Я не хочу отпускать тебя

16.09.2000

Протяжный звук милицейских сирен взвыл во мраке позднего часа. Серый дым — едкий, цепляющийся своим запахом, вился вокруг пальцев Джуёна, курящего в тишине своих роящихся мыслей. Дворы, простирающиеся под балконом города, были пусты — напуганные исчезновениями молодых людей жители города не высовывались наружу позже девятого часа вечера. Вдруг пронесет. Даже некогда гуляющая до самого утра молодежь теперь сидела дома. Отсутствие радостных криков вперемешку с матами, ночных попоек и драк вгоняло в странное опустошение: С одной стороны, ночью стало спать спокойнее, а с другой — происходящее действительно не какая-нибудь выдумка или бредовый слух. То было ужасающей реальностью, в которой люди студенческого возраста — будущее страны, не иначе, — пачками исчезали без вести. Следствие двигается неохотно из-за сомнительной базы данных, большая часть которой была скорее состроена на показаниях родственников пропавших. В городе орудует убийца, а если точнее, монстр, которого никто не видел в глаза и голоса не слышал. Это дело Джуёну морочит голову уже как год. О выборе работы он раз двадцать пожалел, и если бы знал, что на его пути возникнет настолько непродуктивное и долгое дело, вряд-ли б полез в милицию. Несмотря на свои блестящие навыки и шустрый ум, работа детективом ему стала слишком тяжкой и неподъемной. Это рутина, заполненная бумагами и сведениями об одном и том же. Все происходящее вокруг, с отсутствием зацепок и монотонной работой допоздна, вогнало в липкую хроническую усталость, которая покоя ему не давала уже столько времени. Составить примерный портрет подозреваемого удалось только спустя несколько месяцев. Тех, кто пропал, со слов родственников, между собой связывало рвение поступить за границу. Этот кто-то, крадущий мальчиков и девочек едва за восемнадцать, наверняка порочил светлое будущее с большой зарплатой. Оттуда и огромное количество желающих. Но вот на этом все зацепки обрывались. Словом, — изворотливая осторожная сука, которую никто не видел и не знал. И которую Джуён был готов задушить собственноручно. Но, по крайней мере, тяжесть работы в органах скрашивал Джисок: такой же странноватый и чересчур громкий, с нелепым смехом и большими глазами. Джуёна перевели чуть позже в этот отдел, тогда, когда Джисок за плечами уже имел небольшой опыт в виде мелких преступлений. На нем вечный стресс из-за постоянных исчезновений и отсутствия продвижения тоже сказался, но с ним было гораздо легче. Вариться в томном ожидании и увядающих надеждах на хороший конец было легче, уткнувшись лбом в костлявое плечо. Холодная капля, грузно упавшая прямо на макушку, вырвала из однотонных, ни к чему не приводящих размышлений. Следом за ней приземлилась следующая, рядом с лежащей на облупленной периле рукой. Брызги разлетелись по сторонам, окрапив тыльную сторону ладони Джуёна. Скучающий взгляд поднялся, вновь устремившись вперед. Дождевые капли западали чаще, сильнее, ударились о навес. Где-то у горизонта, который частично закрывали крыши однолицых домов, темнела угрожающе больших размеров туча, несущая за собой приятный шлейф влажности и прохладу. Запах тлеющей без внимания сигареты стал чуть ярче от влаги, приобрел что-то терпкое, горьковатое. Пепел развеялся в темноте, а Ли, накручивая на палец свободной руки темную прядь, с тяжелым вздохом поднес фильтр к губам. Закурил он не так давно, скорее за компанию с Джисоком. Удовольствие раз в несколько дней не казалось таким вредным, как курение каждодневно, – а может быть, Джуён просто ищет оправдание тому, что осознанно травится никотином. Вот разберутся с происходящим в городе, и он больше не притронется к этой гадости. Эта фраза прозвучала в голове, когда клубы серого дыма вышли через его ноздри и, завиваясь в пропитанном дождевой водой воздухе, растворились.

18.09.2000

– "Я надеюсь, в той забегаловке ты не ел?" – Джисок тыкает пальцем над сплошной строкой текста. Мясо. Человеческое. В тех знаменитых хинкалях, которые ел чуть ли не весь город. Среди постоянных клиентов были и те, кто работал тут, в участке. Близкое расположение ресторана "для каннибалов" к зданию отделения позволяло заглянуть хоть на обеденный перерыв. За стенами кабинета суматоха: кто-то выворачивает свой желудок чуть ли не на месте от осознания всего происходящего, приемные телефоны разрываются от звонков. Что теперь будет с целым городом? Осознать себя как каннибала, спонсирующего бизнес в лице сети ресторанов с большой популярностью, сможет не каждый. Фарш был кашей из разных людей. Загубленных душ много, и дай бог хозяина ресторана народ не разорвет на части, как только новости разлетятся по всему городу. Мужчина, может, и не знал, но не утруждался, чтобы качество поставляемой в ресторан продукции было хоть чуть выше планки "сэкономить и купить неизвестного происхождения мясо". Жертвой жестокого обмана его считать нельзя хотя бы потому, что он заведомо предполагал все риски, покупая мясо с рук. А у Джуёна постоянно времени не было. И о том, что попробовать местный шедевр кулинарии все-таки не удалось, не жалел вовсе. – "Люди травиться начали. Шум подняли, потому что среди пострадавших дети были... В итоге мясо попало в лабораторию.." – Джисок шумно вздохнул, не дожидаясь ответа Джуёна, который был занят всученными ему в руки бумажками. Встал он сегодня тяжело, так еще и с самого начала рабочего дня шокирующая информация, в которую, чтобы вчитаться, ему потребовалось минуты четыре, ибо то буквы разбегались, то вникать в прочитанное переставал посреди чтения, – "Так странно сегодня. Все в осадок выпали, молчат и пялятся в одну точку. Знаешь, даже жутко! Хотя как еще вести себя этим бедолагам... Наверное, тяжело осознать это." Юноша с белесыми волосами откидывается на спинку мягкого стула. Квак, видимо, уже пережил эту информацию и относиться начал проще, ибо проблесков хотя бы какого-то отвращения или грусти на его лице не проступало: "Интересно, каково тем, кто там на постоянной основе ел. Хорошо, что мы не пошли, Джу..!" Получив легкий толчок в плечо, названный отвлекается от бумаг в едва подрагивающих руках (от легкой рассеянности и остатков цепляющейся за него сонливости). Но на губах всё-таки растягивается улыбка, а голова сама собой кивает в согласии. Что-то было хорошее в том, что все произошло именно так: теперь хотя бы ясно, куда исчезли все те бедолаги. И, как оказалось, не было смысла питать надежды найти их живыми, едва от них фарш останется, который не успели на стол подать. Все пропажи людей подходящей возрастной категории приписали к этому громкому делу. Путь к настоящему поставщику мяса будет наверняка тернист и вязок, но теперь следствие продвинется хотя бы на скромный шажок вперёд, который, Джуёну хотелось верить, все изменит. Семьям погибших придется снова ворошить свои тяжелые воспоминания и отковыривать потрескавшуюся корку с ран в бесконечных допросах. Но это в пользу остальных. Для предотвращения будущих смертей. Отсюда и просится короткий, простой вывод: – "Знаешь, это к лучшему.." – Джуён ловит взгляд Джисока. На короткое мгновение брови приподнялись, но глаза удивления как такового не выразили; эта фраза в нем тоже отклинулась. Джисок согласился, пусть не вслух. В тот день работы было много. Ли даже смутно вспоминает, что именно происходило, ибо мозг был вовсе не в состоянии переваривать какую-либо информацию уже к вечеру. Организм отвык от суматошного темпа в полицейском участке, который был теперь похож на муравейник. То было глотком свежего воздуха после месяцев сидения за скромными сведениями и отсутствием улик. Шелест бумаги и томное тиканье настенных часов сменились на отчаянный плач, на крики, на маты в сторону полицейских в том числе; потому что те, по словам обозленных и сломленных, работали на отъебись, раз уж не смогли додуматься взять на экспертизу мясо из случайного ресторана, коих в городе еще полно. Джуён их не винил, понимал, сейчас тяжело всем.. хотя не отрицал того, что искренне злился. – "У меня уже голова кругом," – Джисок медленно, растягивая вкус дыма на губах, затягивается вечерней сигаретой. Плечо его прижалось к Джуёну; поблескивающие в отдаленных лучах переливающегося Сеула усталые глаза устремлены неизменно вперед, хотя метались раз в несколько минут, когда хотели ответить Джуёну коротким вэглядом, но в тот же миг передумывали. Именно в те моменты кончики пальцев отзывались едва заметной дрожью, когда Ли его касался; было легче списать на перегруз организма из-за резкой смены ритма работы, чем на что-то неестественное и щекотное, кровоточащее в районе сердца и заливающее чувства одновременной нервозностью и тягой к тому, чтобы сделать какую-нибудь постыдную глупость. – "Я переборщил со своими желаниями.." – тихий смех, темные зрачки взметнулись к лицу стоящего рядом Джуёна, – "Хотел чего-нибудь интересного, а теперь чувствую себя так, будто щас прям тут упаду без сознания." Снова опустились, не решившись выдержать больше нескольких секунд. Но то не было только признаком смущения от какой-нибудь неловкой влюбленности, а еще и потребность обдумать сегодня и последующие дни наперед, отключиться. У него такое часто было; Джисок, придя домой с долгой рабочей смены, садился на кровать и, перебирая пальцами краешек одеяла чтоб занять руки, смотрел куда-нибудь в пустую стенку и думал — много, долго, обо всем, что приходит на ум, связанное непременно с работой. Джуён молчал. Курил рядом, вздыхал, обрабатывал мозгом все то, что заставляло голову трещать, будто такого объема информации череп уже не мог уместить. Но пальцы свободной руки неизменно поглаживали предплечье старшего, лежащее на холодной периле — Вперед.. Назад.. —Какие-то машинальные движения, которым не придавали особого значения они оба, хотя, по случайному предположению Джуёна, среди вот таких ласковых касаний невзначай, выглядели они странно. Джисок именно тогда и решил, что сегодня, пожалуй, останется у друга на ночь. Свой поток сознания в одиночестве он бы вряд-ли успокоил, а тут можно прижаться щекой к выступающей из-под кожи ключице Джуёна, закрыть глаза, пока ноздри втягивают горчащий на языке запах табака, — одним словом, это было чем-то таким успокаивающим, замедляющим тревожащийся внутренний голос до состояния чего-то невнятного. Младший был невозмутим, все также стоя на своем месте и очерчивая кончиками пальцев контуры сухожилий и выступающих вен на внешней стороне ладони Джисока: она была чуть меньше его собственной, пальцы короче. Наблюдать за тем, как выступающие под кожей линии перемежались при движениях пальцев, как вены становились виднее, когда мышцы напрягались и, подрагивая, расслаблялись, было умиротворяющим делом. – "Сколько это еще продлится.." – гремящий в привычном темпе ночной жизни город, кажется, и сам томно вздыхает, в унисон с расслабившимся и сонным Джуёном, конечности которого приятно щекотало ощущение никотина в крови. Вопрос от младшего был неоднозначным, скорее риторическим; может, он про то, когда уляжется вся суматоха в городе, а может, про то, когда же полиция наконец выйдет на след загадочного душегуба-мясника. Из-за идеальной скрытности с возникшей паранойей и недоверием можно было бы подозревать каждого, кого видел за свою жизнь. И неправильно было бы назвать такое поведение глупым, ибо основание оно имело. – "Ну," – Квак прервался, чтобы кончиком пальца стукнуть по сигарете и стряхнуть пепел, который, лавируя в ночном воздухе, стал опускаться к земле, – "получилось найти в холодильниках куски мяса. По виду относительно свежие, увы. Забрали на экспертизу." Тон, впрочем, звучал буднично, неторопливо, как ровно льется вода из-под крана медленным поздним утром. Обсуждать такие темы за обедом или как сейчас, стоя на балконе с сигаретой, для кого-то вроде работника милиции было штукой привычной. Чувство какой-нибудь эмпатии или жалости к еще не повидавшим толком жизни студентам тоже притупилось, — с другой же стороны, если сочувствовать каждому, то на это дело уйдет столько времени... Чуть ли не половина жизни. Джисока это все давно не заботит, а отсутствие чего-то кроме равнодушия уже не кажется чуждым, неправильным. Он оперся на другую ногу, когда холод плитки сквозь тонкую ткань носков стал пробираться все глубже, все неприятнее, в ступню. Однако же внутрь никто из них не спешил; уж слишком интимным и сокровенным кажется делить почти истлевшую сигарету Джуёна на двоих, так как Джисок, сам того не замечая, прикончил свою за пару глубоких затяжек, пока размышлял том, насколько правильно вести себя так безразлично по отношению к другим, — как просто к очередному занятию на ближайший месяцок, пока дело не раскроется. Эмпатичная сторона внутренней дискуссии затихла, когда тяжелая голова Джуёна без лишних объяснений опустилась ему на плечо. И ощущение острого подбородка, впившегося прямо в кости, для Квака стало какой-то немой поддержкой, подтверждением, что более логичный, нежели эмоциональный ход мыслей лучше. Даже если Джуён в душе не чаял, о чем думает тот. Даже если сделал это просто из желания проявить немного нежности. Отблески фар проезжающей машины проползли по кирпичной стене дома, мотор отозвался глухим эхом в глубинах пустых переулков.

