механизм этой двери, и сделать это как можно быстрее. Наверное, для начала стоило просканировать дверь и понять принцип её работы. Она поднимает руку, активируя часы, и медленно проводит ладонью вдоль поверхности двери, запуская анализ. Хм… любопытно. Ей и правда невероятно повезло. Большая часть этих сложных схем, при всём своём престижном и внушительном виде, оказалась недееспособной. Сканер зафиксировал следы ударов, постоянного грубого использования и — страшно представить — чего ещё, что в итоге привело это инженерное «чудо» в состояние хаоса. О, Эоны… должно быть, Освальдо настолько плевать на всё вокруг, что в порыве эмоций он слишком часто хлопал дверьми, срывался — или, как она усмехнулась про себя, попросту забавлялся этими схемами, словно игрушкой. Наконец выдалась короткая «передышка», пока она разбиралась с оставшимися, уже не столь замудрёнными замками и системами безопасности. Но давящая тишина, вопреки ожиданиям, не приносила облегчения — наоборот, она оставляла её наедине с навязчивыми, мрачными мыслями. Во всём происходящем ощущалось что-то… слишком неправильное. За её спиной тянулся кровавый след блестящих вылазок и побед, а провалы, которые должны были бы настигнуть, раз за разом обходили стороной. Всё шло по плану — плану, в создании которого участвовал не только разум её друзей, — и всё же чувствовалось нечто извне: случайное, чужое, будто бы вовсе не запланированное. Её не отпускала мысль, что никакой замысел не может быть идеальным, как бы тщательно он ни был выверен. Где-то рядом должен был тянуться хвост провала, всё таки, её врагом была одна из самых могущественных фракций во вселенной. И странным образом было бы легче, если бы неудачи случались. Их отсутствие пугало сильнее. Оттого, как гладко складывалось всё даже сейчас, возникало тревожное ощущение, будто некая сила свыше — неконтролируемая и обладающая колоссальной властью — играет на её стороне. Это можно было бы списать на благословение Охоты… но давайте будем реалистами. Эонам в большинстве своём безразличны их последователи, какими бы фанатичными те ни были. Боги оставили нас со свободой, но не приложили к ней инструкций. С чего бы Эону вмешиваться и помогать кому-то вроде неё? Нет, дело не в самоуничижении — у неё достаточно самоуважения, — но и не в самовлюблённости: она не настолько ослеплена собой, чтобы всерьёз верить, будто сам Эон обратил на неё внимание. Значит, причина была иной. Замок наконец поддался. Оставалось лишь сделать глубокий вдох и приложить карту доступа к терминалу. *** Акт II. Дверь легко отворяется, открывая вид на кабинет. И вместо облегчения после пережитой тревоги она ощущает… почти отчаяние. В помещении царил настоящий творческий хаос. Каждый угол будто принадлежал разным эпохам и вкусам, в основном, что неудивительно, современном: тяжёлые классические панели соседствовали с холодным металлом, футуристичные световые панели — с массивной антикварной мебелью. Всё это не складывалось в цельную картину, а спорило друг с другом, как если бы интерьер собирали по настроению, а не по плану. Стол с высокой перегородкой, частично скрывающей пространство под ним — так, что у самого пола можно было разглядеть лишь пару стопок бумаги, — был заставлен высокими грудами документов. Они лежали неровно, словно расставленные по наитию, без всякой системы, подчиняясь лишь прихоти хозяина кабинета. Папки и отдельные листы были разбросаны где попало, некоторые валялись даже на полу. Несколько коробок с вещами оказались перевёрнутыми; из них высыпались наборы канцелярии и прочая мелочь, хаотично рассыпанная по поверхности и ковру. Шкафчики были забиты случайными вещами — так плотно, будто их годами не разбирали. Сувениры и фигурки с разных планет соседствовали с бесполезной мелочёвкой, между ними были небрежно втиснуты книги, а поверх всего — снова документы и папки.  Каким, да простит её Лань, образом она должна среди этого кошмара отыскать то, что ей нужно? Она замерла на пороге с растерянным выражением лица, на мгновение впала в ступор, не зная, за что хвататься в этом хаосе. Она невольно задаётся вопросом, чем вообще занимаются его секретари. Неужели при всём своём состоянии он не смог нанять уборщика, который поддерживал бы здесь хотя бы видимость порядка? Впрочем, учитывая, каким вспыльчивым и импульсивным прослыл Освальдо, можно представить, что уборщику пришлось бы наводить чистоту каждый божий день — а затем снова и снова наблюдать, как всё возвращается в прежний хаос. Возможно, самому Шнайдеру это попросту надоело. И всё же остаётся один вопрос: как он вообще умудряется работать в этом безумии? Нужно было действовать быстрее — время поджимало. Прикинув, с чего начать, она метнулась к столу и принялась раскладывать документы, словно колоду карт: быстро и чётко, спешно и нервно. Взгляд скользил по строкам, пальцы стремительно перелистывали страницы, отбрасывая в сторону всё, что не имело отношения к нужным отчётам. Она была уверена — почти знала, — что самые ценные бумаги хранятся именно здесь. Как минимум из-за его недоверия к хрупким системам хранения данных, как максимум — потому что информация в них касалась лично главы отдела маркетинга и выставляла его в уличающем, крайне невыгодном свете. Она давно вела расследование против него, и картина вырисовывалась ясная: Освальдо тщательно подметал за собой следы, а каждая ниточка, за которую она тянула, неизменно обрывалась в тупике. Для человека с таким влиянием скрыть невыгодную информацию не составляло труда. Но если ей удастся заполучить эти ценные бумаги, она сделает шаг вперёд — к мести. Тогда можно будет обратиться к отделу стратегических инвестиций: их голос весомее, их слово способно склонить чашу весов и поставить под сомнение власть тирана. Это дало бы им преимущество в борьбе, стало бы расплатой за разрушенные по его указу судьбы, а КММ, возможно, пошло бы более дипломатичным путём — таким, каким его ведёт глава стратегического отдела. Сколько жизней можно было бы спасти, если бы у власти стояли не жестокие, очерствевшие звери, а те, кто способен мыслить шире собственной выгоды. Конечно, она не стремилась убить его. Но если хотя бы поставить под сомнение его компетентность, можно убрать меркантильных и жадных, словно вырезая опухоль, не разрушая здоровую ткань. КММ ведь не чистое зло и не абсолютное добро. Корпорация даёт шанс планетам, изначально обречённым на гибель, контролирует