Время собирать камни

Не больной, не тот, кто умирал на больничной койке, а молодой — каким они вместе дурачились в двадцать пять. Сидит на крыльце того самого дома, в который он потом привёз восьмилетнюю девчонку, и смотрит в поле. — Ты обещал, — говорит отец, не оборачиваясь. Он знает, о чём речь. Помнит каждое слово. Больничная палата, запах лекарств, мокрые от слёз глаза умирающего друга. — Забери её. Вырасти. Будь ей отцом. Он кивает во сне, как кивнул тогда. — Я вырастил, — говорит он. — Я всё сделал. Отец поворачивается. Лицо спокойное, но глаза — те самые, когда друг злился по-настоящему. — Отцом, — повторяет он. — А не любовником. Он просыпается в холодном поту. Будто увидел кошмар. В комнате ещё темно, за окном только начинается серое утро. Июньская заря, без солнца. Он лежит на боку, и первое, что он чувствует — тепло вдоль спины. Кто-то прижимается сзади, дыхание в лопатки, рука на его пояснице. Мягкая. Белая. Её рука. Он не сразу вспоминает. Через секунду воспоминания обрушиваются на него как ведро ледяной воды. Поздний вечер. Вишнёвая настойка, две бутылки и водка. Разговор на кухне, который начался про хозяйство, а закончился её взглядом — долгим, слишком долгим. «Ты на меня так не смотри», — сказал он хрипло. «А как?» — спросила она. И он не нашёл ответа. Она заснула в его кровати впервые в восемь лет. Тогда — с игрушкой, в обнимку, после кошмара. Теперь — голая. Её бедро касается его бедра. Он медленно поворачивает голову. Она спит, щекой уткнувшись в подушку, губы приоткрыты, волосы разметались по его наволочке. На плече — красное пятно. Он помнит, откуда. И память бьёт наотмашь: его пальцы, её тихий звук, её ногти у него на спине. Ему сорок. Он растил её. Двенадцать лет. Водил к зубному. Провожал на выпускной. Он видел её в пижаме, с градусником, с разбитой коленкой, в слезах из-за первой любви. А теперь — голая в его постели. На её плече — его след. Она не его дочь по крови, но клятва — была. Умирающему другу. Отцу этой девочки. «Отцом, а не любовником». Он садится в кровати. Движение резкое, она мычит во сне и тянется к нему рукой, ищет тепло. Он перехватывает её запястье — автоматически, осторожно — и отводит в сторону. Она не просыпается. Он смотрит на её руку в своей. Тонкую. Хрупкую. Ту самую, которую держал маленькой, переходя через дорогу. Отпускает. Как будто обожжется. Встаёт не смотря на неё. Находит свои джинсы на полу, рубашку — на кресле, трусы — чёрт, под кроватью. Одевается молча, и каждое движение — как у вора. В прихожей — его рюкзак, он всегда собран на случай выезда по делам. Берёт ключи от машины. Кошелёк. Телефон. Он не пишет записку. Потому что нечего сказать. Потому что любое слово будет ложью: «прости», «так нельзя», «я вернусь». Ничего нельзя. Всё уже нельзя. Он стоит у двери в её комнату и слушает её дыхание. Ровное. Спокойное. Ей снится что-то хорошее. Он знает, что она проснётся через час. Одна. С синяками от засосов, которые он оставил. Он не знает, что она почувствует. Но знает, что он — трус. Заводит машину. Выезжает со двора, когда небо только начинает светлеть. Дорога пыльная, просёлок, потом трасса. Он не знает, куда едет. Он знает только, что назад — нельзя.