Из дела. 20.09.2000

Там, где широкое лезвие топора с хрустом приземлилось на раздробленный сустав, брызнула кровь прямо на щеку. Лисьего разреза глаза как-то неестественно блеснули, словно выражая странное удовольствие, когда поднялись выше, глядя на застывшее в тяжелой боли мертвенно-бледное лицо. – "Ты же видел новости," – безразлично, прямо за плечом звучит женский голос. Топор медленно лег на металлический стол с едва слышным громыханием. Заточенное лезвие с лязгом скользнуло по столешнице, когда рукоять подтолкнули. Багрового цвета липкая жижа размазалась по поверхности, отражая свечение ламп над разделочным столом, которые подсвечивали ярко-белым светом неровные края торчащих из рассеченной грудины ребер и обрубки конечностей: суставы были неестественно вывернуты, словно предплечья и икры он выкручивал голыми руками; болтались остатки тканей, сухожилий, прочего месива, в которое превратился труп под столь утонченными руками, которые на первый взгляд ничего тяжелее книги никогда не держали. Декан выглядел слишком статно и изящно, чтобы кто-нибудь мог его представить в виде такого беспощадного мучителя. То был тщательно выстроенный образ, который возводился по кирпичику в глазах студентов и коллег годами. Добиться того положения, которое совсем молодой на вид мужчина имел в свои почти тридцать казалось чем-то невозможным. Глаза пересеклись, когда он обернулся. Вместо ожидаемой вспыльчивости за отвлечение от дела, которую можно было бы приписать такого рода психопатам, оказалось лишь безразличие. Такое болезненное, рвущее длиннющими когтями в самых уязвимых местах. Сынмин не выкраивал какого-то особенного настроя для своего садизма, не радовался искренне, когда выбивал из тела остатки жизни и личности, превращая в неразличимую груду мяса. Мимолетные радости, однако же, вновь сменялись до жути спокойным выражением лица. Как будто он держал образ серьезного декана даже в стенах дома. Именно это безразличие, однако же, ужасало куда более, чем любая другая эмоция, когда-либо проступавшая на аккуратном, словно вылепленном вручную, лице. – "Что нам делать?" – снова спросила она, пронеся мимо супруга сладковатый шлейф дорогого цветочного парфюма, который рядом с металлическим запахом крови не звучал вовсе. Но Сынмину нравилось; именно в тот момент, делая шаг ближе к ней, он опускает подбородок на стройное, с плавными изгибами, плечо. Нос едва заметно вздрогнул на кончике, когда он вдохнул глубже, наполняя легкие до одури приятным для его вкуса ароматом. Накрытое строительной пленкой радио трещало в паре метров от них, тревожно вещая о произошедшем сегодня. О том, как город потрясен, о том, как неопознанных личностей еще очень много. Сынмин подошел ближе, вслушиваясь в ропот диктора, словно ожидая, что вот, прямо сейчас, он назовет его имя. Сердце даже забилось чуть быстрее в приятном предвкушении и ударившем по организму адреналину. Щекотному, волнительному. Просили не выходить на улицу в позднее время, не ходить в безлюдных местах... банальные советы, которые только оттягивали время до заветных слов. Но то ощущение быстро сменилось на прежнее безразличие, ибо желаемого так и не было произнесено. Вещание окончилось душещипательной речью о сочувствии семьям погибших, которую Сынмин не дослушал даже до половины и просто выключил радиоприемник, стащив с ладоней покрытые подсыхающей кровью перчатки. Логика его размышлений была проста, очевидна. Тон голоса остался безразличным, проговаривая то, что, по его мнению, лежало на поверхности. – "Уедем," – разводит руками декан, – "документы переделаем. Будто ты не знаешь." Иногда планам суждено меняться. Пока город горит ночным огнями, а его жители мирно кутаются в одеяла в теплых квартирах, истощенная, совсем, кажется, неживая фигура, захлебывается в слезах отчаяния. Запястья, стертые в кровь, горят так невыносимо пульсирующе, от самых кистей до локтей, дергаются в каких-то маниакальных судорогах. Охрипший выдох сходит с губ чем-то похожим на жалкий вой, легкие сжимаются не в состоянии вдохнуть. Нервная система сходит с ума от неконтролируемых истеричных припадков, в которых бьётся Хёнджун последнюю неделю. Ему так страшно вдыхать этот воздух, чувствовать запах крови и влаги, оседающей в виде плесени на углах. Перед глазами стоят все те образы изуродованных тел. Всплывают в памяти те угасающие блики на радужке, когда сердце бьет в последний раз. Барабанные перепонки помнят все истошные крики боли, хоть и закрывались каждый раз ладонями с такой силой, что виски сдавливались до боли. Его специально оставили в живых. В наказание за то, что попытался защититься. И с того момента смерть Хёнджуну начала казаться гораздо привлекательнее, чем жизнь. Он смотрел на то, как расчленяются тела, на то, как кровь брызжет на все вокруг, на то, как рвутся мышцы и сухожилия. Хана, держа за крепко связанные запястья, Сынмин подводил к столу вплотную. А потом сжимал голову руками с такой силой, что как бы он ни хотел, отвернуться от этого зрелища не получалось. Спать Хёнджун перестал с того самого дня, как оказался загнанным в этот огромный подвал. Перед глазами все время стояли все те жуткие картины, а в ушах невыносимым эхом раздавался хруст костей или звук рвущихся тканей, чем-то схожий со звуком рвущейся тряпки. Все это с каждой секундой накатывало сильнее, чем было мгновение назад. Настолько невыносимо становилось уже через пару минут таких воспоминаний, что он бился головой об стены и пол, кусал себя за руки до крови. Предплечья были усыпаны следами от зубов, багровеющими пятнами, окислившейся кровью, размазанной по коже, уже высохшей. Волосы к тому времени слиплись в некоторых местах от покрытых коркой ранок, которые появлялись после особенно сильных ударов головой обо что-нибудь твердое. В некоторых местах кожный покров счёсан ногтями, — из-за сильного стресса у Хёнджуна тело начинало зудеть. Кожа жглась и неприятно покалывала, но все-таки привычки в кровь расчесывать у него не было; до того момента, как он перестал контролировать себя. Кожа сдиралась буквально пластами, ибо организм сходил с ума настолько сильно от всего происходящего вокруг, что контролировать какие-то отдельные порывы уже не выходило. Плоть стала неровной, покрылась корками, некрасивыми бугорками. Из ран сочилась сукровица. Зрелище отвратное и вовсе не привлекательное для чужого глаза. Хочется прикрыться ладонями, спрятать за одеждой все изъяны, нанесенные самому себе в психозе. Однако и внешний вид перестал заботить, ибо все, чего хотелось истощенному сознанию, — смерть. Прикрывался Хан руками не от стыда, а от страха. Пытался спрятаться от напирающего на черепную коробку давления. Сынмин тогда заливал спиртом все увечья, чтобы пленный не занес чего-нибудь гадкого. Эта пытка была, наверное, самой жестокой, ибо О продолжал поддерживать жизнь в измученном теле в пользу своего удовольствия от неистового, почти животного страха, который проявлялся в глазах каждый раз, когда он оказывался рядом. Колючая веревка, похожая на тонкий канат, сдавливала сосуды до посинения. Кости впивались в жесткий пол, приходилось ерзать в попытках сменить положение. Подтянув колени к груди, юноша обнаружил, что на лодыжке, как оно бывает обычно, ничего не мешается и не сковывает. Хёнджун сначала замешкался, уже ощущая, как поднимается пульс в ожидании чего-нибудь плохого. Что Сынмин сейчас вспомнит о том, что забыл связать как следует на ночь, что сейчас он покажется из самого темного и зловещего угла. Колени сначала сами собой подкосились из-за долгого сидения на одном месте. Под кожей защипало, закололо. От ступней до икр все онемело. Конечности показались какими-то дубовыми и холодными, без нервных окончаний. Как будто они не принадлежат хозяину. Глаза к темноте уже привыкли, различая едва ли не сливающиеся между собой контуры полок и широких металлических столов. Рука рассеянно ширкнула по зернистому бетону, опираясь на стену. Хан не знал, что делает — дом он почти не знает, тем более вот так, в кромешной темноте, которая только и может смеяться над ним, как над слепым котенком, мелькая перед носом неясными силуэтами, пустыми глазницами и мерзко искореженными пастями. Он вздрагивал от собственных шорохов, пугался, когда касался кончиками пальцев какого-нибудь выступа на стене или врезался в жестяные бочки, столпившиеся прямо в углу. Когда звон утихал, Хан ждал еще пару секунд, прислушиваясь к происходящему над его головой. Потом выдыхал дрожаще с облегчением, когда понимал, что хозяева дома не спешат на шум. Едва нащупав выключатель, худощавая фигура боязливо огляделась, словно это не бесполезно. Показавшийся слишком ярким свет залил неприятное мозгу помещение. Он щурится, прикрывая глаза ладонью и выглядывая из-под щели меж пальцев. Подвал, такой же мрачный, пропахший кровью, теперь был освещен яркой люстрой. Лампы напоминали чересчур белым светом кабинет врача, в котором всегда пахнет лекарствами. Как ни странно, ему было уютнее в темноте, чем со светом. Даже если в темноте мозг рисовал каких-нибудь страшных существ, то теперь, при выжигающем привыкшую к темноте роговицу свете, мозг вырисовывал во всех красках вспоротые животы и отрубленные конечности. К горлу уже тянется липкий горький ком из самого желудка. Отвлекая мысли в другую сторону, Хёнджун подносит связанные вместе запястья к лицу, чтобы потянуть зубами за узел. Веревка каждым своим движением по стертой в кровь коже раздражала раны, выступающая липкая лимфа вместе со свежими капельками крови заставляет волокна каната липнуть на поврежденные участки кожи. Он уже тысячный раз проклинает свое желание поступить заграницу. С чего это вдруг он решил, что из этого что-то получится? Что ему суждено что-то большее, чем гнить в однокомнатной квартирке с обшарпанными стенами? Теперь он пожинал плоды своих амбиций и решимости. Но почему-то казалось, что не это конец всего того, что шло своим чередом по жизни. Было бы совсем уж жалко сгнить в мокром подвале.