вселенскую экономику — без неё нет ни оборота денег, ни связи, ни технологий, ни развития. И благодаря таким людям, как господин Алмаз или госпожа Яполи, цивилизации могут процветать. Стоит лишь устранить зло, стоящее бок о бок с добром у руля, и тогда можно хотя бы минимизировать потери, сохранив то, что действительно важно. Руки быстро перебирали бумаги, издавая привычное шуршание. Несколько листов соскользнули на пол, а стол от этого казался ещё более безобразным — но теперь это уже её не волновало. Казалось, здесь искать бесполезно, и стоит переключиться на шкафчики и папки. Возможно, именно там аккуратно упорядочена информация о прошедших и текущих проектах. Подойдя к шкафчикам, она смахнула рукой все фигурки и книги, расставленные на полках, которые с глухим грохотом упали на пол, освобождая путь к нужным документам. Она успела пролистать лишь пару папок, как за слегка приоткрытой дверью — оставленной всего на узкую щель — послышались чужие голоса и шаги. Она могла бы поклясться, что поседела в тот же миг. Сердце ухнуло куда-то в пятки и заколотилось так быстро и сильно, что от резких ударов стало больно в груди. Тело прошиб холодный пот, когда голоса стали отчётливее, ближе, и паника накрыла её с головой. Это Освальдо. И тот самый человек, с которым назначена аудиенция? Скорее всего. Весь этот сектор принадлежал ему — сюда вряд ли бы зашёл кто-то посторонний. Охрана ведь стояла только при входе в зал… О, Лань, что делать? Это точно он. И не дай Эоны, если он увидит её здесь. Почему он вообще здесь?.. Ох, глупый вопрос — это его территория, его кабинет. Но разве аудиенция не должна была состояться позже? Не теряя ни секунды, она в панике окинула взглядом весь кабинет, лихорадочно выискивая хоть какое-то место, где можно было бы спрятаться. Кошмар. Каким бы перегруженным и вычурным ни был этот интерьер, в нём, к её отчаянному разочарованию, не нашлось ни единого шкафа, куда можно было бы втиснуться. Ни ширмы, ни ниши, ни даже массивной мебели, за которой можно было бы укрыться и скрыть своё присутствие. Кабинет, при всём своём хаосе, оказался пугающе открытым. На глаза едва не навернулись слёзы, когда до неё в полной мере дошло, в каком положении она оказалась. Отчаяние сдавило горло — ещё шаг, ещё секунда, и всё рухнет. Но прежде чем паника окончательно захлестнула её, взгляд зацепился за стол. Если присмотреться… перегородка у него была достаточно высокой, снизу почти ничего не видно. Если спрятаться под ним, можно будет заметить разве что её ступни — и те удастся прикрыть стопками бумаг, уже погребёнными у самого пола. Вряд ли кто-то, сидящий напротив хозяина кабинета, станет смотреть вниз. Но что насчёт обратной стороны? О, Эоны… За что ей это? Она ведь действительно считала себя везучей — столько раз обводила вокруг пальца саму смерть. И всё же сегодня удача, похоже, решила отвернуться. Размышлять времени не было. Она быстро опустилась вниз, присела на корточки, почти рухнула на пыльный пол и обхватила колени руками, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Торопливо разделила крупные стопки бумаг на более мелкие и рассыпала их так, чтобы перекрыть обзор из-под перегородки. Затем как можно плотнее вжалась в деревянную панель стола, словно стараясь слиться с ним, раствориться, исчезнуть. Ей почти захотелось нервно рассмеяться — до того абсурдной и глупой казалась ситуация. Какой позор. Столько лет подготовки, расчётов, жертв — и всё может рухнуть лишь потому, что двоим влиятельным людям вздумалось внезапно сдвинуть график. Она на мгновение представила, как её обнаруживают. Как тишина обрывается резким окриком, как взгляды впиваются в неё, как двери блокируются. Дальше воображение заходить не хотелось. Но у неё был запасной план. При ней оставалось оружие. Если всё пойдёт к худшему, она хотя бы попытается отбиться. Не для победы — для шанса, для ещё одной попытки выжить… Она слышит, как шаги становятся всё ближе… ровные и уверенные, отдающиеся глухим эхом в коридоре. И вот они замирают прямо у двери. Голова кружится от напряжения, кровь шумит в ушах. Она опускает лоб на колени, стараясь дышать тише. — Дверь открыта? Я был уверен, что закрыл её… — Вам стоит быть осмотрительнее, господин Шнайдер. Каждое слово отдавалось в ушах, смешиваясь с гулким пульсом. Она не закрыла дверь намеренно — не хотела тратить лишние минуты на сложный механизм, когда придёт время уходить. Но теперь это решение стало главной уликой против неё. Она иронично цеплялась за надежду, что Освальдо спишет всё на собственную забывчивость. Или, что ещё лучше, решит, будто дверь не закрылась из-за его же грубого обращения с ней. Судя по состоянию замков, такая версия выглядела вполне правдоподобной. Только бы он не стал проверять. Только бы не заметил ничего лишнего… — О, Клипот… избавьте меня от нравоучений, хорошо? Давайте просто покончим с этим, господин Алмаз. — голос Шнайдера звучал раздражённо, с плохо скрываемой усталостью и привычной резкостью.  М-да. Кто же ещё, если не Алмаз? Удивление быстро уступило место тяжёлому, холодному принятию. Из всех возможных вариантов сбылся худший. Конечно, именно он. Она почти не сомневалась, что рано или поздно придётся столкнуться с проблемой лицом к лицу. А теперь эта проблема стала хуже, чем можно было представить. Алмаз… если слухи не врут, если он и правда эманатор, то почувствует неладное. Такие, как он, замечают трещины даже там, где другие видят гладкую поверхность. Спрятаться от Освальдо — одно. Спрятаться от Алмаза — совсем другое… Алмаз ничего не ответил. В повисшей, тяжёлой тишине они вошли в кабинет. Глава отдела стратегических инвестиций медленно оглядел помещение, и в его взгляде скользнуло едва заметное презрение. Творческий беспорядок, царивший здесь, он явно не оценил. Алмаз был из тех людей, кто ценит чистоту, аккуратность и почти стерильную упорядоченность пространства. Морально готовясь к неизбежному, она сжалась ещё сильнее. От мнимой, почти абсурдная надежды ей самой хотелось горько усмехнуться. Она подтянула колени ближе к груди и прижала обе ладони ко рту, чтобы не выдать себя ни единым звуком — ни сбившимся дыханием, ни случайным вздохом. Теперь всё зависело от тишины. — Триста семьдесят два системных дня официальных предложений, шестнадцать раундов «последнего шанса», четыре независимые медиаторские миссии… и ноль сдвигов. Поздравляю, господин Шнайдер. Даже по вашим меркам это впечатляющий рекорд