Эхо натянутых струн

Оркестр гудел. Не громко — привычно. Как всегда перед концертом: отработать трудные места, настроить инструмент или просто выпендриться сложным пассажем. Естественно, среди струнников кто-то просто сидел и болтал с соседом по пюпитру, рассказывая очередной анекдот про альтов. Чонгук проверил строй: ре-ля — чисто, а вот соль была высоковата. Он поправил колок, прислушался. — Слышал? Солиста заменили, — сказал кто-то сзади, не понижая голоса. — Серьезно? В день концерта? — Температура. Ничего не помогает, представляешь? Слёг! Чонгук не обернулся. Таких разговор было много — перед выступлением всегда что-то идет не так. А в замене солиста не было ничего особенного ни для оркестрантов, ни для самого исполнителя, ведь многие произведения играются по много раз и не первый год. Чонгук проверил ещё раз строй, опустил скрипку и хрустнул шеей, размяв её. — Говорят, нормальный. Уже играл Сибелиуса. — Да все они «нормальные», пока не выйдут! А потом начинается… Каждый со своими «особенностями». «Тут чуть помедленнее… тут побыстрее! А здесь потише играйте!!», а мы — пляши под их дудку. Кто-то тихо фыркнул. — Работа такая! А ты чего хотел? Первые скрипки — те ещё сплетники, но Чонгук старался не влезать во всю эту грязь. Он чуть сдвинулся на стуле, глядя в ноты. Строки были знакомы до автоматизма — пальцы уже сами знали, куда нажимать. Сегодняшняя программа сидела в мышцах, в спине, в дыхании. Концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром. Одно из наиболее сложных произведений в скрипичной литературе – композитор, создавая его, словно задался целью продемонстрировать публике решительно всё, на что способна скрипка. Исполнить такой Концерт может только истинный виртуоз – такой, каким когда-то мечтал стать Сибелиус. Дирижер взошел на дирижерский подиум, пролистал партитуру, пробежавшись взглядом по пометкам. Скоро начнется репетиция. Чонгук наклонился, чтобы поправить пюпитр, и в этот момент дверь за сценой открылась. Сначала никто толком не обратил внимания, затем несколько голов повернулось назад — и снова к своим нотам. Шаги спокойные, уверенные. Чонгук услышал их раньше, чем увидел: он не сразу поднял голову. Смычок оставил канифоль на черных брюках, и скрипач стал оттирать белую полосу. Солист подошел к дирижеру и они пожали друг другу руки. И только тогда Чонгук посмотрел… Черные волосы, широкие плечи, очень хорошо сложенная фигура. Исполнитель повернулся к пустому залу и Чонгук смог разглядеть его лицо в профиль. Что-то внутри него сжалось резко, почти болезненно — так, что на секунду перехватило дыхание. Он понял раньше, чем успел подумать. Пальцы на грифе взмокли. Это не могло быть правдой… Солист повернулся к оркестру и кивнул гобою, чтобы тот дал «ля». Движения и мимика те же — узнаваемые до абсурда. Руки… Те самые, которые были просто созданы для скрипки. Чонгук смотрел, не отрываясь. Его сердце билось неровно, сбившись с темпа. Кто-то рядом спросил у него что-то — не услышал. Потому что это был он. Спустя почти десять лет… С таким же уверенным, спокойным взглядом; с легкой, доброжелательной улыбкой на лице. Чонгук опустил взгляд, но это не могло что-либо изменить — знакомый солист не испарился. Тэхён. Чон медленно выдохнул, чувствуя, что всё это время он словно не дышал. И где-то внутри, слишком глубоко и слишком резко, отозвалось одно простое, почти забытое ощущение. Будто Чонгука вернули назад… в то место, из которого он так и не вышел до конца.