За гранью морали

— Шерлок! Шерлок, ты слышишь? Очнись же. — пронесся отдаленный, сокрытый от восприятия, но до боли знакомый голос. В ушах множество голосов, и все шелестели, словно рвущиеся нити. Голова раскалывается, а в глазах — полная темнота. Так продолжалось некоторое время, пока чей-то беспокойный голос не развеял остальные. Затем он почувствовал прикосновение. Не грубое, но настойчиво призывающее встать на ноги. Нет, это кто-то пытался его поднять.       Когда зрение вернулось, точнее, когда Шерлок открыл глаза, кем-то пытавшимся его поднять оказался Джон. Очевидно. В саду только они, ни Майкрофт, ни какой-нибудь полицейский, только они. — Отстань! — потребовал Шерлок, едва ему удалось встать на ноги. Он пошатнулся, но смог сдержать равновесие без посторонней поддержки. Шерлок проковылял несколько шагов вперед, только чтобы быть подальше от Джона. — Шерри! — снова позвал голос. На этот раз жалобно, будто извиняясь. — Ты все знал. Знал и намеренно скрывал от меня! — Шерлок повернулся, указав рукой на Джона, как полицейский указывает на сбежавшего преступника. Боль в сердце щемила так, как если бы в грудь выстрелили из револьвера. Джон — его лучший, единственный, пускай и воображаемый, друг, брат... Он не должен, не должен был скрывать. Только не от него, только не об этом...       Шерлок отвернулся, чтобы скрыть, а вместе с этим продемонстрировать разочарование, терзающее его. Глаза смотрели точно в землю, хотя казалось, будто насквозь. Взгляд наполнен тем же ядом что и сердце, и имя ему — боль. Джон аккуратно положил ладонь на плечо Шерлока. Он не видел, как тот справляется со своим хаосом, явно побеждающим в этой схватке. А ему и не надо было. Все, что чувствовал Шерлок, чувствовал и он. И как же славно, что не наоборот. Шерлок закрыл глаза, чтобы спрятаться, спрятаться от надвигающейся бури своего разума, вот только вряд ли получится миновать. — Ты бы не выдержал, Шерлок. Я взял на себя твою ношу. Забрал твою боль, твой страх. Достучаться до закрытого на все ставни, но явно шатающегося во все стороны и вот-вот готовящегося рухнуть замертво разума не так-то просто. Он сломан или сломлен, но точно страдает и пытается найти выход из комнаты без дверей и окон.       Мама мертва. Мама мертва, и с этим ничего не сделать. Уже нет. Кто виновен — вопрос весьма многогранный и неоднозначный. Это Джон. Это он усыпил, умертвил маму и делал вид, будто так и должно было быть. И все ради... ради него?... Лишение жизни ради спасения другой... И все же Джон — не существо живое, не осязаемое, всего лишь зачатый образ пошатнувшегося рассудка. Как можно обвинять того, кого нет? А может, и есть. Шерлок долго верил в то, что есть. Возможно, верит и до сих пор. Джон всегда знает и помнит чуть-чуть больше.       Нет, если мать и мертва, то только не из-за Джона. Он сам пытался защититься и сам убил ее, а Джон лишь вымышленный облик, заменивший детали события. Ради него. По справедливости, которую Шерлок тащит за собой, как мешок с камнями, только настоящий убийца должен отвечать за свои деяния. Шерлок повернулся к Джону. — Я... Джон, я убил свою мать! Такое нельзя искупить. Эта правда, которую трудно осмыслить и принять, будучи одиночкой. Правда, которая не была ложью, но носила ее вуаль. Накрывал Майкрофт, а Джон лишь следил, чтобы она не сползла, обнажив истину. Страшную, ранящую, но истину. И сегодня эта вуаль наконец-то спала. А может быть, и к сожалению. Земля будто уходила из-под ног, и Шерлок упал в объятия друга. Его воображаемого, но друга.       Объятия, в действительности неосязаемые, казались более чем настоящими и нужными. Сейчас он, Шерлок Холмс, нуждался в объятиях как никто другой. Положив голову на надежное плечо, Шерлок чувствовал, как близится спокойствие, как будто и в этот раз Джон забрал все негативное, оставив лишь блаженное.       