Хёнджун. 19.09.2000

– "Может, мы сходим куда-нибудь на выходных?" – Джуён понимает, что смущается. От шеи и выше кожа начинает теплеть, поэтому приходится отвести взгляд куда-нибудь в сторону, пробежаться зрачками в сотый раз по корешкам толстых папок, взгроможденных на хлипкую полку в резном шкафу. Присутствие Джисока вдруг показалось ему каким-то слишком сильным, будто бы оно сдавливало легкие и не давало нормально дышать, хотя товарищ стоял в другом конце кабинета, – "Если ты хочешь, конечно." Последняя фраза вышла как-то по особенному жалко, как будто Джуён упрашивает проявить к его скромной фигуре хоть немного внимания. От этого детектив хмурится, сместив теперь внимание на выложенный неровно паркет. Как будто бы он клонился в сторону, а не шел прямо, как принято. Ли вовсе не дизайнер и не строитель. Может быть, так и задумано. Как может судить человек о чем-то, в чем не разбирается? Суетливый ход самый случайных мыслей от распирающего изнутри волнения прерывает откликнувшийся простым "давай" Джисок. Тогда Джуёну захотелось закричать. Или опрокинуть что-нибудь. Просто чтобы выплюнуть куда-нибудь переполнявшие его эмоции, ослабить их хотя бы на чуть-чуть. Потому что с бешено бьющимся сердцем стоять и делать вид, что это лишь будничное, ничем не отличающееся от других предложение погулять, было невыносимо. В этот раз он от чего-то переживает и придает ответу слишком много значения. В последнее время Джуён придает слишком много значения тому, что связано с Джисоком. Сначала Джуён хочет выглядеть красивее для него. Потом придерживает дверь или подает вещи. Тянется к прикосновениям больше, чем обычно. Смотрит такими глазами, будто видит перед собой что-то божественное, сотканное из самого прекрасного, что существует в этом сером от автомобильных выхлопов мире, а не уставшего криминалиста, который курит во время обеда у черного входа. Оттого в попытках быть как можно лучше и не замечал, что Джисок, когда только сможет, неотрывно пялится, млея от шоколадных глаз и шелковистых волос, которых всегда касался под предлогом просто поправить. Его каждый раз подмывало обвести пальцами острую линию челюсти или почувствовать горбинку на носу. Притянуть поближе, обняв за шею, пересчитать касаниями выступающие из-под кожи позвонки... Джисок мечтал позволить себе что-нибудь больше, чем просто дружбу, но боялся, не смея заглянуть чуть дальше своих сомнений. Поэтому даже сейчас, любуясь лишь со стороны, но никогда не делая шаг ближе, он позволяет Гонилю забрать Джуёна. Они простились только коротким взглядом, прежде чем уши заполнил ропот чересчур суетливого коллеги старше по званию. Коридоры большого участка сменялись один за другим, прежде чем детектив не оказался у двери комнаты для допросов. – "Твердит, что был у того, кого мы ищем. Просит поговорить," – Гониль выдерживает паузу, глядя так, словно пытается выбурить во лбу Джуёна дыру, – "клянется, что не врет." Это добавляется с такой уверенностью в его тоне, словно сам он был свидетелем всего произошедшего. И, будто бы в самом деле так и есть, не объясняет больше ничего, впуская детектива в допросную. Перед Джуёном был болезненно выглядящий молодой человек. Истощенный, с пустым взглядом, который был направлен в стену напротив. Даже занимать то место не хотелось, ибо тогда безжизненно суженные зрачки вопьются прямо в лицо. Конечности у него дрожали, колени под столом подпрыгивали. Губы, покрытые кровяной корочкой, беспорядочно двигались, как будто бы юноша повторял все то, что хочет сказать. Джуён правда пытался не рассматривать то, что сидит перед ним, но настолько замученного человека он в жизни не видел, хотя за то время, что он работал в полиции, доводилось повидать многое. Разговаривать было очень сложно. Хёнджун пытался описывать всё произошедшее в красках от начала до конца. Приходилось вырывать слова силой и одновременно пытаться не разрыдаться от всплывающих образов перед потускневшими глазами. В полиции было спокойно, но ему казалось, что как только он ступит за порог здания правоохранительных органов, Сынмин сразу же покажется. Будет мучать еще дольше и сильнее за каждое ушедшее в полицию слово. Хан рассказывал о том, что хотел поступить учиться в Канаду. О том, что видел в том большом доме, в который пригласили его для обсуждения всех деталей. Где-то на середине рассказа, когда речь зашла о бессонных ночах в подвале и рожах, смотрящих из темноты, Хёнджун стал заикаться. Он захлебывался собственными словами и делал судорожные вздохи, однако сжимающиеся легкие не давали издать что-то кроме тяжелого хрипа. Джуён слушал молча, стараясь не спугнуть ход мыслей рассказчика. Только когда тот показал первые признаки надвигающейся истерики, покачал головой, прося прекратить говорить. – "Так.. как тебе удалось сбежать?" – Джуён спросил осторожно, пододвигая к другой стороне стола одноразовый пластиковый стаканчик с водой. Хёнджун неловко благодарил, пока глаза полицейского рассматривали его, словно он пытался понять весь испытанный студентом кошмар. Веревку получилось стянуть после пары часов бесполезных попыток. Зубами ослабить узлы никак не выходило, а одновременные злость и страх нарастали с каждым неудавшимся разом. Мозг отказывался здраво мыслить и успокаивать возрастающую панику, думать вдруг стало какой-то непосильной задачей. Оставалось только попытаться перетереть ее об бетонные стены, если сил хватит. Но Хёнджун, резко преисполнившийся желанием сбежать отсюда из-за бьющего в жилах адреналина, освободил свои руки только так, даже будучи истощенным и едва похожим на хоть какое-то подобие человека. Он и раньше был худощав чересчур, но теперь, переживая огромный стресс и отказываясь от любых попыток накормить его (в страхе, что ему подсунут человечину тоже), совсем поплохел. Веревка болезненно отлипала от корок на ранах — Хёнджуну уже было все равно. Дергая канат, который с каким-то противным треском засохшей крови и прочих жидкостей, выходящих из ран, наконец поддается, он корчится от жгучей боли. Руки, которые до этого были обездвижены длительное время, заныли, когда Хан попытался поднять их. Такая слабость, какую он никогда не испытывал, заставляла ощущать себя настолько уязвимым, что от искрящейся решимости юноша перешел к полному отчаянию. Какой ему пробег в таком состоянии? Сил хватит максимум на километр пешком. А Хёнджун сейчас в частном секторе, от которого до города на машине минут тридцать. Сейчас такое расстояние кажется непосильным, особенно когда он не знает, не представляет, как будет добираться. Общественный транспорт, очевидно, в ночи не работает, а попутку ловить было страшно. Доверия как-то не осталось к незнакомцам. Раньше все истории про маньяков, рассказываемые еще с детства, казались случаем один на миллион, и Хёнджун вовсе не боялся. Но оказавшись связанным по рукам и ногам, с жуткими паническими атаками и ранами от самого себя, Хан ни за что теперь не залезет к незнакомому человеку в машину и не выйдет на улицу после захода солнца. Он не помнит, как умудрился выбраться. Не помнит, как оказался в полицейском участке. Адреналин, захлестнувший его в то мгновение, когда в ноздри ударил свежий воздух, заставил бежать даже через жуткую боль в суставах, даже через слабость, ноющую во всех частях тела. Должно быть, потом его все-таки кто-то подобрал. Тогда, когда он рухнул в холодную траву и когда сил на сопротивление уже не осталось. Осевшая в почве влага касалась бледных щек, кончики пальцев дрожали так сильно, что их сводило судорогами. Плоская грудь беспомощно вздымалась и также резко опускалась, пытаясь вобрать в легкие как можно больше воздуха. Дышать не плесенью и затхлостью, а ночной прохладой казалось самым счастливым моментом, что он испытывал в жизни. Хёнджун даже захотел улыбнуться. Бездонные зрачки, отражая слабые отблески фонарей, глядели вверх, на укрытое плотными облаками небо. Звезды едва-едва виднелись сквозь застилавшие чернильный горизонт кусочки ваты. Уголки губ дергаются, но так и не поднимаются: зрение размывается, прежде чем из-под нижнего века выкатывается слеза. Он говорил с придыханием, пытаясь не упустить из памяти ни одной детали внешности, когда пришло время описать страшных людей, живущих в том доме. Взор все бегал по обстановке вокруг, по лицу детектива перед собой, как будто Хёнджун искал, с чем сравнить тот маниакальный блеск в глазах или изящную легкость, присущую только Сынмину. Наотрез отказался пойти в больницу, потому что боялся, что забудет что-нибудь, если позволит себе отвлечься на что-то кроме прокручивания всего того, что хотел сказать. У полиции таких точных описаний еще не было.

