Антон, не отвлеку?

— Антон, не отвлеку? Тот, вздрогнув от внезапно подошедшего Арсения, прекратил выводить новые строки. — Ты меня напугал, чем могу помочь? — Все пишешь, это не может не радовать! Не хочешь наконец-то выступить со своими стихами в Собаке? Как раз в субботу будут наши чтения, я и сам выступлю с новыми строками — такими, что снова вызову гул в зале! Да и Анна Андреевна наверняка оценит твои стихи. Давид Давидыча я придержу, обещаю! Ни слова не выкрикнет!  Антон задумался, он не очень любил страсти в Бродячей собаке на каждой встрече. В отличие от его супруга, он предпочитал не вступать в перепалки и скандалы со всеми присутствующими.  — Анна Андреевна… Это немного повышает возможность моего согласия, но ты же знаешь, я опасаюсь шума и толпы… Мне больше нравится читать в тишине: ничего не отвлекает, чувства попадают сразу в душу, а не вызывают протестующие крики в зале. — Тишина! Что ты такое говоришь? Поэзия нынче не для тихих гостинных, а для всей Михайловской площади, а лучше Дворцовой! Чтобы каждый вздрогнул, понял и всполошился!  — Вы, Арсений Сергеевич, как всегда, неугомонны. А если душа требует не всполоха, а спокойствия? И не целой площади, а тихого местечка в саду с цветущими яблонями… — Душа? Душа может и требует тишины, ну а тело? Оно требует признания, оваций!  — Разве запрещены овации на наших тихих собраниях в гостинной?  — Разрешены, конечно же, но представь громкость твоего шепота в субботу. Ты не хило удивишь всех гостей и собачников, особенно выступая после меня и очередного скандала от моих высказываний! Не нравится им, видите ли, моя твердая истина о Петербурге! — Тише, тише, не стоит тратить свой пыл. Хорошо, Арсений. Я согласен. Но, если из-за одного недовольного ты снова устроишь бунт, как на вчерашнем вашем вечере, когда ты решил подраться с новым фармацевтом , я больше никогда не соглашусь на твои авантюры! Услышал меня? — Значит, в субботу после одиннадцати в Бродячей собаке! И не забудь перенести  вашу встречу в салоне!  Антон вернулся к своим строкам, собрал немного улетевшие от легкого ветерка из окна листы, задумался, не зря ли он согласился? А если его потом перестанут воспринимать в литературном обществе? Вокруг него и так ходят слухи; после слов о полном непонимании всех любовных переполохов и заявлении о своей верности одному единственному. Все-таки бурные рассказы обо всех треугольниках могли бы предупредить его не рисковать и не высказать свое мнение. Однако влияние супруга и его принципа: «Думаешь — говори, и все равно кто что подумает!» — дарит уверенности в своей правоте, даже если большинство его не понимает. Он принялся перечитывать свои черновики, с которыми бы хотел выступить в субботу:

Совсем темно, не видно толком,

Слышен деревьев легкий шум.

Смотрю в глаза, дрожу руками

И думаю: «Пора, начну».

Неловко за руку беру я,

Краснея, говоря: «Родной,

Давно уж мысли потаенно

Проходят рядом, прям со мной.

Пусть лучше выскажу тебе я

Все то, что в сердце дребезжит.

Не вижу жизни я безмерной

Без лучей твоей души».

Ты улыбнулся, взял покрепче

Мои дрожащие ладони

Смущенно начал говорить,

И это я по сей день помню.

Сказал: «Я думал, рано

Такие речи говорить, однако,

С первой нашей встречи

Готов всю жизнь с тобой прожить.

Пошли года, а мы все рядом.

Опора, близость как тогда.

Ни на минуту, без сомнений

Одна лишь мысль: «Навсегда».