Он не слышал, как стучит сердце Джона, если это возможно, зато чувствовал свое, и билось оно громче гудка поезда в Шахтерском пределе. Чужое тело ощущалось как собственное, как ощущался ветер, обдувающий лицо и волосы. Сейчас Джон был настоящим. Джон на мгновение опешил — лишь на мгновение — и позволил Шерлоку упасть в объятия. — Шерлок, это был несчастный случай. Она сошла с ума. Ты был совсем маленьким и пытался помочь, — успокаивал он, с сочувствием похлопав его по спине. — Как я мог... Как она могла... — Шерлок отстранился от Джона. — Ты был ложью, Джон. Обманом. Выдумкой. — Нет. Я был твоим другом. Шерлок, прошу тебя... Джон проводил взглядом уходящего к пруду Шерлока. Голос был и оставался искренним и преданным, как и его владелец. — Шерлок? — донеслось откуда-то сзади. Голос не принадлежал Джону, этот был грубоватый и с нотами возражения. Майкрофт. Джон с некоторым любопытством оглядел пришедшего гостя, а вот Шерлок к брату не повернулся. — Что? — Ты в порядке? — Не знаю, — подавленно ответил Шерлок. — Шерлок, я ведь говорил не приходить. Где он? — снова интересуется Майкрофт, но уже настойчивее. — Кто? Шерлок спросил не потому, что не знал, нет, совсем не потому. Даже в такие моменты он не давал отпор упрямству, а лишь способствовал ему. — Твой друг. Джон. — уточняет Майкрофт, убирая руки за спину. — Рядом с тобой, — он махнул рукой в пространство. Майкрофт, может, и находил это странным, но с попутчиком брата знаком был. Разумеется, не лично, и тем не менее. Воображаемый друг Шерлока, по его мнению, был сомнительной частью разума. Возможно, когда-то могли случаться пробоины, и многие заслуги Шерлока — это еще и заслуги Джона, но Майкрофт в этом сильно сомневался. Джон представлял собой лишь то, что разум Шерлока утаивал от него самого же для предотвращения от разрушения. Своего рода сейф с воспоминаниями, плотно закрытый и недоступный. Разумеется, до сегодняшнего момента. Сейф не распахнулся сам, Вернер Фогель предоставил ключ, и Шерлок воспользовался им. — Разве это того стоило? Он того стоил? — спрашивает Майкрофт у пустоты, но знает — Джон — он же разум Шерлока — слышит его. Ему не требовался ответ от пустоты или даже от брата. В подсознании Шерлока ответ был готов еще до того, как здесь появился Майкрофт. Нет, не стоило, но теперь он знает правду. Пусть и сожалеет об этом. — Что он здесь делает? — синхронно спросили и Джон, и Майкрофт. — Он по-своему пытался уберечь меня от правды, которую я бы не вынес, — ответил Шерлок, поворачиваясь лицом к ним. — Но теперь я должен ее принять. И был прав. Убийство матери, пусть неумышленное, скорее случайное, совершенное в целях защиты, влекло за собой непоправимое безумство, справиться с которым у него вряд ли бы вышло. — Я могу сделать только одно, — продолжил он. — Что ты имеешь в виду? — спросил Майкрофт. — Я требую от других уважать правду и справедливость. Я буду лицемером, если не отвечу за свои действия. Мама умерла из-за меня. Я должен сдаться полиции и расплатиться за содеянное. — За что расплатиться? Ты был ребенком! Виновата она, а не ты! Хочешь загубить свою жизнь из принципа? Только подумай, что ты мог бы совершить во благо страны! — Майкрофт бился в попытках образумить брата, но мысль эта уже засела в голове Шерлока, как грозовое облако, появившееся на горизонте. — В этом и разница между нами, Майкрофт. Ради нужного тебе исхода ты отвергнешь любые убеждения. Для меня убеждения определяют исход. Правда есть правда. — Хорошо, Шерлок. Иди в участок и надейся, что полицейские не захотят отыграться за унижение, — сдался Майкрофт. — Если повезет, тебя вышлют с острова. Если нет — увидимся через лет двадцать. На этом терпение Холмса старшего лопнуло, словно перетянутая струна, рассыпавшись осколками раздражения, и он поспешил покинуть сад и брата, смиряясь от бессилия против его упрямства. Шерлок всегда был таким, состоял из хаоса и вихря противоречий, скрытых под маской холодного интеллекта. Садовые качели, расположенные с северной части дома, осторожно покачивались взад-вперед, то ли от ветра, то ли от кого-то на них сидящего, и скрипели в унисон с тревогой в