Люблю его. 14.10.2000

Субботний день выдался теплым, несмотря на середину октября, укрывшую землю багровыми листьями. – "Бедный пацан. Столько пережил," – Джисок шагает рядом, изредка задевая плечом друга. Небрежно накинутая на плечи ветровка слегка сползает, – "Но мне кажется, что что-то не так." Когда Джуён повернулся, спокойный голос продолжил сонно вещать: "Так хорошо скрывался, а теперь из-за какой-то сбежавшей не пойми как жертвы сядет?" – "Может, в себя поверил и расслабился.." – Ли тяжело вздыхает, когда слова Джисока подтверждают странное ощущение в его груди. Борясь с накатившей нервозностью от плохого предчувствия, он сводит брови к переносице: что, если так и задумано? Может, маньяк, державший в страхе город весь последний год, решил показаться? Он качает головой, заставляя себя сосредоточиться на другом, более важном сейчас. Пересилить странные мысли получается, отогнав липкое волнение прочь и сосредоточившись на легкой щекотливости в области желудка при виде Джисока, на профиль которого удачно упали солнечные лучи. Осветленные волосы заблестели под теплым светом, а карие радужки показались золотистыми, манящими. Едва заметные синяки под глазами от плохого сна и тусклость пропали, сменившись до одури красивым блеском, словно Джисок под солнцем расцветал, как какой-нибудь нежный сладкий цветок. Никакой кинотеатр, в который они собирались сегодня, Джуёну оказался вовсе не нужен: ему достаточно было просто рассматривать самое красивое лицо в мире, какое он только видел за свои двадцать пять лет. И даже так, проходясь глазами по знакомым контурам прямого носа и мелким родинкам, усыпавшим бледную кожу, удавалось открыть что-нибудь новое, еще более привлекательное. Такое, что разгоняло тепло по всему телу, — такое, несравнимое ни с каким другим чувством, на какое способна человеческая душа. Джуён верил, что ангелы существуют, потому что Джисок — не кто иной, как ангел, нашедший свое обличие в аккуратных чертах и темно-карих глазах. Спокойное молчание превращается в неловкое, когда взгляд Джуёна оказывается пойманным Джисоком, который только-только подумал о том, что в отсутствие разговоров можно было бы занять себя бесстыдным рассматриванием острых углов челюсти и опущенных в раздумьях бровей, как обычно происходило, когда Джуён молчал. Оба в то же мгновение замялись, зафырчали, потянулись трепать рукава и краснеть. Благо, к тому времени в поле зрения уже показалось высокое здание, освещенное самыми разными вывесками магазинов. У торгового центра людей сегодня много, особенно шумны были компании молодежи. Казалось, что сейчас все хорошо, как раньше — с заходом солнца на улице не будет ни души. В самом деле, скоро все будет как раньше. Наверное. Боевик, на который они попали, был выбором случайным, но вполне удачным. Что-то американское, динамичное и яркое. Джуён даже сумел погрузиться в сюжет, несмотря на то, что в последние дни из-за загадочного появления выжившей жертвы местного убийцы на пороге полицейского участка голова была забита только размышлениями касательно работы. Дубляж вторил оригинальной озвучке, на задних рядах кто-то шуршал. Брюнет кидает короткий взгляд в сторону сидящего справа от него Джисока, чтобы проверить, увлечен ли тот тоже фильмом. Что-то громко бахнуло, поэтому пришлось вернуть взгляд обратно на экран с профиля друга. И почувствовать, как его кончики пальцев заскользили по костяшкам. Описали слегка выступающие из-под теплой кожи вены, прежде чем наконец скользнуть между пальцев Джуёна и сжать ладонь. Сначала он, смущенный таким вниманием, приподнял напряженно плечи и тут же заозирался, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь на них вместо того, чтобы наблюдать за сюжетом хаотичного фильма. Захотелось отстраниться, потому что Джуёну вдруг показалось, что кто-нибудь их осудит. Но, с другой стороны, то, как Джисок гладил его руку большим пальцем и сидел с таким непроницаемым выражением лица, будто это самая обычная вещь в мире, подсознательно расслабило младшего. Может быть, все и правда в порядке. За исключением того, как у Джисока сейчас колотится сердце и образуется заветная капелька пота на виске в ожидании того, что Джуён вдруг передумает и оттолкнет его, сделает все происходящее еще более смущающим, чем то, что у обоих расцветает румянец на кончиках ушей и подрагивает кадык в попытках смочить пересохшую глотку. Впрочем, то, как они разбавят эту неловкость после сеанса, будет проблемой будущих Джуёна и Джисока. А пока на экране гремит боевик, никак не подходящий под что-то похожее на зарождающуюся романтику между ними двумя, ничего не имеет значения. Уже при выходе из торгового центра Джисок засмотрелся на особенно цветастую витрину до того момента, пока не вписался плечом в кого-то. Короткого мгновения, во время которого удалось коснуться щекой ткани плаща незнакомца, пахнущего каким-то дорогим одеколоном, Кваку хватило для того, чтобы прийти в себя и пересечься глазами с молодым человеком, который на него уже смотрел с легкой, добродушной улыбкой, которая не отражала ни удивления, ни какой-нибудь мимолетной злости из-за невнимательности того. Джисок, глядя в темные радужки, на короткое мгновение опешил, потому что этот лисий, непременно лисий, ибо этот некто напомнил ему лиса еще с первой встречи, разрез глаз он уже встречал; причем не раз, если напрячь память и вспомнить те мелочи, на которые до этого он как-то не обращал внимания. Неприлично долгий взгляд сменился натянутой улыбкой, и Джисок отступил в сторону, размениваясь извинениями с незнакомым, но одновременно постоянно оказывающимся рядом молодым человеком. Джуён, искренне ничего не понимавший, но явно заметивший, что Джисока в то мгновение что-то озаботило, пока что молчал, позволив взять себя под локоть и утянуть в толпу мельтешащих вокруг прохожих, для которых ни они, ни только что произошедшее никакого значения не имели. – "Я его видел. Точнее, постоянно вижу," – зажигалка щелкнула, осветив их лица оранжевым огоньком, когда они наклонились друг к другу, подпаливая кончики сигарет, – "Мне уже кажется, что он следит." Клубы серого дыма завились в вечернем воздухе, остывающим с заходом солнца. А потом Джисок оглянулся, будто хотел проверить, точно ли они на этой лавке в старом парке одни. Джуён пока что молчал, пропуская сквозь дыхательные пути едкий никотин — должно быть, пытался вспомнить, видел ли когда-нибудь загадочного незнакомца, пахнущего одеколоном для богачей. Ноздри от воспоминаний о том запахе защекотало, но то было скорее не от узнавания, а от того, насколько дорого и диковинно звучал тот аромат, какой у обычного человека не встретишь даже в самом сокровенном уголке квартиры. Когда мозг все-таки не признал того лица, брюнет неопределенно покачал головой, взглянув на напрягшего плечи Джисока. По лицу стало видно, что быть наедине с тем фактом, что того мужчину с лисьими повадками видел только сам он, быть не хочется. – "Это просто совпадения. Не думаю, что он специально..." – Джуён придвинулся ближе. Коснулся подбородком выступающих косточек на плече, выпустил табачный дым сквозь ноздри... Тогда ему показалось, что старший хоть немного, но расслабил мышцы, прильнув ближе к теплу Джуёна, которое сглаживало прохладу осеннего вечера. Но Ли решил для себя, что будет находиться рядом почаще, чтобы не оставлять Джисока наедине с настораживающей его личностью. О том, что точно такое же лицо описывал девятнадцатилетний Хан Хёнджун, говорить Джуён пока не стал. Тёмные волосы Джуёна щекотали щеку. Губы разомкнулись, выпуская клубы дыма из легких в темнеющую тишину. – "Скоро два года, как отца не будет," – слегка севший голос прервался, Джисок глядит на Джуёна, сидевшего с закрытыми глазами и тлеющей сигаретой меж пальцев, "ты придешь поминать? Как тогда?" Особой привязанности у него никогда не было к собственному отцу. Он ушел для Джисока тихо, без боли в сердце или слез навзрыд. Алкоголизм из счастливого и заботливого мужчины сделал что-то такое отвратительное и эгоистичное, с трясущимися руками. Те отвращение и злость, которые выработались у еще совсем маленького Джисока по отношению к папе, были едки и остры. Отец не был примером для подражания, не был авторитетом, не был опорой и поддержкой. Он не чувствовал ничего такого, что должен чувствовать ребенок по отношению к своему родителю. Но Джисок себя никогда не винил. Шатающаяся от опьянения фигура никогда не вызывала желания понять и простить. Папа не пытался участвовать в его жизни. Не обязан был и он. Ритуалы, связанные с темой поминок, особых чувств или желания вспоминать этого человека при жизни не вызывали. В голове плотным комом осели только оскорбления в порыве удваивающейся из-за алкоголя агрессии. Хороших воспоминаний нет. Только то, что заставляло слезы набегать на глаза, хотя Джисок думал, что давно отпустил и обиды не держит. Но охладеть полностью не получилось: где-то глубоко еще плакал навзрыд от обиды совсем маленький и беззащитный мальчик, мечтающий о том, что у него когда-нибудь получится стать чем-то важным для отца. И где-то там, горячо отрицая любые режущие в груди чувства, он искренне завидовал Джуёну, которому удалось найти общий язык с ним. Почему-то чужого юношу папа принял с большим энтузиазмом, чем собственного сына. Джисок морщится. Уголки губ сами клонятся вниз, когда затаенная обида снова начинает болеть. Эта гноящаяся, незаживающая рана, которая расходится при каждом неаккуратном движении и изливается кровью, дала знать о себе снова. Но прежде чем первые слезы озарят глаза блеском, что яростно кричал о том, что не дает покоя и ранит, Джуён прижимает к своей груди. Так бережно, словно делит все те чувства, мучающие Джисока, на двоих. Или забирает себе чуть больше, чем половину. – "Джисок," – звучит несвойственно мягко его голосом. Так любяще, как не любил никто другой, – "Я рядом... Джи, слышишь?" Сердце, залегшее глубоко под слоем тканей, закололо чуть сильнее, чем прежде. Но теперь от нежности к Джуёну, которая проявлялась в том, как крепко руки сжимали его тело, как громко Джисок позволял себе плакать, не стыдясь чужих глаз и ушей. Почему-то именно сейчас все накопленное вылилось в горячие слезы обиды, хотя до той поры он оставался непоколебим, как бы изнутри не жалило. Джуён шептал ему все самое нежное, что только находил в своих мыслях: о том, что ему больно видеть эти слезы, о том, как он хочет помочь. О том, что в конце концов, готов разделить эту тяжесть с ним. А Джисок слушал. Прерывисто и горячо дышал в висок брюнета, перебирал его волосы пальцами в попытках сосредоточиться на чем-то физическом, увести мысли в другое русло. Он чувствовал, что с каждым словом, вырывающимся из губ Джуёна особенно нежным тоном, влюбляется все больше. Только ему удавалось смягчить все разодранные в кровь раны и не обращать внимания, насколько уродливо они выглядят. Он обнаружил, что теперь не прячется. Разглядывает все отблики от тусклых фонарей по обеим сторонам асфальтированной дорожки в самых прекрасных глазах самого прекрасного Джуёна, голос которого несколько затих, так как произносить все те искренности было гораздо легче без зрительного контакта, в котором младший невольно терялся и запинался. Особенно когда Джисок смотрел на него вот так. Как будто верит. Даже если губы у него дрожат, а белки покраснели, чересчур блестящие от собравшихся слез под нижним веком. Сигарета тихо потрескивает, разгораясь оранжевым на кончике, покрывшемся пеплом. Она становится ненужной, как только догорает до фильтра. Тогда Джисок, размыкая соленые губы, выпускает дым в сторону и аккуратно, будто прощупывая границы дозволенного, кладет ладони на плечи Ли. Они ничуть не напрягаются, лицо младшего не отражает неприязни или нежелания касаний. В тот момент ему показалось, что более подходящей возможности рискнуть больше не выдастся. За проявленную в сотый раз нерешимость он бы корил себя гораздо больше, чем за возможность в один миг испортить отношения с самым дорогим для себя человеком. Пальцы, как Джисок представлял себе в самых сокровенных мечтах, наконец коснулись четко выделенной линии челюсти. Он слышит, как дыхание Джуёна под щекотящими кожу касаниями на секунду прерывается. Словно эти ощущения всколыхнули что-то смелое в сердце, довелось услышать самое сокровенное самым искренним тоном, на какой тот был способен: "Ничего красивее тебя не видел. Даже когда плачешь. Правда. Разглядывал бы вечно." "Если бы это не было неприлично." – конец фразы. Неозвученный, но такой очевидный, такой разочарованный. Но это наконец оказалось озвученным вслух, а не осталось в смущенных взглядах и надеждах, что это не заметно. У обоих сердца застучали раза в три быстрее обычного: у Джуёна от смущения, нахлынувшего в виде жжения в районе щек и кончиков ушей, а у Джисока — от чистой эйфории, возникшей со словами, перевернувшими все его сомнения и упорные попытки отрицать чувства к другу. К парню, которого знает как самого близкого и родного человека, хотя никакие родственные нити их не связывали. – "Продолжай.." – шепнул уже у самого его рта Джисок, взметнув взгляд на мгновение чуть выше, будто удостовериваясь в том, что точно может сделать то, о чем так давно думает, – "Скажи еще что-нибудь такое. Нежное." Губы Джуёна издают только растерянный выдох, что сразу же затих, поглощённый поцелуем. Руки от лица скользнули к волосам. Он жмется ближе, будто пытается влезть в самую душу младшего — только текущее под кожей тепло и выпрыгивающее из груди сердце не давали ни секунды засомневаться в том, что это все происходит на самом деле. Тогда, когда Джуён все-таки пришел в себя и обнял крепче, сжимая пальцами шелестяющую ветровку в районе поясницы, Джисок едва не застонал неловко ему в губы от того, насколько легче вдруг стало в тот момент: все сомнения, осевшие до этого где-то в глубинах и державшие мышцы напряженными, в миг испарились, оставив такое сильное счастье, какое заставляло его задыхаться, какое забрало всю усталость, навалившуюся на плечи. Та рутина, которой жил Джисок до этого, перестала казаться серой, а на работу он теперь будет ходить с еще большим энтузиазмом. Сейчас мозг отказывался думать о чем-то кроме того, как долго и мягко целовал его Джуён, потому что именно в этот момент не существовало чего-то кроме их двоих в пустом парке. Пальцы Джисока непрерывно гладят короткие волосы на затылке, их прерывистое, горячее дыхание мешается вместе. Джуён забрался теплой ладонью под ветровку, но смотреть друг на друга они пока отказываются, словно стало стыдно от смелости, проявленной вот так случайно. Губы непривычно покалывает, будто кто-то тычет сразу несколькими тупыми иголками в горячую кожу. Но было бы глупо соврать, что не за этим гнался Джисок все то время. Кончик языка скользнул по уголкам рта. Квак уловил остаточный привкус вазелина, большая часть которого оказалась теперь на губах Джуёна. Не в силах что-либо сказать, ибо Джисок в таких моментах терялся, осталось лишь глупо заулыбаться и шумно выдохнуть в облегчении, когда не менее смущенная улыбка проступила в ответ на лице того. – "Можно к тебе?" – кончики носов соприкоснулись, Джисок слегка надавил большими пальцами в районе выступающей кости нижней челюсти, заставляя взглянуть на себя. Теперь разглядывать длинные ресницы, обрамляющие эти темные глаза было позволено официально, а не украдкой, – "..Не хочу быть один сегодня." Признание звучало уязвимо, особенно когда ресницы были еще слипшимися от слез, а белок красным. Но от Джуёна прятаться вовсе не хотелось — потому что он поймет. И, обведя пальцами шейные позвонки, остановится на лопатках, вместе с тем получая кивок с такой уверенностью, как будто бы другого варианта и не существовало. Раньше доводилось спать на диване или на матрасе. Просто из приличия или потому что так оказалось принято, даже если порой тепла чужих рук не хватало рядом. Но сейчас, оказавшись в одной кровати рядом с Джуёном, прижавшись ухом к плоской груди и вслушиваясь в размеренное сердцебиение, Джисок не представляет, как выносил до этого сон одиночку. Губы все еще тянутся в радостной улыбке, которая последний час с его лица не сходила. Ноги путаются с чужими под одеялом, а подушечки пальцев под футболкой щекотно вырисовывают на оголенном боку узоры. Ребра легко прощупываются, но Ли, пусть и позволяет делать с ним все, что угодно, вздрагивает и покрывается мурашками от щекотных ощущений.