непробиваемости. Алмаз вновь подал голос, и по размеренным, неторопливым шагам было ясно — он медленно обходит кабинет, осматривая пространство. В его движениях не чувствовалось спешки; напротив, в них читалась выверенная осторожность и привычка замечать детали. Чтобы не утонуть в собственном страхе, она заставила себя сосредоточиться на звуках. Если уж судьба загнала её под стол, то, возможно, не без причины. Вдруг в их разговоре прозвучит что-то действительно важное? Что-то секретное, ценное — то, ради чего стоило рискнуть всем. — Спасибо. Я старался… не смеяться. Особенно в тот момент, когда вы в очередной «последний шанс» запихнули набор открыток. Ой, простите, «пакет обновленных предложений». И личное письмо от ваших ребят с подписью «надеемся на светлое совместное будущее». Голос Шнайдера звучал уверенно, с лёгкой насмешкой, будто перед ним стоял не эманатор во плоти и человек на несколько сотен лет старше, а равный собеседник. В его интонациях не было ни благоговения, ни осторожности — лишь привычная резкость и скрытая провокация. Удивительно. Возможно, одинаковый ранг сделал своё дело. В глазах Освальдо Алмаз больше не был фигурой почти мифической — теперь он всего лишь конкурент. Равный по положению, равный по влиянию. А значит, не бог, а соперник. Продолжая вслушиваться в диалог, она позволила себе крошечную долю расслабления — едва заметную, но, как оказалось, роковую. Тело неясно дёрнулось в тесном пространстве, и локоть глухо ударился о внутренний угол стола. В глазах мгновенно потемнело от ужаса, несмотря на то, что звук был тихим — почти ничтожным. Но в этой напряжённой тишине даже такой стук прозвучал оглушительно. Диалог оборвался. В кабинете повисло плотное, тяжёлое молчание. Алмаз, с едва заметным презрением оглядывающий стол, заваленный разбросанными вещами, проигнорировал очередную колкость Шнайдера — момент для не менее искромётного ответа, по его мнению, был уже упущен. Возможно, Освальдо даже не удосужился создать хотя бы видимость порядка перед встречей. Вот и проявление уважения к другому главе отдела, — холодно отметил он про себя. Неудивительно, что здесь всё падает и грохочет, прерывая разговор. — Знаете, я долго думал, как это сформулировать, чтобы не выглядело… слишком непрофессионально. Остановился на формулировке «временная передача оперативного контроля». Довольно гладко, правда? — продолжая разговор, Алмаз приблизился к столу и провёл кончиками пальцев в перчатках по разбросанным документам. Бумаги тихо зашуршали под его прикосновением, а взгляд медленно, даже лениво скользил по строкам, выхватывая нужные детали. В его голосе не звучало ни тени эмоций — ни раздражения, ни, очевидно, одобрения. Лишь ровная, выверенная интонация человека, привыкшего держать дистанцию. И всё же эта холодность не исключала профессиональной манерности: каждое слово было отточено, каждое замечание — сформулировано безупречно. — О, да просто заслушаешься. Почти как «мы временно признаём, что у нас ничего не вышло, поэтому просим вас, плохие мальчики, пойти и сделать грязную работу». Очень элегантно, господин Алмаз. Прямо ваш стиль.  Голос Шнайдера, напротив, резко контрастировал с его тоном. Каждое слово сочилось насмешливым ядом, и, просто слыша эту интонацию, она без труда представляла, как он широко и злобно ухмыляется, словно получает удовольствие от самого факта разговора. Алмаз говорил холодно и сухо — Шнайдер отвечал с ленивой издёвкой, будто проверяя, насколько далеко может зайти. Но что, собственно, происходило? О чём шла речь? В их репликах проскользнули намёки на какую-то «грязную работу» — формулировка слишком расплывчатая, чтобы быть случайной. Контракты? Ликвидации? Давление на внешние фракции? Она напрягла слух, стараясь уловить каждую деталь. Слова были завуалированы, обтекаемы, но под ними чувствовалось нечто большее. Такова уж привычка дипломатов — говорить двусмысленно, аккуратно, расплывчато. Ни одного прямого утверждения, ни одного слова, которое нельзя было бы при необходимости переиначить. Каждая фраза — с двойным дном, каждый намёк — с запасным выходом. Всегда оставлять себе пространство для манёвра. Всегда держать туз в рукаве. Наверное, иначе в их мире просто не выжить. — Я мог бы написать честнее. «Департамент стратегических инвестиций исчерпал все невоенные варианты и вынужден передать вопрос в руки людей, для которых слово «переговоры» звучит как оскорбление». Но решил вас не смущать. Но я пощадил ваше самолюбие. В конце концов, в моем кругу не принято марать руки, а вы, кажется, уже давно принимаете в крови ванны. — Алмаз поднял взгляд и метнул в собеседника острый, исполненный холодного презрения взор, на что глава отдела развития маркетинга лишь усмехнулся.  — Как мило. Вы всё ещё пытаетесь сохранить лицо даже в момент, когда отдаёте мне ключи от планеты. Это почти трогательно.  — Лицо я сохраню. А вот совесть… скажем так, я предпочитаю спать спокойно, зная, что хотя бы попытался. А вы, герой радикальных решений, попробуйте уснуть без угрызений, если они у вас вообще есть. И пожалуйста, не разнесите полконтинента в первый же день. Там ещё мои люди сидят, те самые, которым письма писали. О чём, да простит её Лань, вообще идёт речь? Неужели это именно то, о чём она боится даже подумать? Мысль вспыхнула внезапно — резкая, обжигающая — и она поспешно попыталась её отогнать. Нет. Этого не может быть. Или… всё-таки может? — Не волнуйтесь. Я оставлю им ровно столько, чтобы они потом твоих дипломатов добрым словом вспоминали. Не удивлен, что ты не справился. Но я, так и быть, все улажу. В груди разливалось неприятное, вязкое чувство — горечь, оседающая где-то под рёбрами. Разочарование? Отвращение? Она не могла распознать этот привкус, как не могла ухватить и саму мысль, что обрушивалась на неё тяжёлыми, беспорядочными волнами. Сознание словно захлёстывало штормом: обрывки догадок, смутные предположения, пугающие выводы.  