Амнезия

***

      – Ну дебилы, блять.       Раннее утро в Петербурге было бы более добрым, если бы Малинин сейчас лежал в своей постели и видел бы десятый сон. Вместо этого он стоит за мусорным баком какого-то стрип-клуба на Думской и с удивлением смотрит на два открытых чемодана, от которых смрад стоит на всю улицу. Внутри, вопреки пугающим показаниям какой-то девушки, что слёзно клялась, якобы на её глазах убили и расчленили молодого парня, разобранный по частям… манекен. Пластиковые руки, ноги, части торса выглядывают из чемоданов и заставляют оперативников выпускать пар из носа. Кто угодно сейчас мечтал бы досыпать оставшиеся два часа до начала смены в своей кровати, а не становится жертвой неудачного пранка каких-то уникумов. Илья же просто рад, что взору не предстала очередная неприятная картина из чужих кишков, крови и вывернутых костей.       Он никогда не хотел работать в «убойном» отделе. По правде говоря, он в принципе сомневался, что хотел быть стражем правопорядка. Учиться на юридическом факультете было весело, когда рядом были друзья, которые, в общем-то, и заманили его на кафедру уголовного права. Малинину тогда казалось, что работа в органах — как в сериалах, интересная и захватывающая, с пончиками и кофе. На деле его первые годы в роли оперативника были наполнены бесполезной рутиной, нескончаемыми бумажками и отчётами. В отделе по борьбе с экономическими преступлениями ему нравилось гораздо больше, потому что делать там, по сути, было нечего, а редкие выезды на обыски превращали его работу в структуре в настоящую комедию. Возможно, приятнее было работать ещё и из-за Владика, оперуполномоченного из его старого отдела, в которого периодически вселялся Федя из «Кухни», из-за чего Илья нередко рвал живот от смеха. Однако мир жесток, и стоило Малинину пару раз появится не в то время и не в том месте, так все вокруг поверили, якобы он выдающийся сотрудник, который подходит для работы в уголовном розыске. Умозаключение это было весьма странным, поскольку Илья даже вид крови на дух не переносит, что уж говорить о трупах. Тем не менее, он всё ещё здесь, и его всё ещё не уволили, хотя кое-кто периодически предпринимал попытки это сделать.       – Вы смеетесь что ли?       Гробовую тишину, что повисла в круге сотрудников в форме, нарушил заносчивый следователь. У Петра Олеговича в структуре репутация была весьма неоднозначная, которую за закрытыми дверями можно было бы описать кротким, но ёмким словом «гандон». Дотошный, иногда грубый, иногда напирающий Гуменник представлял собой врага номер один для всех тех оперов, которые больше всего в своей работе любили часть с ежедневным плеванием в потолок и попиванием кофе из автоматов. Пётр, может быть, пусть был и не самым компанейским, свойским человеком, зато следователем был, сука, хорошим. С его приходом процент раскрываемости преступлений взлетел до каких-то невероятных показателей, что не могло не злить определённый круг людей.       – А ты чё тут забыл? – режет Женя в ответ на выпад следователя. – Ещё и в гражданке припёрся.       На лице Гуменника не дрогнул даже мускул. В лучах рассветного солнца его распущенные, почти чёрные волосы, за которые он получил уже немало прозвищ от коллег, отливали то ли металлически-рыжим, то ли тёмно-шоколадным. Из-под чёрного пальто и белой, наспех застёгнутой рубашки, виднелся свежий, почти алый засос на ключице.       – Простите, что оторвали Вас от дел, уважаемый Пётр Олегович, – с насмешкой бросает Алексей Константинович, руководитель оперативной группы. – Можете ехать… куда вы там ехали, – Он взглядом заставляет сотрудников сосредоточить своё внимание не на неудавшемся преступлении, а на следах личной жизни Гуменника.       – А вы, я погляжу, сегодня в ударе, – вздыхает Пётр. – Вот бы вы работали с таким же рвением.       Илья лишь взгляд в чемоданы тупит. Надо же, дежурные подняли из-за этого столько шума.       – Ладно, – смеётся Алексей. – Романыч, прибери тут всё, и отчёт подготовь, – бросает он, а Малинин лишь стыдливо кивает и принимается за чемоданы.       – Алексей Константинович, – встревает Гуменник. – Отдайте его мне на часик, мне в отдел надо.       – А ты без машины что ли? – хмыкает он.       Лицо Петра искажается в неестественной гримасе в попытках избежать язвительного комментария.       – Без.       – А Женю я куда дену?       – Ну вот пусть Евгений Станиславович тут все доделает, – выпаливает Пётр. – А Илья Романович меня подбросит.       Алексей смотрит на него некоторое время, в попытках раскусить план хитрого следователя, но в итоге сдаётся.       – Бери. Но чтобы отчёт до двух был у меня на столе, – говорит он, после чего разворачивается и уходит к своему автомобилю.       На лице у Ильи же растекается неподдельная улыбка. Слава Богу он не будет заниматься грязной работой хоть один бренный день своей жизни, и спокойненько повезёт Гуменника по его супер-крутым следовательским делам. Какая благодать! Малинин резво, чуть ли не вприпрыжку скачет к своей служебной машине, пока Пётр устало плетётся за ним.       – И вот что ты позволяешь ему так с собой разговаривать? – Взрывается Пётр, как только дверь автомобиля захлопывается.       – И тебе привет, – обескураженно говорит Илья. – Такой ты умник. У меня как будто выбор есть.       Выбора у него, конечно же, не было. Только попробуй он перечить начальнику, вылетел бы из отдела, как пробка из бутылки. У него с Алексеем и так свои счёты, новых прецедентов подавать ну никак не стоит.       – Бесит он меня, – говорит Пётр, пристёгивая ремень безопасности.       – Он к тебе тоже тёплых чувств не питает, – отвечает Малинин, попутно запуская двигатель.       По правде говоря, только Бог знает, какими словами руководитель оперативной группы называл Гуменника за закрытыми дверьми. И мразь, и тварь, и пидор стали постоянными спутниками Петра в его психологическом портрете, любезно составленном Алексеем. У того, на самом деле, не было каких-то весомых и объективных причин ненавидеть Гуменника. Разве что из-за того, что Пётр бодрым шагом взбирался по карьерной лестнице, и уже в свои двадцать девять достиг гораздо большего, чем Алексей в свои сорок пять. Гуменник был поистине гениальным следователем, неким отполированным винтиком во всём этом прогнившем, заржавевшем механизме. Он был мозгом следствия, со своими особенными навыками и талантами, и справлялся со своей работой действительно хорошо, от чего не раз удостаивался похвалы от вышестоящих лиц. Аристократичный внешне и закаленный, как сталь, внутренне, он заставлял всех говорить о себе, пусть и не в самом позитивном ключе. И это не могло не расстраивать. Безусловно, с такой службой, как у Петра, тяжело оставаться хорошим человеком. И на работе он таким и был – холодным, язвительным, эдаким «плохим копом» из американских сериалов, от чьего присутствия вздрагивают все персонажи.       Рядом с ним Илья же чувствовал себя тупым копом. Потому что у Петра была цель, было призвание и желание бороться с преступностью, и он был готов на всё, лишь бы своей цели достичь, даже если это обрекает на плохие отношения с коллективом и вечные муки совести. Малинин же, напротив, таким даром был обделён. Желание бороться с преступностью угасло ещё на втором курсе юрфака, а законов в своей жизни, если уж говорить откровенно, он понарушал предостаточно.       – Какой же он уёбок, – разрезает тишину салона Илья. Утреннее солнце приятно щекочет по румяным щекам, пока новенькая «Лада» несётся по улицам города. Чёрт, а ведь кому-то достались Китайцы, а не эта развалюха на колесах. – Я их, сука, всех ненавижу.       – Так уволься, – буднично отвечает Пётр. – Ты мне уже какой день этим мозги компостируешь, – из стерео-системы авто доносится какой-то трек московского рэпера Фараона.       – Слышишь, умник, – скалится блондин. – Ты сам, блять, знаешь, почему это не так просто, а ещё поздпёздываешь мне тут.       «Просто уйти» было действительно невозможно. Отец Ильи, Роман, в своё время подключил не мало своих связей, чтобы сын занял хорошее, удобное место в системе. Некоторая влажная мечта о своём человеке в органах, помноженная на два юношеским раздолбайством Ильи, в итоге нашла свою реализацию в структуре, чем Скорняков страшно гордился. Уйти означало предать отца, предать его мечты и страшно опозорить его перед соратниками. Да и в свои двадцать семь, что по меркам русских было уже начавшейся старостью, ему казалось, что места получше он себе не найдет.       – Мата поменьше, – выгибая левую бровь, говорит Пётр. – И дерьмо это своё выключи.       Илья послушно жмёт на «плэй». Отношения у них с Петром с самого начала не задались. Гуменник, вероятно, считал, что Илья – абсолютно бесполезный, ничего не смыслящий сотрудник, коих в структуре сотни сотен. Однако со временем Малинину всё же удалось найти подход к заносчивому следователю, получилось предугадывать и понимать с полуслова, чего тот от него хочет. Порой Пётр вообще открывался для него с новой, удивительной и неожиданной стороны, обнажая свою нежную, в каких-то местах даже ранимую и очень эмпатичную душу. Когда он с придыханием говорил о своём увлечении музыкой, когда делился мечтами о карьере, мыслями о бренности бытия, тревогой за родных людей. Вне формы Гуменник был славным, добродушным парнем, что умеет и выслушать, и поддержать, и из какой-нибудь передряги не шибко умных друзей Ильи вытащить. Ему нравилось болтаться без дела по ночному Петербургу, наслаждаясь влажным воздухом, что нёсся с залива, пробовать модные напитки в не менее модных кофейнях, и странно одеваться, смешивая разные стили в одежде. Пётр уверенно называл это «эклектикой», и у Ильи это не могло не вызывать улыбку. А, ещё Петру очень нравилось, когда его душили во время секса.       – Ты когда яйца себе отрастишь, чтобы папе «нет» сказать, тогда и поговорим, – бросает Гуменник, захлопывая дверь автомобиля.       «Пошёл ты нахуй, козёл» хотелось сказать в пустоту Илье ровно так же, как хотелось сказать: «Ты прав, извини». Отношения между ними были и правда донельзя странными, другого слова просто не подберёшь. Как по-другому описать взаимодействие между людьми, когда днём они то и дело кидаются друг в друга язвительными репликами, граничащими с оскорблениями, а вечером трахаются до потери пульса? Илья лениво чешет плечо, вчерашний укус на котором уже во всю расплывается синими красками по светлой коже.       Малинин, быть может, даже и не вспомнит, когда это всё началось. Помнит лишь, как был нагло прижат следователем в оружейной, пока дежурный отвлёкся на заполнение журнала. Вне работы они встречались редко, раза два-три в месяц, и каждый из них метками оставался на разуме, душе и теле опера. Быть рядом с Гуменником означало испытывать бесконечные американские горки из эмоций и чувств, и Малинина, жаждущего адреналина в крови, это не могло не притягивать. Робость, присущая Илье, в магнитном поле Петра испарялась и улетучивалась, превращая Малинина в бешеное животное, что наконец нашло подходящую добычу.       Он устало плетется по длинному коридору отдела, прокручивая в голове вчерашнюю ночь. Очередное рандеву внезапно завершилось звонком начальника в пять утра, что заставил Илью подскочить с постели и, спотыкаясь о спящее тело Петра, натянуть форму и поспешно смыться на вызов. Понятно, почему он сегодня не в духе. Разбудили ни свет, ни заря, так ещё и отпинали в довесок. Мышцы бедер всё ещё приятно потягивает, а голова побаливает от не до конца выветрившегося алкоголя.       – Я тебе ещё нужен? – Илья просовывает нос в приоткрытую дверь кабинета следователя.       – По жизни ты мне, Илюша, точно нужен, – с сарказмом вздыхает Пётр, что сейчас стоит у стола с какой-то папкой в руках. – А по работе, наверное, нет, – он перелистывает очередную страницу.       Малинин лишь губами передразнивает следователя и уже хочет закрыть дверь, чтобы пойти досыпать оставшийся час до смены в комнате отдыха, как вдруг Пётр выпаливает.       – А, стой! – Он рукой приглашает опера сесть. Кабинет Гуменника совсем маленький, буквально метр на метр, где стоит два письменных стола, пару стульев и бесконечный шкаф со всякими папками. Малинин заходит, закрывая за собой дверь, и присаживается на стул рядом с Петром. – Ты мне скажи, вы когда последний раз сводку делали по открытым делам за квартал? Илья устало чешет голову. Два часа сна явно отражаются на его лице.       – Ну, неделю назад, может быть, – говорит он, мысленно надеясь, что такой ответ устроит Петра. На самом деле, сводку они делали пару месяцев назад, а значит Гуменник точно попросит сделать новую. Надо бы кому-нибудь делегировать.       – Хорошо, принесешь.       – Когда?       – Сейчас, – с удивлением смотрит Пётр. Надежда поспать часик испарилась, будто капли утренней росы в жаркий день. Делегировать не получится, так что надо по-быстрому написать самому, чтобы Гуменник не начал устраивать сцену.       – Петь, – вдруг расслабляется Малинин. – Тебя, может, домой подвести?       – Зачем?       – У тебя же выходной, – тянет Илья. – Отдохни, а то выглядишь совсем не айс.       – Кто бы говорил, – бормочет себе под нос Пётр, продолжая исследовать бумаги в папке. – Что там с запросами по камерам на Гороховой? Илья жмурится. Ну всё, теперь ему точно пиздец. Повезло ему, конечно, попасться Гуменнику под горячую руку. Он теперь останется крайним.       – У Жени надо узнать, – тихо говорит он зная, что Женя точно забыл. – Ему поручили. Пётр шумно выдыхает воздух носом.       – Ты прикалываешься?       – Петь, – устало тянет Илья. – Расслабься, я тебя прошу.       Он громко захлопывает папку и бросает её на стол. Затем подходит к окну и опуская ладони на подоконник, начинает постукивать пальцами нервную дробь.       – Что с тобой? – вдруг выглядывает из-за плеча Илья. В моменты глубоких раздумий Пётр часто уходил в себя, игнорируя всё, что происходит вокруг. Поэтому Гуменник слегка вздрагивает, когда оперуполномоченный резко появляется за спиной, будто его вовсе не было в комнате.       – Не выспался, – на удивление спокойно говорит Пётр. – Какие-то придурки решили смешно пошутить с утра пораньше, – он устало трёт глаза.       – Ладно, – шепчет Илья. – Я, тогда, пошёл. За сводкой.       Он уже подошёл к двери, как его вдруг окликнули:       – Стой, – Пётр всё ещё стоит у окна. – Подойди.       Словно нашкодивший кот, Малинин осторожно крадётся к следователю через весь кабинет. Напряжение покидает тело, как только Пётр устало утыкается макушкой в его плечо и выдыхает.       – Сильно болит? – спрашивает он, намекая на укус.       – Да херня, – с лёгким смешком отвечает Илья. – До свадьбы заживёт. Пётр тихо посмеивается и, не отрывая головы от плеча, осторожно касается губами шеи младшего.       – Прости, – шепчет Гуменник и виновато смотрит исподлобья прямо в глаза Малинину.       Младший оглядывается на дверь, убеждаясь, что в отделе сейчас никого нет, и никто точно не зайдёт, и оставляет на губах следователя лёгкий, почти невесомый поцелуй.       – Я пошёл, – улыбается он. – Сводка.       Пётр улыбается и уже подумывает отпустить бедного опера, как вдруг неожиданно для самого себя хватает того за запястье и, притягивая к себе ближе, целует медленно и, от части, отчаянно. Правой рукой он держит Илью за запястье, будто тот вот-вот сбежит, а левая находит своё место на талии и сжимает синюю холщовую форму. Хорошо, что камера в его кабинете давным-давно отключена. Младший сначала отвечает на поцелуй медленно, с опаской, но в итоге сдаётся напору следователя, превращая его в нечто рваное, грязное и мокрое. Он слегка прикусывает нижнюю губу Петра, выбивая из него тихий, будто молящийся стон.       В магнитном поле Гуменника любые, даже самые навороченные компасы сбиваются и теряют свой курс, а сознание затуманивается тёмным, почти чёрным и непробиваемым смогом. Илья даже и не вспомнит, как они каждый раз оказываются в этой болезненной, разрывающей точке. Помнит лишь, как многочисленные папки с документами, ручки и тетрадки, флешки и диски с грохотом летели на пол; как оторванная пуговица его холщовых брюк затерялась где-то там, под стульями и шкафами; как член следователя толкался меж его бедёр, пока собственный больно елозил о дешевый деревянный стол.       А, и ещё старшему следователю Петру Гуменнику нравится межбедренный секс. Об этом Малинин вряд ли забудет.

***