20.10.2000

Полицейский участок неустанно шумел над затянувшимся делом: появление покалеченного студента перевернуло весь ход следствия с ног на голову, уже существующие справки приходилось пересматривать; подозреваемый объявлен в розыск. Жители неспокойного города наконец-то посмеяли понадеяться, что скоро все закончится. – "Дом пуст. Двери закрыты, окна занавешены," – Гониль цедит сквозь зубы устало, тон голоса суховат, будто кто-то скребет по древесине ногтями, — конечно, разочарован, что маньяк снова ведет себя осторожно и после своей ошибки в лице сбежавшей жертвы станет еще аккуратнее, чем до этого. Хёнджун внес огромный вклад в это дело и неоценимо помог полиции, но где теперь искать душегуба? – "Без ордера мы туда, естественно, не имеем права зайти." Он прошелся по паркетным доскам с приувеличенной тяжестью в каждом шаге, всплескивая руками, пока глаза Джуёна плавно двигались вслед за фигурой. Понять можно: полиция перед лицом закона бессильна, несмотря на то, что, возможно, за дверями загадочного дома и правда скрывается логово самого страшного серийного убийцы последних десяти лет. Но даже самые простые действия требуют разрешения, а разрешения — времени. Каждая секунда на счету, ведь, может быть, где-то там, в шумном аэропорту, убийца спокойно сядет на смолет и скроется, тогда, когда полиция смогла приблизиться к раскрытию происходящего на несколько шагов. За превышение должностных обязанностей получить не хотелось, так что приходилось покорно ждать, выбирая следовать строгому порядку, а не слушать свое чувство справедливости. Так и получается, что делая один шаг вперед, приходится впоследствии отступать на два назад. Джуён слушал его терпеливо, внимая всем жалобам на ужасный строй полиции. Слова в нем откликались, но бурно он не реагировал, ибо отдал свое внимание скопившимся высокими башнями бумагам на чужом несколько пошарпанном столе. – "Следить будем, чтобы не упустить, если все-таки жильцы объявятся," – опирается обеими руками на столешницу Гониль, разглядывая что-то в глазах сидящего перед ним Джуёна: может, намек на радостные новости, а не укоренившуюся усталость, – "Нашли чьи-то кости в районе того массива. Ваша работа." Джуён, впрочем, продолжение реплики уже не слушал, ибо знал, что, несомненно, она закончится приказом немедленно все разведать и узнать в этих останках очередного студента.

Счастлив. 03.12.2000

С утра снег кое-где присыпал землю; держится минус. Почва остывает, промерзает. Пар валит со рта белыми клубами, растворяясь в схватившемся морозом воздухе. Начало декабря в этом году выдалось холодным, — Джуён даже достал шарф, хотя обычно до него дело доходило только ближе к середине. Решение одеться потеплее было связано с тем, что выходной он планировал провести где-нибудь с Джисоком. Воспользовались первой же возможностью, ибо время отдыха в последнее время значительно урезалось. Выбором стал центр города, в котором они чаще всего и гуляли. Все приличные кафе и магазины собрались в торговом центре, вокруг множество самых разных украшений вроде резных фонарей у дорожек или гирлянд, увесивших голые деревья и протянутых над головой между столбами. Даже серое начало зимы, когда снега еще нет, а вся зелень ушла, выглядело не так скудно тут. Свидание проходило даже лучше, чем все те, что были до этого: холод совсем не являлся для них проблемой, а с лиц не сходили широкие улыбки. Смех заглушался лишь тогда, когда щелкал затвор наведенного фотоаппарата — фото получались лучше тогда, когда человек объектива не видел. Так и вышло, что к концу вечера мыльница запечатлела целый альбом с прогулки в шумном центре. Джисок стал еще чаще наведываться к Джуёну: ему было уютнее под боком своего молодого человека (он вообще не возражал), чем одному; поэтому долго думать над тем, чем завершить вечер, не пришлось. Куртка свалилась с плеч, пока окоченевшие и покрасневшие от холода руки настойчиво заползали под нее в надежде притянуть поближе, утонуть в тепле чужого тела. Джисок неловко ойкает, врезаясь спиной в дверь, но тут же расплывается в блаженной улыбке, ловя стон Джуёна в губы, когда касается ледяными подушечками пальцев горячей кожи на чувствительной спине. Рты уже болят от того, насколько часто они целовались, но ни руки Джуёна на его талии, ни Джисока, путавшиеся в темных волосах, которые он так любил, отпускать не спешили. Тот вязаный шарф, покидая плавно плечи хозяина следом за курткой, окажется забытым, ненужным: не тогда, когда раскаленное дыхание старшего согревало гораздо лучше любой теплой одежды. Две пары карих глаз на мгновение задерживаются друг на друге, прежде чем Джисок с содроганием запрокинет голову назад, ибо казавшиеся в тот момент обжигающими, чересчур горячими губы скользнули вдоль его горла, задерживаясь в районе кадыка. Влажная дорожка слюны, потянувшаяся до ключиц, вызвала табун мурашек по спине. Из губ, плотно сжатых до этого, неразборчиво вырвалось какое-то ругательство, тут же прервавшееся смехом, когда прохладные пальцы заскользили по его ребрам под слоями одежды, заставляя извиваться от щекотных ощущений. Счастье от проведенного вместе времени в шумном центре города сменилось желанием ощутить Джуёна каждой клеточкой своего нутра, стать с ним еще ближе, чем до этого. Глаза напротив смотрели на него с обожанием, подкрепляя мнение о том, что эта необходимость ощущалась ими обоими. Кровать недовольно скрипнула, когда два переплетенных тела, будучи занятыми долгими поцелуями, рухнули на матрас. Простыни и одеяло вздыбились, запутались вокруг конечностей, пока они были увлечены только лишь слишком обжигающими для раскаленных нервов касаниями и сбитым дыханием. Деревянный каркас, подушки, стены — свидетели вышедшей на новый уровень близости, распалявшей в учащенно бьющихся сердцах еще большую любовь и привязанность. Джисок едва слышно стонет, когда его хватают за бедра, опрокидывая на спину в очередной раз; Джуён тычется кончиком носа в челюсть, проводит языком по покрывшейся испариной солоноватой коже. Руки, пытающиеся коснуться везде, задрали кофту до самых ребер. Квак обводит пальцами покрывшиеся выступившими венками предплечья из-под закатанных рукавов. Сердце бьется так часто и громко, что каждый удар отдает в барабанные перепонки, откликается во всем теле. Он красивый, невыносимо: легкие сжались до жалкого хрипа, когда Джуён — раскрасневшийся, задыхающийся, растрепанный, — поднял голову, наконец позволив взглянуть на себя и запечатлеть в памяти образ, от которого Джисок будет одинокими ночами в тишине своей квартиры изнывать, ощущая каждой клеткой нагревающегося тела скользившие по нему руки и расцветающие алым пятнышки засосов чуть ниже кадыка. По выгнутой дугой спине и выпирающим из-под бледной кожи позвонкам и лопаткам Джуён, казалось, понимал его больше, чем с помощью слов. Касания там, где больше всего хотелось, сводили мышцы приятной дрожью, а в животе внутренности скручивались в узел, обжигая собственного хозяина и только сильнее подпитывая и без того нетерпеливое возбуждение. В комнате душно, несмотря на открытое кверху окно и опустившийся столбик термометра ниже нуля. Стоны, охрипшие, сухие, вырывались из красных искусанных губ. Пальцы до боли сжимали пододеяльник с каждым ответным вздохом, каждым мычанием за плечами Джисока, покрывшимися едва заметными вмятинками от чуть неровных зубов за те полчаса. Ощущения останутся эфемерными на телах обоих на ближайшие пару дней. Особенно тогда, когда в животе в самый неподходящий момент от воспоминаний станет щекотно и тепло. Сил едва хватило смыть с тела остывающий пот. Джуён к тому времени уже потерял счет времени, глядя молчаливо в спину Джисока. От него душисто пахнет одолженным у Джуёна гелем для душа, кожа под пальцами ощущалась бархатной. Пальцы обводили ещё не сошедшие следы близости, которые перемежались мелкими родинками и шрамами. Прежняя атмосфера сменилась умиротворяющей, тихой, какую нарушает только ровное дыхание и шелест постельного белья. Глаза, такие сонные и мягкие, обратились на Джуёна, когда Джисок перевернулся на другой бок, лицом к нему. Улыбка проступает на уголках губ, отражая осевшую в самых костях усталость. Но тогда, когда пальцы потянули Джуёна за запястье в молчаливой мольбе прижать к себе, а в самые губы ему выдохнули короткое "люблю тебя", свое значение потеряли и остаточная боль в мышцах, и накатившая сонливость. – "И я тебя. Больше всего на свете."

Из дела. 07.12.2000

Хёнджуна полиция затаскала. Единственного свидетеля, способного дать внятные показания, в участке видели чуть ли не каждый день. За ним и следили тщательнее — мало ли объявится кто-нибудь по его голову. Полноценные допросы, составление фотороботов.. Голова кругом, но желание прервать эту цепь нещадной резни было превыше всякой моральной и физической усталости. Оттого он и старался как мог, насилуя извилины мозга ужасными воспоминаниями в погоне за правдивыми показаниями. Больше всего ему нравился Джуён. Он тут был, кажется, самым молодым — оттого еще не успел очерстветь и относится к другим как к людям, а не как к возможности слить все накопившиеся отрицательные эмоции внутри или проявить полное равнодушие. Детектив аккуратный и искренний, однако свое дело знает. Он терпеливо слушал даже тогда, когда Хёнджун начинал путать все события или нести отчаянный бред, потому что сначала ему казалось, что Сынмин его сейчас ищет, а потом, что на самом деле он не выжил, что все после — какие-нибудь предсмертные бредни жалкой жертвы, которая возомнила себя героем. На одного Ли он смотрел с полным доверием, и это было чем-то странным, ведь даже правоохранители порой вызывали неподдельную тревогу, которая кричала ему избегать любых контактов с незнакомыми людьми. Потому дело по большей части и перешло в руки Джуёна, потому что он имел расположение Хана и вытащить новые подробности ему не составило бы труда. Раны, к слову, все-таки схватились и покрылись корочками, потому что в какой-то момент он сдался и позволил своему мозгу переключиться на что-нибудь помимо работы с полицией и лег в больницу восстановить силы.