Поток осознания оборвался, когда Шнайдер обошёл стол с другой стороны. В поле зрения показались его ноги — совсем близко, пугающе близко. Он, похоже, перебирал груду бумаг, разыскивая нужную папку: листы тихо шуршали, сдвигались, падали обратно неровной стопкой. На краях глаз выступила влага — не то слёзы, не то просто предательская сырость от сковавшего страха. Его внимание всё ещё было занято разговором и документами, которые он, судя по всему, собирался подписать. Но достаточно одного неловкого движения, одного наклона вперёд, и тогда расстояние между ними исчезнет. Эоны… о каком тут вообще расстоянии можно говорить? Между ними — всего лишь жалкий кусок дорого и отполированного дерева. Лишь пара неловких движений и всё, что она так долго скрывала, окажется раскрыто. Всё закончится в мгновение! Она почувствовала лёгкий, но отчётливый удар по поверхности стола — что-то шлёпнулось, заставив её невольно вздрогнуть. Судя по положению и звуку, это была именно та папка, которую он искал. — Надеюсь, я не пожалею об этом. Посмотрим. — Алмаз прищурился, и в разрезах глаз холодно сверкнули его бриллиантовые радужки. Он медленно поднёс руку к подбородку, будто погружаясь в размышления. Тонкие пальцы, затянутые в перчатку, коснулись линии челюсти, несколько прядей аккуратно уложенных волос мягко соскользнули на лицо, обрамляя изысканные, почти холодно-скульптурные черты. Взгляд его опустился к папке. — Я обозначил котировки: пятьдесят пять на сорок пять. Я оставил своему отделу чуть больше, потому что именно мои люди последние больше года держали дипломатический фасад и не давали Совету директоров объявить нас банкротами по этой директиве. Считаю это справедливой компенсацией за моральный ущерб. — Пятьдесят пять на сорок пять… после того, как я потрачу ближайшие шесть-девять месяцев на то, чтобы сделать из этой планеты что-то большее, чем радиоактивный заповедник упрямцев? Вы всегда так щедры, господин Ланор? Освальдо нахмурил брови, но складка между ними больше походила на насмешливую, самодовольную гримасу, чем на настоящее недовольство. Судя по всему, происходящее его вполне устраивало — но возможность поддеть соперника он, разумеется, упускать не собирался. Сложив руки на груди, он несколько мгновений изучал Алмаза, словно оценивая произведённый эффект, а затем вдруг резко опрокинулся на своё кресло. Спинка тихо скрипнула под его весом, когда он лениво закинул ногу на ногу, устраиваясь так, будто находился у себя дома и вовсе не собирался торопиться с разговором. От этого неожиданного движения она невольно вздрогнула. По виску медленно скатилась тонкая дорожка пота, такая холодная и липкая. Сердце снова сорвалось в бешеный ритм, так громко отдаваясь в ушах, что казалось — его должны услышать оба мужчины. Вот сейчас… Вот ещё одно движение, и он обязательно, обязательно заметит! — Я щедрый к тем, кто умеет превращать кровь в квартальные отчёты. А вы, судя по прошлым кейсам, умеете. Поэтому и пятьдесят пять, как бы мне не хотелось это признавать. Если бы я думал, что вы провалитесь — написал бы шестьдесят на сорок. Она наблюдала за его прерывистыми, почти лениво-резкими движениями, которые было трудно предугадать. Каждый раз, когда кресло тихо поскрипывало под его весом или нога меняла положение, её сердце болезненно сжималось, готовое в любой момент сорваться в новый приступ паники. К счастью, из-за того, что Шнайдер слегка откатился назад вместе с креслом, ей, слава Лани, не пришлось буквально упираться взглядом в его ноги. Раньше между ними оставалось слишком опасное расстояние — одно неосторожное движение, и он мог бы заметить что-то лишнее. Теперь же она видела лишь край его дорогих, идеально сидящих брюк, натянутых так ровно, будто каждая складка была выверена до миллиметра. Отполированные ботинки едва заметно блеснули, когда он небрежно закинул ногу на ногу, носок чуть взвился вверх.  Почему-то в голову начали лезть совершенно нелепые, почти постыдные мысли. Похоже, из-за перенапряжения разум просто пытался ухватиться за любой защитный механизм, лишь бы не утонуть в страхе. Само положение, в котором она оказалась — спрятанная под столом, прямо у ног ничего не подозревающего мужчины, — вдруг напомнило ей избитые, вульгарные сюжеты из дешёвых развлекательных видео. Мысль была настолько неуместной и абсурдной, что ей захотелось то ли нервно рассмеяться, то ли зажмуриться от стыда. Она тут же мысленно одёрнула себя. Сейчас было не время для подобной чепухи. — Сочту за комплимент. Правда, шестьдесят на сорок было бы слишком честно. — руки Освальдо изящно скользнули по лежащей перед ним папке, раскрывая её и перелистывая ворох шуршащих страниц, исписанных чернилами: условия договора, пункты контракта… и пустая строка для подписи.  — А честность, как мы оба знаем, плохо смотрится в презентациях для акционеров. — палец опустился к пустому бланку, на мгновение замерев, словно указывая место для подписи. — Сорок пять — это уже почти признание, что без меня вы бы просто продолжали слать им открытки до тех пор, пока они не начнут их жечь для обогрева. — Зато «открытки» не оставляют воронок, видимых из космоса. Но я не спорю — ваш подход быстрее монетизируется, а я не могу потратить ещё больше времени.  Поэтому и соглашение, а временное лидерство ваше. Результаты — наши. Поровну… почти. — «Почти» — это красивое слово. Именно оно позволяет мне спать спокойно, зная, что через год я буду объяснять совету, почему мои сорок пять процентов выглядят как шестьдесят. — взгляд Шнайдера стал хитро прищуренным; он слегка наклонил голову набок и, почти мечтательно, растягивал слоги. — А вы будете впаривать, почему ваши пятьдесят пять вдруг стали сорока. — Шнайдер опустил взгляд, пронзая девушку, сидящую под столом, насквозь. Он, должно быть, попал в самое сердце: от того, что он заметил, оно забилось так сильно, что стало больно и страшно — будто вот-вот остановится. К рёбрам будто коснулись крылья бабочки, взметнувшейся в животе от тревоги — сигнала опасности.  