разбитом сердце Шерлока Холмса. Разумеется, на качелях никто не сидел. — Тоже собирался меня ругать и отговаривать? — Шерлок подсел к Джону. — Я уже сказал брату: если я сам не могу проявить качества, за отсутствие которых презираю других... Джон сидел с краю, отчужденно от Шерлока, но оставался близок к его чувствам. — Шерри, думаю, дальше тебе придется уже самому, — перебил Джон. — Самому? То есть? — Я хотел только одного: уберечь тебя от того, что случилось. А теперь ты заявляешь, что это было неправильно. Что проявить к ребенку доброту — это лицемерие и эгоизм. Хотя на самом деле это сочувствие, изобретательность и любовь к самому себе, — объяснял Джон. — Так что прошу тебя, Шерлок. Не надо. — Почему? Почему вы никак не поймете? Правда есть правда, убийство есть убийство! Почему, Джон? Объясни! — потребовал Шерлок, и голос его разил нетерпением и нервозностью. — Потому что ты делаешь мне больно! — прикрикнул Джон на Шерлока, и если у него и были чувства, то Холмс задел их и достаточно сильно. — Я знаю, что ты уже все решил. Знаю. Просто жалею об этом. — Я... Прости, Джон. Мы столько лет были вместе, и я принимал это как должное. Ты навсегда останешься частью меня. Шерлок закрыл глаза в попытках унять боль, разрывающую его изнутри, словно что-то хотело вырваться из груди, и это что-то было непредсказуемым и опасным. Он всегда подавлял свои чувства, считая их слабостью. Прятал за иронией, за сарказмом, за работой. Но сейчас перед лицом неминуемой потери маска давала трещину. Он вдруг осознал, что привязанность к Джону стала в какой-то момент не просто дружбой. Это было нечто большим, глубоким и всепоглощающим. Любовь. Влюбиться в своего воображаемого друга... Этот момент был упущен весть знает когда, и лишь сейчас, под дулом страха разъединения, вскрылась еще одна правда. — Почему ты это делаешь, Шерлок? — спросил Джон, взглянув прежде на руку Шерлока, крепко сжимающую его кисть, одергивать которую не спешил. — Потому что ты всегда был со мной. Когда у моей матери начинался приступ, ты принимал все на себя. Когда мне было одиноко, ты меня поддерживал, теперь я понимаю это. Между ними затянулась пауза, густая и болезненная, как паутина. Качели скрипели в унисон с тревогой в сердце Шерлока. Джон встал с качелей, собираясь исчезнуть из жизни Шерлока или позаботиться о том, чтобы его разум очистился от опухоли и перестал жить в болезненном для них обоих прошлом.       Сердце Шерлока защемило от отчаяния. Дважды. Он не мог позволить ему уйти, исчезнуть. Не сейчас. Не раздумывая, он схватил Джона за руку, пальцы судорожно сжались, словно у утопающего, хватающегося за последнюю соломинку. — Джон... — его голос прозвучал твердо, но Холмс едва сдерживал дрожь. Тот повернулся и теперь смотрел на него с удивлением. — ... я... Я люблю тебя, Джон, — выдохнул Шерлок. Эти слова вырвались из его груди, словно раненая птица. — Я просто... Джон, прошу тебя, останься со мной. — По его щекам текли слезы. — Шерри... Джон какое-то время молчал. Смотрел на Шерлока, на него измученного, на его дрожащие руки. Стал свидетелем того, как он ведет борьбу с болью и отчаяньем. Ему всегда казалось, что в Шерлоке скрыто нечто большее, чем просто гениальный ум, тем не менее он никогда не осмелился бы надеяться на это «большее».       Джон тоже любил его. Любил его странности и гениальность. Он осторожно освободил свою руку из хватки и прикоснулся к его щеке, смахнув слезу. — Шерри, послушай... — Я трус, Джон. — Нет, — возразил он. — Ты не трус. Невозможно держать в себе абсолютно все и не иметь возможности сказать об этом. Ты смог, но эти слова должны принадлежать не мне. — Но принадлежат. Джон притянул Шерлока к себе, обняв крепко и нежно. Шерлок уткнулся ему в плечо, никак не в силах совладать с эмоциями. — Я передумал. Я останусь, Шерлок, — прошептал Джон. — Я останусь с тобой. Мы разберемся во всем вместе, как всегда. Шерлок прижался к нему крепче, чувствуя, как боль отступает, а на смену пришло тепло и надежда.