Я виноват. 21.12.2000

Декабрь к своему концу присыпал щедро снегом город. Предпоследняя неделя года был суетливой, ибо люди начинали готовиться к главному празднику страны. На парочку умных, решивших закупиться заранее, нашлось еще сто таких же, поэтому даже сейчас, в двадцатых числах, народ толпился в лавках с подарками и в продуктовых. Джуёна любезно пригласила мать Джисока провести новогоднюю ночь вместе. Перспектива была манящей, и, за неимением других планов и желания проводить любимый праздник в одиночку, он с радостью согласился. В этой семье его радушно принимали и ждали, хотя иногда Джуён чувствовал себя виновато, ибо ловил взгляд Джисока именно тогда, когда отец его проявлял излишнюю заботу к чужому юноше и всегда сажал за стол рядом с собой. Но Джисок говорил, что все в порядке. Джуёну казалось, что он избегал смотреть ему в глаза в такие моменты. Присыпанные снежинками самых разных форм цвета темного шоколада волосы лезли в лицо, когда суховатый ветер обдувал левую скулу и пытался залезть под одежду. Рука Джисока была ледяной, но он продолжал упорно держать младшего за руку, пока с неподдельным интересом разглядывал выставленные на большом прилавке фарфоровые фигуры и расписанные сервизы. – "Смотри, какой красивый," – свободная рука высунулась из кармана на мгновение, чтобы тыкнуть сквозь стекло на стоящий внутри магазинчика пузатый чайник с самыми мудреными узорами синих цветов, – "мне кажется, маме понравится. Она говорила, что хочет новый сервиз, а то из старого уже стыдно гостей поить." Нос шмыгнул, и покрасневший от вечернего крепкого мороза Джисок повернулся к укутанному в шарф Джуёну. Он, прежде чем ответить, наконец засунул их сцепленные вместе руки в глубокий карман куртки. Онемевшие пальцы начали обретать хоть какую-то возможность сгибаться, – "Дорогой, наверное," – подметил Джуён, но согласно кивнул к тому, что набор посуды и правда выглядит симпатично. Они провели в самого разного рода магазинах больше трех часов, так как выбрать новогодний подарок матери Джисока оказалось какой-то непосильной задачей – красивое и приличное по цене уже давно смели с полок. Окончательным решением все-таки стал расписанный синими цветами сервиз и какой-то изысканный чай, который обошелся втридорога. Для близких людей денег не жалко, так что уже через пару мгновений звенящий фарфор был упакован в подходящую коробку. К Джисоку мама иногда наведывалась в гости, потому подарки было решено оставить у Джуёна, который точно сможет уберечь сервиз, пока не предназначенный для чужих глаз. Он остался на улице, а Джисок был внутри — разглядывал все интересные фарфоровые фигурки и посуду, пока украшенную расписными цветами коробку перевязывали атласной лентой. Карие глаза задержались на разноцветных вывесках мелких магазинчиков; потом перебежали на парочку прохожих, оставшихся на темной улице. Как только те скрылись за углом, он уже собирался обернуться обратно, к лавке с фарфором, но в поле зрения попала вдруг вытянутая тень под фонарным столбом. Свет едва падал на левую половину лица, бросая косые тени на снег. Глаза, сощуренные под ударами ветра, не моргали, вцепившись точно в зрачки Джуёна, не давая ему отвернуться. Лицо было чересчур знакомым — таким, какое он держал невольно все это время в своей памяти. Нагоняет какое-то липко тревожное ощущение своим тяжёлым взглядом и несколько неприязненным выражением. Он помнит его. И торговый центр, в котором они пересеклись около месяца назад, был далеко не первым местом встречи. Легкие странно сковало в какой-то нервозности и злости, ведь Джуён, успокоивший в тот день Джисока тем, что то было не намеренно и случайно, теперь чувствует себя самым ужасным существом на планете. Он понял, почему ему казалось, что кто-то смотрит в затылок в пустом дворе; понял, насколько тревожно и тяжело было Джисоку все это время, ведь Ли из-за собственной невнимательности не заметил огромного чернильного пятна на чистом листе бумаги. Он отказался понимать его. Джуён думал пойти навстречу этому преследователю, наконец высвободить всю резко переполнившую злость и вылить на его голову — но стоило пошатнуться в его сторону, как колокольчик на двери звякнул, и из лавки вышел Джисок с прижатой к груди тяжелой коробкой. Едва Джуён расслабил плечи на, обернувшись к старшему, как по возвращении взгляда на то же место, рослой фигуры в длинном черном пальто уже не было: незнакомец, который постоянно намеренно оказывался рядом, пропал также бесшумно, как и появился. Казалось, даже следов на снегу не оставил. – "Чего замер?" – выглядывает из-за плеча Джуёна Джисок, но не видит ничего такого, на что можно было бы смотреть вот так неотрывно, замерев на месте. –"..Пойдем домой." Онемение в промерзлых конечностях потихоньку отпускало, ибо светловолосый решил остаться ненадолго, чтобы обогреться перед тем, как пойти домой. В ладонях зажата теплая кружка крепкого черного чая, пока младший хлопочет где-то в зале, прибираясь наспех перед тем, как запустить гостя вглубь квартиры. Отдаленно травяной аромат греет исходящим от кружки паром дыхательные пути, оживляя потихоньку прозябшего Джисока. Возможность остаться у Джуёна на ночь была чересчур привлекательной, уходить не хотелось вовсе. Ибо, несмотря на то, что их отношения длились уже пару месяцев, из-за слишком загруженного графика либо не оставалось сил друг на друга, либо просто не выпадало общих выходных на простое понежиться в кровати и покурить на балконе, прижавшись теплыми боками друг к другу. И не то чтобы Джисок сильно был против превратить простое чаепитие на часик в ночевку. Хотя у Джуёна он и так слишком часто торчит, так что простое желание побыть рядом с любимым человеком пресекалось виной за лишние хлопоты: Джуён и так не отдыхает толком, а тут еще и убираться пришлось сразу по возвращении домой, ведь Джисоку хватило наглости остаться. И нет, не то чтобы Джуён его гнал или был против, это скорее в Джисоке говорили собственная совесть и воспитание. Навязываться не хотелось, даже если на душе было чересчур тоскливо, когда он возвращался в пустую квартиру, еще ощущая остаточно объятия младшего на себе. Так и опустошая кружку за этими мыслями, Джисок ставит ее на край раковины. На языке горьковатый привкус чая, руки и ступни наконец отогрелись. Джуён убирал одежду со стула и, погруженный в размышления, не услышал шагов Джисока. Он тихо ойкнул от испуга, когда руки тяжело легли на его плечи со спины. Губы затем растянула легкая улыбка, а Джуён, отложив очередную футболку, обернулся, чтобы притянуть Джисока к себе. Уборка может подождать. – "Согрелся?" – Джуён скользит раскрытыми ладонями выше по позвоночнику Джисока, чтобы неторопливо пройтись пальцами по осветленным волосам. – "Скоро домой пойду," – зевает ему в плечо юноша, прикрывая карие глаза. После теплого чая на Джисока напала сонливость, которая особенно сильно затягивала его в не менее теплых и приятных руках его возлюбленного. Зрение слегка мылится от выступивших слез после зевка, и он из последних сил держится за свое желание пойти домой, чтобы в коем то веке дать младшему нормально отдохнуть, – "Не провожай меня. Отдохни, Джу." От этого Джуёна пробирает легкое волнение — вид следившего за ними ранее незнакомца, наверняка снова пахнущего этим дорогим одеколоном, отпечатался в мозге слишком явно, чтобы позволить скептицизму внутри одержать верх и списать на случайность. Но Джисок не даст себя проводить до дома, раз уж решил идти один; особенно если узнает о том, что этот парень появлялся снова. – "Уезжай одна. У меня еще дела здесь," – рыже-красный мех блестел под светом хрустальных люстр, пока Сынмин с расслабленным выражением лица гладил развалившуюся на своих коленях лисицу-огнёвку. Пышный хвост скользил вдоль обивки дивана, как будто разбавляя тот темный подтекст, лежащий в словах Сынмина и его взгляде. Вскоре животное потеряло интерес и юркнуло за высокие колонны, поддерживающие потолок дома. Лисица, как ни странно, была спасена по милости Сынмина. Вместо того, чтобы позволить ей стать шубой, великодушный мужчина выкупил без задней мысли; на людей его милосердие не распространяется. Теперь рядом присела женщина — не менее изящная и аккуратная, держащая осанку даже при муже, когда посторонних глаз нет. Она помялась, но спорить не стала: как будто ей стало не по себе за возлюбленного, ведь она не будет знать, что с ним станет. Но Сынмин ведь явно знает, что делает. Эта семья напоминала каких-нибудь выходцев из средневековья. Роскошных, пафосных и в то же время жутковатых, будто их авторитет и влияние чувствуются даже со стороны, при одном лишь взгляде. Резкие выдохи разрезают промерзший воздух струйками пара. Глаза отражали белый свет фонарей, неподвижно застывая на одном лишь человеке среди одноликих серых домов и приглушенном свечении восходящей над городом луны. – "Я буду аккуратен, не переживай," – держа Джуёна за воротник, он отрывисто смеется, ибо младший настырно зацеловывает его губы, не давая даже отстраниться; ему тоже не хотелось, потому что отпустить Джуёна означало распрощаться окончательно, а Джисок всегда держался за любую возможность побыть вместе. Ли заставил зашипеть, кусая нижнюю губу, и, судя по широкой улыбке, ни чуть не жалея. Джисока это наконец подтолкнуло отстраниться, потому как иначе эти нежности на прощание могли бы продлиться еще долго, а он планировал вернуться домой хотя бы не позже двенадцати. Сжав талию Джуёна ладонями как бы в смирении с надобностью скорее идти домой и не тянуть время, Джисок отстраняется, уже потянувшись назад, к ручке двери, чтобы шагнуть в подъезд, – "До завтра." Кончик сигареты шипит от влаги, когда комок снега, лавирующий в воздухе, приземляется прямо на нее: Джисок, храня еще хоть какую-то трезвость после навеявшей на его сознание сонливости, едва заметно улыбается, ибо губы еще покалывают от многочисленных поцелуев. Ветер, холодный, нещадный, пробирает до самых костей и вздымает снежную пыль с земли. Метель, о которой предупреждали синоптики еще с утра, начинала разыгрываться. Джисок кутается в воротник куртки, бросив потухший окурок в ближайшую мусорку. Погода манила его развернуться и вернуться в теплую квартиру Джуёна, нежели зябнуть по дороге домой, но мысли упрямо держались за свое — половину дороги он прошел, ничего не стоит пройти еще столько же. Ветер бьет по ушам, заглушая любые звуки вокруг — не слышно и шагов сзади. Кончик носа и щеки будто бы режет мелкими осколками из-за резкости порывов, воющих в крышах домов. Снежная крошка врезается в лицо, ерошит светлые волосы. Шаги ближе, в такт ударяющейся из раза в раз металлической двери на пожарной лестнице дома о раму — Джисок оглушен ледяной погодой и мыслью о том, что нужно было одеваться теплее; жалеет о том, что не послушал Джуёна, который предупреждал его о том, что будет холодно. Сынмин прямо за плечами. Полы черного пальто сбиваются вокруг ног из-за нарастающей метели. Глаза расширяются от удивления — резким рывком протащили в сторону. Ничего не видно из-за темноты, в которую не пробивался свет фонарей у дорог. Джисок чувствует, что его горло сдавливает предплечье кого-то стоящего сзади. Судорожно сжимается глотка, но вдохнуть не выходит — только захрипеть. Паника захлёстывает с головой, и он знает, что сделать даже ничего не сможет, потому что дальше вытянутой руки ничего не видит. Локоть сгибается в попытке нацелиться в ребра неизвестного; грудь содрогается в болезненном вдохе, когда горло разжимается. Зрение мутнеет от подступивших слез, глотку дерет кашель. Он специально ждал, когда они дойдут до этого пустого переулка. Знал, что здесь заимеет огромное преимущество над сбитой с толку жертвой. Джисок наконец понимает, что тот страх в глазах Джуёна значил; понимает, почему он уговаривал остаться. Под нижним веком скапливаются слезы уже от чистого страха и рвущего до мяса внутренности осознания, что он своей упрямостью, хотя и знал все опасности, завел себя в эту ситуацию. Сердце рвет грудину от адреналина, выворачивающего, кажется, наизнанку его кишки. Джисок отчаянно пытается вырваться, но лишь бьётся локтями об окружившие их стены и терпит все унижение, предназначенное для себя, о котором говорила улыбка на лице Сынмина. Он вдыхает ледяной воздух — осекается, чувствуя, как горячая липкая жижа хлещет из его шеи, заливая дыхательные пути. Единственная прозрачная слезинка скатывается по щеке в тот момент, когда нож входит едва ли не по рукоять в его гортань. Джисок захлёбывается собственной кровью, чувствуя привкус железа во рту. Снег окрапляется бурыми пятнами, от которых поднимается пар; одежда пропитывается насквозь венозной, темной жидкостью все больше, с каждым погружением лезвия в горло. Слышатся отчаянные хрипы, вздохи бурлят, словно Джисок в самом деле наглотался воды. Давясь кровью в очередной раз, он сильным кашлем выталкивает ее в носовую полость, из-за чего две багровые струйки вытекают из ноздрей. – "Видишь, не уберег тебя Джуён," – Сынмин заглядывает в остекленевшие, замутнившиеся зрачки — у Джисока уже подкашиваются колени от слабости. Его животный страх сменяется сильной сонливостью, в глазах темнеет с каждой вытекающей из изуродованной шеи каплей. С жалким хрипом, как ненужную вещь, опрокидывают Квака лицом в снег; холод щиплет лицо, но сил не осталось даже пошевельнуть руками. Мышцы, до этого напряженные до предела, вдруг обмякли. Брызги крови засыхают на соседней кирпичной стене, натекает лужица и под остывающим телом юноши, у которого не осталось сил бороться за жизнь. Последней мыслью станет беспокойный Джуён и мама, которой он собирался позвонить, как только придет домой. Джисоку сегодня суждено заснуть на холодной улице, пока метель надувает снежные хлопья на дубеющее тело, будто пытаясь скрыть это уродство от глаз, которые обнаружат молодого криминалиста с утра — неживым, холодным и уже ничего не чувствующим, — именно тогда, когда он успел понадеяться, что тоже заслуживает счастья для себя. Джуён, не дождавшись весточки о том, что тот в целости и сохранности, ушел спать, списав все на то, что Джисок забыл или слишком устал, чтобы заботиться о лишних звонках.