Он выглядел так, будто утратил интерес к диалогу, так, словно давно знал о её присутствии, но не намеревался трогать её прямо сейчас. Чего он добивается? Ждёт, пока его коллега уйдёт, чтобы затем жестоко покарать? Но ведь он мог сделать это и сейчас. Теперь ей и так нечего терять… Его оценивающий взгляд скользнул по ней, и это ощущалось так, словно её раздевали одними лишь глазами. Воздух выбило из лёгких; стало душно, тесно в собственном теле. Дрожащая рука опустилась к бедру, нащупывая кобуру с оружием. — Если вы превратите этот мир в оплавленный стеклянный шар, я просто спишу это на форс-мажор, и мы оба пойдем ко дну. Но если вы явите чудо и достанете из этой грязи золотую жилу… тогда я с кристально чистой совестью заберу свои пятьдесят пять процентов, назвав это  блестящей многоуровневой стратегией «кнута после пряника». — размеренный, полный безразличия голос Алмаза звучал где-то вдалеке, доносясь так, будто она находилась глубоко под водой. Словно в этой комнате были лишь она и Освальдо, а до неё едва достигали обрывки слов. — Не верю, что произношу это вслух… но надеюсь на благоприятное сотрудничество. Поразительно, что мы вообще оказались за одним столом. — Лишь последние фразы вырвали её из оцепенения, и она отвела взгляд от глаз Освальдо, прервав зрительный контакт. Освальдо тоже выпрямился, наконец обратив внимание на собеседника, подался к столу и опёрся на него локтями. — Ах, и что бы вы без меня делали? Такими темпами я скоро окажусь в кресле совета директоров, а вы… теряете хватку, господин Алмаз. — собираясь поскорее завершить разговор, глава отдела маркетинга наконец нашёл среди горы бумаг ручку и быстро вывел размашистую подпись, после чего пододвинул документ Алмазу. Его голос соотвественно звучал спокойнее и отстранённее, словно в язвительной фразе не было цели задеть — скорее это была дань образу, которого он придерживался как его конкурент. — Ну-ну, потише. Вы так самоуверенны. Подписав этот договор, вы тоже окажетесь под прицелом. — приняв протянутые ручку и контракт, Алмаз оставил элегантную, изящную подпись, ярко контрастирующую с резким, порывистым почерком вспыльчивого главы отдела маркетинга. — Уж постарайтесь, чтобы нам обоим не влетело по полной программе. — Пф, не мешайте просто и ждите свою долю. Понимая, что ни у одного из них не осталось и тени заинтересованности в уже подписанном контракте, Алмаз поспешил завершить диалог вслед за Освальдо: — Благоприятного нам сотрудничества. — простая дежурная фраза, пропитанная холодом и показной вежливостью — лишь ради поддержания образа, хотя обоим было ясно: между ними не будет ни капли дружелюбия, даже притворного. — Благоприятного, господин Алмаз. Алмаз поспешил покинуть кабинет: дела были завершены. Но прежде чем выйти, он в последний раз обернулся. Его взгляд, исполненный презрения, как обычно, не устремился на ненавистного противника. Он скользнул вниз, к столу. Он с самого начала знал, что в помещении есть третий, лишний человек: чужое присутствие он ощущал даже за километры, сквозь стены и броню. Впрочем, ему было безразлично, кто это и с какой целью явился. Более того, окажись она одной из тех головорезов, что охотятся за Освальдо, он бы только приветствовал это — одной помехой стало бы меньше. Однако это было бы слишком просто. Кожей он ощущал напряжённую влажность в воздухе и одним лишь взглядом дал понять: он всё знает. В следующий раз Освальдо стоит лучше контролировать ситуацию, не прерывая аудиенцию подобными глупостями. Как пошло, сплошной разврат. *** Акт III. — Он уже ушёл, выходи давай. В своём обычном повелительном тоне произнёс — нет, приказал — Шнайдер, откатываясь от стола и освобождая пространство, давая ей возможность выбраться из-под тёмной столешницы. С какой безмятежной будничностью отчеканил Освальдо эти слова, словно для него подобные ситуации были чем-то совершенно обыденным. Она выползла из-под стола, неуверенно опираясь на край столешницы и смущённо отводя взгляд. Какой глупый план… На что она вообще рассчитывала? Она глубоко вдохнула, так, что воздух, словно обжигая изнутри и проникая в каждую вену, мог бы задушить. Это был решающий момент, и ей повезло: необходимо было взять себя в руки, несмотря на тяжесть тревоги и давление страха, давившего на виски. Пусть ей и страшно, но показывать нервозность было нельзя — нужно было действовать решительно и успеть в эти секунды собрать все мысли воедино.  Не желая ждать, пока она выберется сама, Освальдо привстал, взял её за руку, помогая подняться, а затем резко сократил дистанцию, усадив её на стол. Бёдра смяли разложенные бумаги; ей пришлось откинуться назад и упереться руками, чтобы не потерять равновесие и не распластаться по поверхности. — Могли бы и раньше это сделать, Шнайдер, — её голос был пропитан ядом. Она ловко выхватила из кобуры пистолет, готовая прицелиться и снести ему голову, но он никак не отреагировал. Эманатора больше не было, и ей стало нечего терять — и нечего бояться. Впрочем, возможно, это был всего лишь стресс, лишивший её способности мыслить рационально. Зря он не прервал аудиенцию раньше, не разоблачил её сразу: теперь он остался один. Но у этого хамелеона наверняка припрятаны козыри в рукаве, раз он сохраняет такое спокойствие. — Всего лишь хотел насладиться твоим испуганным личиком. И как ты только до этого додумалась? — Освальдо, хоть и не был напуган наведённым на него дулом, всё же отстранился. В его глазах заиграли искры, а на губах появилась ухмылка. Он нарочито игриво, почти театрально поднял руки, пока не желая доводить до насилия. — И что же такая красавица забыла у меня под столом? Хотела подразнить ми— Он не успел договорить: она прервала его выстрелом. Пуля просвистела у самого его уха. — Я не собираюсь с вами шутить. Советую отнестись к этому серьёзно: мне ничто не помешает снести вам голову.  Сердце бешено отдавалось в висках; дрожь в руках и тягостное волнение, сжавшее живот, не отступали. Пытаясь скрыть тремор, она сильнее сжала рукоять — аж костяшки побелели. Освальдо даже не пытался изобразить страх. С его наглого лица не сходила уверенность; он выглядел так, будто происходящее его лишь забавляет — и это раздражало сильнее всего. При этом он, похоже, вовсе не собирался предпринимать каких-либо мер. — Вот как? Тогда почему у тебя так дрожат руки? Я всего лишь задал вопрос. Возможно, если мы договоримся, я смогу тебе помочь. Подумай об этом. Конечно, он заговорил о «сотрудничестве», а на деле при первой же возможности воткнёт нож в спину. Он так старательно играл роль «дипломата», будто не был по локоть в крови. Она видела его насквозь: чувствовала ложь, понимала, что скрывается за показной личиной. Его слова казались пропитанными ядом. Ядом, к которому у неё уже выработался иммунитет. — Меня это не интересует. Я не стану сотрудничать с моральными уродами, которые устраивают геноциды и ломают судьбы невинных людей. Таким, как вы, нет оправдания. Освальдо сократил дистанцию, сделал пару медленных, осторожных шагов вперёд, не отводя взгляда от дрожащего ствола: — Даже так? Значит, ты пришла, чтобы убить меня? Отомстить за эти жалкие души, как ты сказала, «невинных людей»? — Я не опускаюсь до бессмысленного кровопролития. Но если вы не скажете, где находится папка с информацией о проекте «***», не сомневайтесь: я прикончу вас прямо в этом кабинете. — Так