Погибнуть от клинка

Ичиго не был создан, чтобы тихо умереть, уткнувшись в подушки. Старик, испускающий дух в окружении семьи в больничной палате после долгой прожитой жизни, всегда казался ему лишь долгим, медленным увяданием. Годы, пока собственное тело подводит тебя. Десятилетия в заточении в одном и том же месте, с одними и теми же людьми. Стремительный бег мира, проносящегося мимо тебя со скоростью строгого следования правилам и достижения ровным счетом ничего. Это было не для него. Наблюдая за тем, как исчезают последние клочья Яхве, оставляя воздух чистым, Ичиго ощущал дрожь в конечностях, боль в ступнях и груди там, где вонзались клинки. Он бы легко всё это пережил. Но утечка его реяцу — скрытая от всех тем, что она всегда лилась из него, как из открытого крана — теперь стала стремительнее, чем когда-либо. Слишком быстро, чтобы рост и мастерство могли компенсировать. Ичиго мерил это своим замедляющимся дыханием и точно знал, сколько времени у него осталось до того момента, как он вновь станет таким же бессильным, как в те семнадцать месяцев. Клинок, которым Рукия пронзила его тогда, лишь вернул ему реяцу, зажег его душу, чтобы он мог сделать её своей, раскрыл его чуть шире, чтобы его собственная сила снова запульсировала, как свежая кровь. Но это не исправило нанесенный ущерб. Та самая долгая жизнь и медленное удушье в Каракуре маячили впереди. Гибель в бою было путем бусидо. Путем мечников. Это был финал, которого Ичиго втайне искал годами после смерти матери ради искупления, бросаясь в каждую уличную драку, на которую его зазывали. Он мчался навстречу смерти, чтобы спасти Рукию; научился обуздывать и фокусировать её, чтобы спасти всех остальных; и каким-то образом научился хотеть жить как раз в тот момент, когда все его новообретенные причины для этого были вырваны с корнем. Не так давно он проснулся бессильным и победителем, и в тот миг, когда остался один, он посмотрел на свои руки — слишком пустые и слишком полные крови — и подумал об Айзене, пожелав, чтобы победа не означала выживание. Теперь он снова победил, и снова он зашел слишком далеко, приложил слишком много усилий. Слишком много для хрупкого баланса, который он изо всех сил старался поддерживать. Он перешел черту невозврата, и его сила утечет после битвы, подобно отливу, утягивающему цунами обратно в море, оставляя берег, которого она коснулась, сохнуть и больше никогда не чувствовать океана. У него было пара часов, в лучшем случае. Ичиго медленно повернулся и взглянул на Айзена. Рука того исчезла, лицо было испачкано тонким слоем грязи — смеси пыли и пота от запредельного напряжения. Однако дыра в его груди стремительно затягивалась, и Ичиго чувствовал его суть: Айзену было достаточно одной мысли, чтобы снова стать целым, если бы он того пожелал. — Я — клинок, — мягко произнес Ичиго, ни к кому конкретно не обращаясь, но голова Айзена дернулась в его сторону, а глаз расширился. Ичиго выждал долю секунды, чтобы Айзен успел подготовиться, и впечатался в него. Разница была разительной. Сражение с Яхве было рутиной, обязанностью. Это же было похоже на полет. Танец, который толкал их обоих к вершинам мастерства, пока они наступали всё яростнее, всё жестче. Радостная, освобождающая битва, вкус которой он подзабыл со времен боя с Бьякуей. Ничто и никогда не сравнится с тем накалом на холме Сокьёку. В тот день он переродился в крови и чести. Впервые познал чистую радость победного боя. Не просто столкновение клинков, но встречу сердец, скованных воедино. Он победил. Он изменил сердце и разум Бьякуи, заставил его склониться в поражении — и победил. Казалось правильным умереть с сердцем, полным подобного светлого, ликующего торжества. Он взмахнул клинком, и материал, заменявший кожаные ремни на плечах Айзена, ослаб. Ичиго подставил под удар свои ребра ради шанса зацепить пряжку коротким лезвием Зангецу и рвануть её, тем же движением прочертив линию глубокой раны. Брызги крови ударили в землю, напоминая полотно современного искусства; они разошлись, чтобы тут же сойтись вновь. В нем не было ничего от солнца, что тихо заходит за пелену серых туч и проливного дождя. Он будет гореть ярко и славно до самого конца. Айзен не менялся по мере того, как их бой ускорялся — не совсем так, как когда-то Бьякуя, — но он услышал и понял послание в ритме битвы так же ясно, как и Ичиго. Темп сменился. Айзен перестал так часто отступать. Начал давить. Ичиго оскалился сквозь окровавленные зубы и приналег сильнее, быстрее; тела и клинки кружились в воздухе, пока не впивались в плоть или не встречали отпор. Айзен был сильнее, чем он помнил — впрочем, раньше им так и не довелось сразиться как следует. Спокойный, расчетливый, Айзен орудовал кидо, клинком и грубой, яростной реяцу с такой точностью и беспощадностью, что Ичиго приходилось крутиться волчком, уклоняясь, контратакуя и взывая к собственной мощи, чтобы сокрушить его в ответ. Где-то на грани сознания он ощущал, как в нем полыхает реяцу, наполняя его, пульсируя под кожей, будто он был не из плоти и костей, а из стекла, до краев залитого огнем. Бело-золотые духи пламени вырывались из него кольцами, плавя и сжигая всё, чего касались — кроме Айзена. Тот протянул руку к одному из всполохов, словно к нежному солнечному лучу, и странная улыбка осветила его лицо. Всё закончилось патом — титаническим столкновением, в котором они замерли друг против друга над скрещенными клинками. Грохот их последнего удара разносился ударной волной, рушащей здания. Когда он начал рассыпаться белым пеплом, Ичиго улыбнулся. — Теперь тебя никто не остановит, — сказал он. Он не просил о мщении, но в глазах Айзена всё равно вспыхнуло понимание. Его могли исцелить. Ущерб можно было исправить. Он провел месяцы во дворцах пяти самых могущественных шинигами, ставших великими благодаря инновациям в лечении, сохранении жизни и изменении самой ткани вселенной. Они решили его не чинить. Он думал, что смирился с этим, но… То, что все путы Айзена оказались перерезаны, не было случайностью. — Нет. Не остановят. Ичиго не успел подобрать название для выражения лица Айзена прежде, чем исчез навсегда.