22.12.2000

Едва время миновало шесть утра, задребезжал телефон. Так противно и громко, что Джуёна моментально вырвали из сна эти бьющие по барабанным перепонкам звуки. Он продрагивает всем телом, выбираясь из теплой кровати. Глаза слипаются ото сна, стройная фигура покачивается из стороны в сторону, пока волочит ноги по полу. Первое, что слышит Джуён — громкие, задыхающиеся всхлипы. Голос, едва звонившая услышала сонное "алло?", вышел непроизвольным хрипом, прежде чем женщина наконец обрела возможность связать хоть какие-то слова вместе: – "Джу? Милый, это я," – дрожащий, слишком шумный выдох. Джуён опознает в этом убитом горем голосе мать Джисока. И немного напрягается, сжимая трубку в руке, – "Джисок, он... его нашли сегодня.." – выдавить из себя слова оказалось непосильной задачей. Имя сына стало слишком тяжелым для произношения. Неконтролируемые вхслипы затянулись во что-то похожее на вой, полный отчаяния и такой дикой боли, от которого Джуён в тот же момент протрезвел ото сна полностью, – "Джисока убили..! Мой мальчик..как я теперь!" Голос продолжал рыдать в одно ухо из телефонной трубки, а Джуёна будто бы окатили ледяной водой. Мозг отказывался воспринимать информацию, но слезы матери Джисока заземляли, укореняли эти слова все глубже в его сознании: как Джисока больше может не быть, если только вчера они гуляли и улыбались до боли в щеках? Если только вчера Джуён целовал его перед тем, как отпустить домой? Те поцелуи стали последними. – "...Как?" – это все, что смогли произнести его губы, прежде чем зубы сжались до боли: Джуёна жжет изнутри тупая боль. Джуён не верит, что это наяву. Джуён хочет проснуться после страшного кошмара и почувствовать, как Джисок прижмет его к себе. – "Зарезали. Мне.. мне позвонили только что.. Джуён, о господи!" – к тому моменту он уже не слышал. Горячие слезы хлынули из глаз, а в губу впились верхние зубы, чтобы не дай бог не разрыдаться в голос. Его мама плакала вместе с Джуёном; о чем-то говорила, но для Джуёна слова ее расплывались, не доходили до мозга и не запоминались. Его разрывало изнутри, распирало от нахлынувших эмоций. Для только что проснувшегося мозга и слишком сильно любящего сердца такая информация была слишком сложной к восприятию. Джуён не мог осознать, что Джисока, которому он смог раскрыться полностью и довериться, больше нет; больше нет того, кто поймет его лучше всех, того, кто принимал его несмотря ни на что. У Джуёна из самых рук вырвали самое ценное, что у него оставалось. И в груди сразу же загорелось чувство вины — режущее, удушающее: это он виноват, что отпустил Джисока туда одного. Вот так просто, наплевав, швырнул в лапы ледяной смерти. Джуён не сможет смотреть в глаза его матери. И никогда не сможет ей признаться в том, что это он убил ее сына. За все что они друг друга знали, Джуён перестал воспринимать свою жизнь до появления Джисока. Он был неотъемлемой частью жизни Ли, которая спасала его от всего самого ужасного, что встречалось на пути. Даже заикнуться о том, что Джисока рядом уже не будет, посметь подумать об этом было сродни оторвать от самого себя половину. Но ведь это он все разрушил? Потому что своими действиями подтвердил, что Джисок ему не важен? – "Он мне помогал.. Я едва концы с концами сводила, а теперь," – взвыл голос на том конце трубки еще громче, заставив Джуёна вспомнить, что он все еще стоит у телефона, "а теперь мне не на что хоронить собственного сына!" Джуён шумно выдыхает. Едва ли не давится собственными слезами, но все-таки находит в себе силы не выдавать того, что происходит внутри. Хотелось быть сильным хотя бы для Квак старшей, показать ей, что она не одна, пусть чужой человек не заменит ей присутствия родного сына рядом. – "Я всё оплачу. Не переживайте," – отрезает он сухо, с хрипом в голосе. Морщится, потому что, по ощущениям, искал просто повода откупиться от своей вины перед Джисоком, который уже не услышит его извинений. Привкус соли от слез, скатившихся на губы, добавляет еще больше паршивости к этому моменту — Джуён хоронит своего возлюбленного. Не желая слышать благодарностей, которые вот-вот польются из уст женщины, когда та придет в себя, Джуён произносит почти шепотом, ибо губы снова начинают дрожать, – "Позвоню позже. Успокойтесь." Джуён для самого себя заучал цинично, неестественно. Прилипшее к нему, кажется, намертво ощущение вины и тоски по любимому человеку, начинало жрать изнутри. Рвать тупыми зубами и когтями, не давать спокойно дышать. Он больше не уснул: с шести часов утра, в одиноком холоде и темноте, ворочался в постели, глядя пустыми глазами в потолок. В уголках глаз отчетливые дорожки от слез, идущие до самых висков; все силы вдруг испарились, оставив только обмякшее среди простыней тело. Джуён плакал долго. Так много, как никогда не плакал за всю свою жизнь вместе взятую. Жалкий, сдавленный вой выходит из его грудины, когда он тычется носом в подушку у стены — еще пахнет Джисоком. Прижимает к себе как самое сокровенное, что осталось в его жизни, жмурясь и давясь накатившими вновь слезами. Ему казалось, что отпустить не получится никогда. Сны были только о Джисоке; его касания были слишком настоящими, слишком правдивыми. Джуён вскакивал с места, подрывался искать; на ощупь водил по простыням ладонью, надеясь почувствовать теплые пальцы парня, которые непроизвольно сжали бы в районе запястья, потянули к себе... Надеялся, что наконец-то вырвался из кошмара в котором его Джисока больше нет. В грудь била только страшная реальность, из раза в раз выводя на слезы. Его знобило, хотя был полностью здоров. Есть даже не пытался — только курил (повадился покупать те сигареты, что были у Джисока). Страшно было тогда услышать слова: "Джуён, ты тоже подозреваемый". Хотелось биться головой о стены, рвать на себе волосы — разве может он убить того, кого любил больше жизни? Никогда чужие слова настолько сильно не жалили, не кромсали и так раздробленное нутро, которое Джуён уже не пытался собирать воедино.

25.12.2000

В последний раз Джисок ему снился перед похоронами. Замученный, со слипшимися от слез ресницами. Прижимал к себе, хотя Джуён уже не пытался удержать у своей груди этот образ, который расстворится бесследно, как только он откроет глаза; в последнее время Джуён умолял себя не проснуться следующим утром. Но разочарование наступало из раза в раз оттого, что самовнушение в таком случае было бесполезно: мысли не материализовались, как бы не желал Джуён. По ощущениям, он не жил. Будто бы его убили вместе с Джисоком, но различие было лишь в том, что его сердце билось, а из глаз безостановочно лились слезы. Болело невыносимо: боль перерастала в физическую, из-за чего он, корчась в воспоминаниях, бился в агониях, пульсирующих внутри его головы и одновременно по всему телу. Пришлось встать рано, хотя тело сопротивлялось любому лишнему движению. Чувствуя себя самым жалким существом в этом мире, Джуён с трудом выбирается из кровати; горячая вода обжигает кожу на спине, но он не удосуживается даже протянуть руку, чтобы настроить температуру воды. Клубы пара потянулись к потолку, кожный покров раскраснелся. Ли в последнее время с кровати не вставал; даже походы в туалет ему давались с трудом, не говоря уже о полноценном уходе за собой. Джуён все еще режет свою грудь виной, но не появиться на похоронах собственного парня было бы уже слишком нагло: он и так очень виноват за произошедшее. Юноша не знает, как будет смотреть в глаза матери Джисока или на него самого — в гробу, бледного, мертвого. Глаза непроизвольно слезятся, но Джуён кусает и без того изгрызанные в мясо губы, сдерживая порыв расплакаться. Мысли о Джисоке всегда сопровождались такой реакцией, но и не думать о нем вовсе не получалось. Он, задыхаясь от боли, постоянно вжимался лицом в кофту, которую у него забыл когда-то Джисок — в последнее время только ее и носит. Облака были хмурыми, нависали тёмно-серой, почти черной копной над городом. Пахнет ладаном, воском и тоской. Прощальный зал заполнен родственниками и друзьями, тяжелые слезы льются по щекам. Джуён, не двигаясь, смотрел на гроб: темно-коричневое лакированное дерево блестело, отражая от себя блики больших люстр. Руки скрещены на груди. Изуродованная шея прикрыта белым воротником под стать костюма. Следов крови уже нет, но мозг Джуёна сам додумывает то, как она заливает всю грудь покойника, вгрызается намертво в волокна ткани. Он не хотел этого допускать. Никогда в жизни. Глаза отвести от бледного, с оттенком синего лица, все никак не выходит. Джуён сам не замечает, как заливается слезами при виде того Джисока, который вот-вот окажется под тяжёлым слоем холодной земли. Хотелось броситься к гробу, коснуться закоченевших рук, но Джуёна останавливает тяжесть на грудине: знакомая женщина прижимается к нему, пропитывая ткань кофты теплой влагой. – "Как хорошо, что ты пришел.. Джуён, я не знаю, как тебя отблагодарить," – бормочет ему в грудь мать покойного, захлебываясь в соленых слезах и отчаянных вдохах, – "ты очень помог, спасибо, правда!" Руки все-таки ложатся на хрупкие плечи, аккуратно прижимая к себе. Джуён все еще тяжело молчит, неподвижно глядя на профиль Джисока, который похож больше на фарфоровую куклу, чем на человека. Он по-прежнему был ангельски красив, хотя сердце стучало учащенно от какой-то настороженности при виде мертвеца. Наверное оттого, что он до последнего не верит в реальность происходящего. Глазами с матерью Джисока он по-прежнему не пересекался из-за стыда — смотрел то в сторону, то вниз, лишь бы не ровно в зрачки. Чувство опустошенности плотно осело в душе, когда гроб оказался под толщей земли, а на Джуёна теперь смотрел портрет в рамочке, оперевшись на деревянный крест. Слезы лились без остановки все утро, но сейчас, глядя на свежую могилу, стало больнее раза в два просто от того, что у Джуёна из памяти о Джисоке осталось несколько фотографий и пара вещей. Он отчасти смирился с тем, что мертвого к жизни не вернуть, но сейчас, глядя в глаза возлюбленного с фотографии, Джуён не мог отделаться от мысли, что отдал бы все, чтобы вернуть его, если бы это было возможно. Даже если бы пришлось поменяться местами с Джисоком. Тогда истощенный происходящим мозг закоротило, и вместо глубокой тоски Джуён вдруг ощутил такую сильную злость на происходящее, на которую он даже не знал, что способен. Ему вдруг стало необходимо задушить собственными руками того, кто сотворил все это; того, по чьей вине все плачут в этот день. Он готов был отсидеть срок за убийство. Уже все равно. Страха, ровно как и других чувств, у него уже не осталось. Только подавленность, угнетенность. Джисок должен был в канун нового года таскать Джуёна по магазинам и кафе, греть руки в его теплых ладонях и крепко обнимать; деревянный заколоченный ящик под грудой промерзшей почвы его не выпустит. Все планы рухнули, от настроя отпраздновать главный праздник страны ничего не осталось. Люди просто... скорбят. И молятся. Ли чувствовал странное лицемерие от говорящих красивые речи незнакомцев (он предположил, что это какие-то дальние родственники Джисока, ибо их видит впервые), но продолжал тихо стоять у плеча женщины, которая всю процессию провела около него. Не то чтобы Джуён был в восторге, что-то на подкорке мозга неустанно давило на него, вызывая сильное желание снова отстраниться от общей массы и проводить дни в кровати; впрочем, он это и сделает, как только все подойдет к концу. Ему очень хотелось провести побольше времени рядом с массивным крестом и фотографией в рамке, но не так, не в говоре по большей части незнакомых ему людей, которые когда-то что-то значили для Джисока. Как-то слишком тяжело стало в присутствии кого-то одного, не говоря уже о целой толпе. Безусловно, он рвет грудину стремлением вернуться на работу и со всем разобраться во имя мести и справедливости, но для нервной системы в тот момент было слишком много стресса. Джуён сравнивал это чувство странной тревоги и дискомфорта с загнанным в угол животным, которому тычут палками в морду и швыряют камни в некрасиво торчащий хребет: хочется бежать, но в то же время некуда. Никотин сбавил скорость мечущихся мыслей и более менее расслабил напряжённые плечи. Осознавая себя слишком неустойчивым в этот момент ко всему происходящему, он стоял чуть поодаль, отвернувшись от всех присутствующих и петляя взглядом по многочисленным крестам и памятникам, торчащим из земли. Кое-где этот лес из могил косил в сторону или резко прерывался. Ряды были неровными, неаккуратными, будто кто-то копал наспех, не заботясь о внешней составляющей. Какие-то даты были еще совсем свежими, с интервалом в пару дней, а каким-то оказывалось чуть ли не с десяток лет. Более старые могилы находились ближе к начинающемуся за территорией кладбища лесу. Вороны грузно били крыльями в воздухе, прерывая тяжелую тишину своим карканьем. Джуён побрел дальше, протаптывая дорожку между калитками могильных оградок. Здесь сотни людей, бывших когда-то частью общества и занимавших какое-то место, теснятся в деревянных гробах забытые; Джисок теперь тоже станет деталью в истории кладбища, которая обозначается лишь ростом количества могил. О нем забудут, не узнают его вживую, не услышат звонкого смеха. Теперь, для того мира, предназначенного живым, он не имеет никакого веса. Джуён не знает, есть ли что-то после черты жизни и когда именно она заканчивается, но ему отчаянно хочется верить, что там, в пустоте, Джисоку хоть чуточку легче; хорошо то, что он больше не мучается, все остальное неважно. Смаргивая вновь подступившие слезы, он всё-таки разворачивается, неохотно возвращаясь к остальным по уже протоптанной дорожке.