вот чего ты добиваешься… Понятно. — Освальдо отстранился и направился к опустевшим полкам, бросая мимолётные взгляды на поваленные фигурки и сувениры, которые он так любил коллекционировать. Он всё ещё находился на прицеле, потому двигался непривычно медленно и плавно. — Знаешь, я даже соглашусь: не стоит опускаться до бессмысленного кровопролития. Но и просто так отдавать документы я не намерен. — он замер на месте, сделав задумчивый вид, а затем произнёс: — Как насчёт сделки? Он повернулся к ней; его рука коснулась одной из нетронутых папок. Похоже, это было то самое. — Сделки? Не забывайте, вы всё ещё под прицелом. Вряд ли в таком положении вы можете диктовать условия. — Ты сама сказала, что лишняя кровь ни к чему. Уверен, мы сможем договориться. В конце концов, я бизнесмен — и умею предлагать выгодные сделки. Она замялась; взгляд опустился на папку. Искушение было велико. Она не планировала убивать его — возможно, и правда лучше просто договориться, понадеявшись, что сделка окажется простой. Хотя соглашения с такими, как он, всегда таят скрытые смыслы и опасность. В любом случае, если договориться не удастся, придётся прибегнуть к радикальным мерам. — …Ладно. Можем попробовать. Но имейте в виду: если вы попытаетесь выкинуть что-нибудь, никакие сделки вас не спасут. Его лицо озарила, казалось бы, искренняя улыбка. Он вытащил папку и небрежно опустил её на стол рядом с прежним контрактом о сотрудничестве с главой отдела стратегических инвестиций. — Ох, не переживай так, красавица. Я попрошу совсем немного. Взамен на эти документы ты просто ответишь на несколько моих вопросов. Пустяки, правда? Она опустила оружие, приняв задумчивое выражение лица. — Вопросов? О чём вы хотите спросить? — Мне интересно понять твои мотивы. Но уже в следующую секунду его сменило искреннее удивление. Её мотивы? Она была уверена, что он станет расспрашивать о том, как и с чьей помощью она сюда пробралась, зачем пришла — но никак не о личных мотивах. — Зачем? — Понимаешь, я примерно представляю, что думаешь ты — и вообще все, кто охотится за мной. Вы считаете меня чудовищем, уверены, что я заслуживаю мучительной смерти. Ведь мои руки по локоть в крови людей, чьи миры были порабощены КММ по моей указке. Но скажи мне: есть ли в этом мире хоть кто-то, кто абсолютно добр и не несёт на совести ни единого греха? Всё ясно. Он лишь пытается оправдаться, очистить своё имя, переубедить — промыть ей мозги. До чего же он гнилой. Ей не хотелось его слушать; она снова подняла пистолет, направив его прямо ему в лицо. Она понимала, что за эти слова, возможно, скоро придётся расплатиться — но теперь они уже лились с её уст без остановки. — Я понимаю, к чему вы клоните. Вам меня не обмануть. Да, никто не идеален — но это не оправдание. Нужно хотя бы стремиться принимать решения, которые не ведут к разрушению. Посмотрите на Алмаза: он занимает такое же положение, но старается решать всё мирно — и у него это получается. А такие, как вы, — это гниль, которую необходимо вырезать. КММ была бы куда лучше без таких людей у власти. Улыбка Освальдо слегка померкла, став натянутой, будто осевшим осадком. Он никак не отреагировал на направленное на него дуло. Его голос приобрёл непривычную серьёзность: от прежнего тона, с которым он говорил с Алмазом, не осталось и следа. Казалось, это была его уязвимая тема. С него словно спала маска — вместе с пламенной искрой в глазах, блестящей улыбкой и манерностью жестов. — Ох, как же многого ты не знаешь… Позволь объяснить, о чём я только что договаривался с Алмазом. Это контракт о передаче мне руководства проектом. Догадываешься, почему? — он жестом руки указал на всё ещё раскрытую папку с недавно подписанным контрактом. —  Алмаз, как бы ни старался жалко минимизировать ущерб — скажем, при колонизации планет, — всё равно, как и любой в этой корпорации, не гнушается радикальными методами. Знаешь, сколько планет было порабощено по его воле? За эти десять янтарных эр число жертв от его решений не поддаётся счёту — и, поверь, их куда больше, чем у меня. Вот и неприятная тема. Оправданные, но разочаровывающие ожидания подтвердились. На языке вновь проступил горький привкус, а в груди появилось неприятное жжение. Разочарование — вот оно. Ей хотелось до конца отрицать недобросовестность главы отдела стратегических инвестиций, но… это ведь была правда, пусть и частично? Или он просто пытается заставить её сомневаться? Нет уж. Однако Освальдо уже заметил в её глазах посеянные им семена сомнений и потому продолжил: — Поверь, я никогда не иду на напрасные жертвы. Как последовательница Охоты, ты наверняка собрала обо мне достаточно информации — и о случаях с Арган-Апачи и Сигонией тебе должно быть известно. Ох, сколько времени на это ушло… — Шнайдер отвёл взгляд, словно перед его глазами вспыхивали фрагменты прошлого. Затем он подошёл к одному из шкафчиков, чтобы достать пульт. Не прекращая говорить, он нажал на кнопку — и стена напротив начала раздвигаться, обнажая широкое панорамное окно с видом на весь Пир-Пойнт во всей его красе. Отсюда был ясно виден купол, защищающий планету от метеоритов после каждого удара Молота Эона Сохранения, и отчётливо просматривался сам силуэт божества. Удивительное зрелище. — Я пытался идти с ними на компромисс, но эти упрямцы не желали договариваться, и мне пришлось принять решение. Радикальные методы жестоки, но эффективны. Без них я бы не занял своё место — да и Корпорация не смогла бы выстроить столь устойчивую экономику во всей вселенной. Освальдо с каким-то задумчивым безразличием смотрел на яркие огни зданий, пролетающие космические корабли и снующих людей, занятых своими делами, — словно перед ним был муравейник, который он мог разрушить лишь одним движением руки. Но она не отводила от него взгляд, напряжённо следя за каждым его движением. Ей ужасно не нравилось то, что он собирался сделать, но почему-то его слова звучали слишком убедительно… в них хотелось верить. Вот что значит хамелеон, вот что значит дипломат, вот что значит глава отдела развития маркетинга. В КММ умеют убеждать, умеют говорить и умеют заставлять поверить. — Мы уничтожали планеты, отказавшиеся идти на компромисс и объявившие войну Корпорации, ибо они сами навлекали на себя беду. Но все эти ресурсы — материалы, деньги — идут на благие цели: развитие технологий, вселенской экономики, служение Повелителю Янтаря. — Шнайдер приблизился к окну, поднимая восхищённый взгляд к куполу, к небу, где вырисовывались могущественные очертания божества, перед которым Освальдо когда-то преклонил колени. — Для прогресса всегда требуются жертвы. Иначе ты бы не смогла пробраться на Пир-Пойнт — у тебя не было бы даже тех передовых технологий, которые позволили обойти защиту. Освальдо вновь перевёл на неё взгляд, постепенно усиливая давление. Ему хотелось убедить её, навязать свою точку зрения, словно он тщательно взрыхлял почву, готовя её к тому, чтобы вскрыть и переписать её сознание. Подчинить своей воле, заставить поддаться его мотивам. — Я не иду на напрасные жертвы — это попросту невыгодно. И я не тиран. Корпорация лишь поощряет эффективность, ведь цель неизменно ставится выше средств. Но задумайся и о себе, и о своих союзниках. Разве ты сама не проявляла жестокость? Разве они не проявляли её, массово и многоразово атакуя сотрудников КММ, которые даже не подозревают об этих проектах? Ты ведь понимаешь, что это значит — какова цена и какова расплата. Подумай об этом. Её начинала раздражать тирада Освальдо. Ей не хотелось признавать, что в чём-то он всё же прав. Она и сама убивала. Её знакомый, галактический рейнджер Бутхилл, регулярно устраивал жестокие налёты на корабли КММ — и она не могла быть уверена, что среди тех, кто попадал под его горячую руку, не было людей, никак не причастных к преступлениям Освальдо. Но Освальдо… он ведь куда хуже. — Уничтожение планет и несколько жизней — вещи несопоставимые! Шнайдер в ответ лишь мрачно прищурился; в его голосе вновь зазвучали знакомые нотки нахальства и насмешки, хотя голос по-прежнему оставался серьёзно низким и сдавленным. Он подошёл ближе; свет и блики ложились на его лицо резкими тенями. Глава бесцеремонно вторгался в её личное пространство, словно забыв, что именно он сейчас находится под угрозой. Сердце вновь заколотилось быстрее, колени предательски ослабли, и от прежней уверенности остались лишь едва уловимые отголоски. — Правда? Забавно слышать это от человека, который сам готов нажать на спуск. Тогда скажи, где проходит эта граница? Сколько жизней «достаточно мало», чтобы ты могла спать спокойно? Одна? Десять? Тысяча? Ты смотришь на числа и пытаешься найти в них мораль, но я смотрю на результат. Иногда уничтоженная планета — это цена за спасение десятков других. Иногда — за стабильность, без которой всё рухнет. — Мне надоели ваши оправдания. — голос предательски задрожал и надломился, обнажая её уязвимость. Захотелось закрыться, забиться в угол — лишь бы не слышать эту непримиримую истину. — Оправдания? — он тихо усмехнулся, не отводя взгляда. — Как удобно называть так всё, что не укладывается в твою картину мира. Я не оправдываюсь, лишь объясняю. Но, похоже, тебе проще закрыть уши, чем признать, что мир устроен сложнее, чем «чёрное» и «белое». Освальдо на мгновение замолчал, обдумывая слова, перебирая возможные формулировки в поисках той, что прозвучит наиболее точно и уместно. — Если бы не нашлось тех, кто осмелился бы испачкать руки, не было бы и КММ — мы бы так и топтались на месте. Вот в чём дело. Никто не знает, что такое подлинная доброта, а мораль — вещь субъективная. Объективна лишь эффективность. И то, что я достигаю своих целей, вовсе не определяет меня как плохого человека. В горле встал ком. И всё же семена сомнений он успел посеять — в его словах было что-то пугающе верное. Но она слишком многое поставила на этот момент… Нужно лишь ответить на его чёртовы вопросы и уйти. Плевать, что он скажет дальше. Просто сделать это. Освальдо заметил её смятение, усиливающийся дискомфорт. Она отвела взгляд, и он, решив, что диалог зашёл в тупик — а нужный эффект уже достигнут, — перевёл тему. В конце концов, его цель была иной, и он лишь частично утолил своё любопытство. — Что ж, у тебя будет достаточно времени обдумать мои слова. Ответишь на мои вопросы позже. Не переживай, я умею ждать. Он словно нарочно вывернул ситуацию так, чтобы оставить за собой возможность новой встречи. Смущение накрыло поверх тревоги. Позже… это когда? — Вы так уверены, что мы ещё встретимся. — Разумеется. У КММ глаза повсюду — не забыла? К тому же, я давно о тебе осведомлён.  Она невольно замерла. Удивление вспыхнуло слишком явно, чтобы его скрыть. Сам глава одного из ключевых отделов величайшей Корпорации… знал о ней? — Что? В груди неприятно сжалось. Это было не столько лестно, сколько тревожно. Быть замеченной таким человеком значило оказаться вплетённой в его игру задолго до того, как она сама это осознала. Освальдо на мгновение удивлённо расширил глаза, но уже в следующую секунду тихо рассмеялся. — Ты ведь не думала всерьёз, что смогла зайти так далеко сама? Что никто не обратил внимания на галактического рейнджера, нападавшего на флоты Корпорации и даже сумевшего проникнуть на Пир-Пойнт, каждый раз выходя сухим из воды? — То есть всё это время… это были вы? Я догадывалась, что такая удача не может быть случайной, но чтобы… вы? Вот оно. То самое неясное, липкое чувство, которому она всё это время не могла дать ни имени, ни формы. Теперь стало ясно, откуда оно взялось. Не удача, не везение и не случайность. Контроль. Незримый, тянущийся за ней следом, как тень, как чьё-то дыхание за спиной, которое невозможно услышать, но можно почувствовать кожей. Её вели. Осторожно, бережно, убирая острые углы, сглаживая падения, открывая нужные двери и закрывая лишние. Тщетно мнила она себя вершительницей собственной участи, каждое «выжила вопреки», все моменты, когда реальность подозрительно услужливо прогибалась, всё вдруг обесценилось, в действительности являясь лишь росчерком на чужом пергаменте. И хуже всего — волей ненавистного врага. Сквозь сжатые зубы пробивалось вязкое, тяжелое раздражение, заполняя грудную клетку изнутри. Никакой благодарности, упаси Лань, — только уязвленная, почти физически ноющая гордость. Ведь быть по-настоящему сильной — это одно. И совсем иное — внезапно осознать, что тебе просто позволили такой казаться. Хоть это и было ожидаемо, ей всё равно хотелось верить, что происходящее — её заслуга, а не чужая подачка. Не результат чьей-то воли, не расчёт Освальдо Шнайдера, из-за которого, вообще-то, все эти вылазки и свершались. — Разочарована? А я думал, ты догадаешься быстрее. — А ему всё это казалось забавным. Он лишь развёл руками и, словно ничего особенного не происходило, буднично произнёс: — В любом случае, тебе не придётся гадать, когда мы встретимся