14.01.2001

Он уже давно собирался выйти на работу и вернуть наконец себя в строй, ведь кроме него никто не возьмется как следует за по-прежнему нерешенное дело; из кровати выбраться все никак не выходило, ибо похороны, укоренив осознание смерти любимого человека, вогнали в еще большее внутреннее опустошение и тоску. Но выбора не было, хотя становилось тошно от воспоминаний об общей работе: слишком много воспоминаний участок хранит об этом человеке. Будет тяжело, но не справедливости ли Джуён хотел? Не мести за то, что случилось с тем, кто того совсем не заслуживал? Пришлось собрать всю оставшуюся где-то по уголкам души волю в кулак, чтобы заставить себя встать с утра. Джуён по-прежнему не ел; точнее, через раз и что придется. Собрать скопившийся мусор в квартире и кучи пустых пачек из-под сигарет было ужасной пыткой, какая высасывала все жизненные силы: он чувствовал себя бесполезным куском дерьма, который только притворяется, что что-то пытается делать, лишь бы не окрестили ленивым. Была вторая неделя января, когда заметно побледневший Джуён, сливающийся лицом с сугробами, выкарабкался за порог на работу. Чувство долга не давало больше сидеть на месте. Как ни странно, его за все время отсутствия никто не пытался вытащить из дома; может, вошли в положение. Ни для кого не было секретом, насколько, должно быть, Джуёна подкосило произошедшее. – "Я не вовремя?" – Хёнджун, оказывается, все эти две недели у дверей полицейского участка выжидал Джуёна — отблагодарить за трепетное отношение к себе. Но вид детектива, такой уставший и замученный, несколько озадачил Хёнджуна и даже взволновал в силу того, что он несколько привязался к этому человеку за то время, что работал с ним. Ответа не следует, разве что брюнет покачивает головой и указывает подбородком на стул напротив. Скорее из вежливости, чем из желания пообщаться. – "Вас долго не было," – замечает он, ставя неловко на край стола коробку конфет. Не дожидаясь ответа, юноша кланяется в знак уважения перед сидящим за столом Ли. Хёнджун не давил, видя, что Джуёна что-то тяготит — теперь уже ему хотелось отнестись с пониманием и не душить расспросами, – "Я приду попозже." К конфетам Джуён не притронется ни во время работы, ни дома; но ему приятно, даже если не благодарил вслух. Неприятнее места, чем полицейский участок, для Джуёна не находилось: все вокруг напоминает о Джисоке, а при упоминании его имени живот сводит болючими спазмами, будто кто-то копается у него во внутренностях голыми руками. Он даже нашел новое место для перекуров, лишь бы не навеять себе лишним поводом новых воспоминаний, скребущих едва живое сердце. – "Я думаю, что нам стоит съехаться," – широко улыбается Джисок, взглянув на лицо Джуёна в ожидании реакции, – "так ведь удобнее будет." Сжимая холодную ограду открытого балкона, Джисок кидает взгляд на заснеженные крыши домов, отражающих от себя свет в темноте ночи. Мерзлый воздух приятно пахнет табаком и свежестью холода, а из ноздрей выходят облачка пара, растворяющиеся через секунду. – "После нового года со всем разберемся, ладно?" – Джуён треплет светлого цвета макушку ладонью, ощущая кожей шелковистость волос. Если бы он сказал "да", всего бы удалось избежать. Он ведь хотел этого. Не просил времени для того, чтобы все обдумать, а просто ушел от ответа, ибо растерялся, — может, испугался. Снова, не осознавая того, оступился и упустил единственную возможность быть счастливым — то наверняка было расплатой за нерешительность и неловкость. Джуён дергается, как обоженный, пытаясь прогнать разгорающееся внутри чувство вины; оно все еще цепляется за него когтями, не давая отмахнуться от себя так просто, как ему хотелось бы. Он ощущал себя так, словно сходит с ума с каждым часом нахождения в этом месте. Стены казались слишком тесными, запахи слишком похожими на Джисока. Он порой слышал его голос в других людях. Подрывался с места, напрягался, как будто надеялся, что Джисок сейчас и правда войдет; это глупо, особенно для взрослого человека, который должен совсем не так переживать потерю близкого. Но как-то так получалось, что мозг сам, не думая об абсурдности своих надежд, заставлял физическую оболочку метаться из угла в угол.

2.02.2001

Еще две с половиной недели протекли примерно также: тяжело, серо и больно. Едва напоминая живого человека, Джуён заталкивал в себя уже остывший пирожок через силу. Аппетит отказывался возвращаться, потому, ожидаемо, он заметно похудел; привлекательные резкие черты лица теперь выглядели слишком острыми и неестественными, кожа — оболочкой, натянутой на голые кости без каких-либо сходств с человеком. Взгляд потяжелел: Джуён даже замечал, что коллеги побаиваются смотреть ему в глаза. По-прежнему не общался ни с кем и постоянно о чем-то думал, создавая вокруг себя тяжелую, напряженную атмосферу — такую, какая перестала привлекать кого-либо к некогда харизматичному и веселому юноше. Джуён напрягся, когда дверь открылась. Он еще не поднял взгляда, но почему-то стало вдруг тяжелее, теснее в и без того душном кабинете. Карие глаза, оторвавшись с какой-то неохотой от лакированной поверхности стола, вдруг расширились. Сердце участило удары, делая их более тяжелыми, бьющимися прямо об ребра, словно те сейчас не выдержат и сломаются рано или поздно. Ком подступает к горлу, едва детектив ощущает занакомый и самый ненавистный запах одеколона; тот с трудом съеденный пирожок едва не выходит наружу от волнения, злости и вновь прокручивающихся перед глазами картинками. – "Привет. Вижу, ты на работу вышел, " – улыбается вошедший, спуская с нижней половины лица обмерзший, покрывшийся инеем шарф. Он, ненадолго задержав взгляд на обстановке вокруг, сделал сострадательное лицо, едва переключившись обратно на внезапно побледневшего Джуёна, которого заставила замереть в ступоре та наглость, проявленная со стороны заявившегося прямо к нему. Для Сынмина все это было лишь поводом поиздеваться. Унизить, изорвать в клочья чужие чувства, – "не уберег своего дружка, да? Вижу, ты совсем загрустил." От этого комментария кровь Джуёна едва ли не вскипает, рука вслепую кидается к ящику стола. Расшатанное состояние требует кинуться на О, задушить голыми руками; агрессия, несвойственная никогда ранее Джуёну, разрастается все сильнее, с каждым прерывистым вдохом, который он делает. Предохранитель щелкает, оповещая обоих о том, что вот-вот раздастся выстрел. Сердцебиение отдает в ушах, пока указательный палец ложится на курок, а дыхание прерывается, когда дрожащие руки пытаются навести дуло пистолета на лоб Сынмина. – "Я ведь не нападал," – улыбается по-прежнему О, поднимая медленно руки вверх и заведомо зная, что это еще больше обозлит стоящего перед ним Джуёна, – "тебе срок впаяют за такое, ты в курсе? Не играй в героя." Губы парня приоткрываются, словно он хочет сказать что-то еще (например о том, что Хёнджуна отпустил специально; о том, как наслаждался, слушая беспомощные хрипы умирающего Джисока) — не успевает. Пуля оставляет во лбу дыру, из которой хлынет темного цвета кровь, стекая густой струей вдоль переносицы. Сынмин валится лицом в пол, заливая липкой жижей паркет, просачивающейся в щели между досочками. Вдыхая запах пороха, Джуён опускает крепко сжимающие пистолет руки. Его тело пробивает обильной дрожью, а из глаз брызжут слезы; чересчур резко, чересчур сильно. Он не знает, из-за чего плачет, но желанию забиться в угол потакает, упираясь выступающим из-под кожи позвоночником в резную полку. Сейчас на шум сбегутся сотрудники участка и обнаружат рыдающего до изнеможения Джуёна, свернувшегося в жалкий клубок на полу, пистолет и труп серийного убийцы, державшего город в страхе. Джуён, безусловно, герой за то, что освободил замученных страхом жителей города, но со стороны закона он должен отвечать за содеянное; Гониль был прав насчет ужасного строя полиции и законов. Минимальный срок — десять лет. Многое сгладили и замяли, чтобы отдать должное спасителю неспокойного городка. Но разве сидят герои наравне со страшными преступниками? Он не жалел ни о чем, ровно так, как и ничего не чувствовал. Ощущения того, что жизнь окончилась приговором судьи, не было; у Джуёна она закончилась чуть меньше месяца назад.

03.04.2013

И теперь, живя за тысячи километров от родного города, Джуён чувствует, как все еще сжимается его сердце при виде вклеенных фотографий Джисока в исписанную записную книжку. Ближе к концу почерк покосился, стал нерасторопным, отрывистым. Внутренняя сторона обложки исписана именем Джисока и подсчестом дней с его смерти; с момента , как Ли впервые услышал об этом. К Джисоку он приезжал еще несколько раз до переезда. Разговаривал часами, улыбался, напоминая о важных датах: – "Мы бы были вместе уже одиннадцать лет, представляешь?" – Джисок не отвечал, но ответно улыбался с памятника, – "..Я уеду, Джи. Буду навещать тебя, не обижайся. Больше не могу тут быть." Желание плакать при воспоминаниях говорит о том, что Джуён все еще любит. Что ему никогда не суждено смириться.