снова. Я сам свяжусь с тобой — когда ты будешь готова и когда у меня найдётся достаточно времени. Он и не думал оставлять место её мнению. Всё уже было решено задолго до этого разговора. Ведь по счетам приходится платить всегда, особенно когда дело касается КММ. Но смущало её отнюдь не это. Факт того, что он неизменно присутствовал рядом — незримый, фиксирующий каждое движение, препарирующий её суть, — не вызывал в ней трепета или признательности. Нет, это знание действовало разрушительно, оно буквально обнажало. Словно привычная броня, весь этот годами проверенный защитный скафандр, рассыпался прахом, оставляя её беззащитной под чужим, слишком пристальным, чересчур въедливым взглядом. Этот интерес не льстил самолюбию, он лишь выставлял напоказ всё сокровенное, превращая её в объект для чьего-то страстного любопытства. И от этого чувства, липкого и непрошеного, внутри всё холодело. Облечь всё недовольство в слова не получилось — колючий ком в горле не позволял. Лишь сдавленное: — Это… жутко. — Возможно. Но такова участь главы. Всё, что попадает в поле зрения КММ, рано или поздно становится известно тем, кто ею управляет. Говоря о КММ… — Освальдо отвлёкся, на мгновение переведя взгляд на часы, — боюсь, времени у меня осталось немного. Скорее бы всё это закончилось. Несмотря на смятение, она всё ещё держалась за изначальную цель — забрать документы. Подойдя ближе к столу, она сжала пальцами его край, но взгляд не опустила, продолжая смотреть прямо ему в глаза, выражая решимость. — Мне всё ещё нужны эти документы. — Забирай. — ответил без тени удивления — буднично, так, словно эти документы не стоили ровным счётом ничего. Хотя на самом деле они могли стоить ему карьеры. Но после, на мгновение задумавшись, он всё же добавил: — Впрочем… возможно, скоро они тебе и не понадобятся. Вместе с предложением обдумать всё сказанное я хотел добавить кое-что ещё: может, нам стоит поработать вместе? Скажем, ты будешь работать на меня, и мы оба извлечём из этого выгоду. — Что? Вы издеваетесь? Что ж, из всей этой встречи именно это удивило её больше всего. Однако сил даже на то, чтобы скрыть реакцию, уже не оставалось, лишь измученный, сдавленный стон сорвался с губ. Подчиняться? Ему? Не слишком ли много самомнения? Однако шутящим или саркастичным он выглядел всегда — но только не сейчас. Он опёрся на край стола, с «доброй» улыбкой, не отводя от неё взгляда. Медленно, почти изучающе, скользнул глазами по лицу, по глазам, по волосам, по облегающей форме… фиксируя каждую деталь, не упуская ни одной. — Вовсе нет. Я говорю вполне серьёзно. То, что ты сумела подобраться ко мне, несмотря на все меры предосторожности, разузнать о проектах и даже проникнуть на Пир-Пойнт, говорит о многом. Такие люди мне нужны. И, поверь, я умею достойно вознаграждать… и знаю, какую цену за это заплатить. — Вы так хотите оставить себе эти документы? — Разумеется, нет. Папка лежит прямо перед тобой — можешь даже проверить её подлинность. Я просто уверен, что нам есть о чём поговорить… и что мы можем быть полезны друг другу. Таким, как ты, не нужны деньги. Ты стремишься к цели и добиваешься её, а это ценнее любого контракта. — Я, конечно, не из отдела стратегических инвестиций… но прекрасно понимаю, во что стоит вкладываться. И ты кажешься мне лучшей инвестицией в будущее. — Я… — Знаю, что ты собираешься ответить. Но тебе не нужно говорить это сейчас. Лучше обдумай. Вне зависимости от выбора. Я вижу твоё смятение и всё такое. Тем более у меня нет времени на долгие разговоры. — Смятение… лживым змеям из КММ вроде вас только на руку. — Естественно, — спокойно отозвался он, даже не пытаясь спорить. — Я бы поступил так с любым другим, если бы моей единственной целью было просто заполучить нового сотрудника. Но мне нужен не импульсивный ответ. Мне нужен обдуманный, ведь я рассчитываю на долгосрочное сотрудничество. Освальдо мерил кабинет шагами, и каждое его слово ложилось в пространство не звуком, но выверенным, вкрадчивым давлением. С каждым новым предложением напряжение в воздухе становилось плотнее, а её смущение — заметнее, и всё происходящее начинало походить слишком к откровенный флирт. У самого порога, когда встреча уже готова была придти к логичному заключению, он замер. Краткая пауза — и Освальдо обернулся, чтобы напоследок коснуться её взглядом, в котором любопытство исследователя мешалось с пугающе уверенной, обнажённой заинтересованностью. Голос его дрогнул, уходя в низкие, глухие регистры, а в самой глубине зрачков на мгновение вспыхнули и погасли едва уловимые, острые искры. — Но также я рассчитываю, что к нашей следующей встрече услышу хорошие новости, — добавил он. — И буду рад увидеть тебя вновь здесь… уже в ином статусе. На моём столе. И прежде чем она успела ответить, он исчез, оставив после себя лишь резкий сквозняк и внезапную, оглушительную тишину. Эта пауза — почти милосердная после всего шторма — окутала её, словно саван. На столе сиротливо белела папка: бумажный трофей, выкупленный ценой её сожженных нервов. Она запретила себе препарировать его последние слова, искать в них скрытые смыслы или двойное дно. Не сегодня. А лучше — в какой-нибудь бесконечно далекой жизни. Он исчез так же резко, как и появился. Вот и весь Освальдо Шнайдер. Но одно она выжгла в сознании четко: она не станет очередной пешкой в его руках. Это значило бы играть с огнем, где на кону не только страх за собственную жизнь, но и нечто куда более сокровенное и хрупкое. Риск обжечься был слишком велик, а пламя — слишком манящим. И подчиняться ему она тем более не собиралась. Пусть он прав. Пусть каждая капля её страданий — лишь честная монета в уплату старых долгов. Теперь это не имело значения. У неё появилась личная причина — черная, пульсирующая жажда Разрушения, выходящая далеко за рамки желания уничтожения чужой карьеры. Она жаждала уничтожить его самого, до последнего атома его гордости. В их следующую встречу она не просто заберёт долг. Она вырвет то, что приросло к его сердцу плотнее всего. Осталось лишь одно: переиграть гроссмейстера на его же поле. Однако мысль о том, как она сотрёт с его лица эту невыносимую, нахальную ухмылку, заставляла кровь закипать. Она уже видела его в своих мечтах: беззащитным, обнажённым в своем крахе, по-настоящему жалким. Этот образ стал её топливом, её единственной истинной мотивацией. Пусть это станет её негласным обетом. И это обещание она сдержит — любой ценой.