Искушение для бога

      Харучиё не любит покидать пределов Подземного мира. Богу Тьмы кажется, что под лучами яркого солнца ему уже нет места, мир мёртвых так крепко пленяет Санзу, что на поверхности становится трудно дышать. Люди шумные, путающиеся под ногами и… быстротечные. Иж жизнь — речной песок, стремительно утекающий сквозь пальцы. Кто-то из пантеона находит это прекрасным, но Харучиё точно знает: это ложь.       Никто из богов не променял бы своё происхождение на простой удел смертных. Такеоми, более известный под именем Посейдона? Да уж вряд ли, учитывая как старшему брату нравится управлять морями и океанами, а еще красть красивых девушек, имеющих неосторожность греться на песчаных берегах.       Или может Сенджу? Ярой покровительницы плодородия и земледелия. Его сестра так слепо блюдёт свою честь, что можно зачахнуть хрупким цветком, пока слушаешь, как она распинается насчет своего целомудрия. Харучиё саркастично усмехается всякий раз, как младшая сестра заводит свою любимую шарманку.       И уж кто точно никогда не станет человеком, так это Зевс. Манджиро слишком сильно любит восторженные крики толпы и долгие молитвы в храмах, где люди поклоняются ему. Стоит ли говорить о том, сколько девушек он испортил, оборачиваясь то одним животным, то другим?       — Зоофил-извращенец, — цинично и неодобрительно говорит Ран, когда до Подземного мира доходят очередные слухи с Олимпа. Хайтани — олицетворение самой смерти, приходящей ко всем без разбору. Жесткая линия губ практически никогда не размыкается. Огромные тёмные крылья за спиной служат надежным плащом от солнечного света, так что Таната никакие людские радости достать не могут. Он, пожалуй, единственный, кто понимает Харучиё. — И как ты только умом не тронулся в этой дивной семейке?       Санзу не отвечает. Он не желает испить напитка одноразовой любви, что оставляет после себя дурное послевкусие. Зачем, если сердце тёмного бога давно отдано? Харучиё лукавит, говоря, что на поверхности для него нет ничего интересного. Есть.       Юноша, чья красота заставляет бессмертного трепетать и застывать мраморным изваянием, не смея сделать и шага. Риндо, нежный колокольчик, чья притягательность остаётся скрытной и скромной, как и цветок, в честь которого он получает имя. Санзу любуется им издалека, не отваживаясь познакомиться.       И не потому, что юноша смертный. Это вряд ли может стать помехой, учитывая власть Харучиё в царстве Ада. Дело совершенно в другом, и Санзу не может переступить через себя, потому что знает, как ненавистен Риндо Аид.       Разве объяснишь пережившему горе утраты, что не бог подземного царства перерезает нить жизни? Старые Мойры прядут давно и точно, никогда не ошибаясь, и именно их острые ножницы в одночасье могут оборвать чьё-то дыхание. Вот только трёх старух никто в этом не винит. Все шишки достаются Аиду, который следит за тем, чтобы души были распределены по своим местам на обширных полях его царства. Подземный Бог даёт им новый дом, определяет наказание или благодарность за прожитые годы, а взамен получает ненависть от живых.       И Харучиё в общем-то плевать на остальных, но он не может выносить ненависть Риндо, по злой воле Мойр лишившегося всей семьи разом. Какая-то хворь одолевает их, и, по честному, юноша тоже мог бы умереть, если бы Санзу не укрыл его той ночью, а точнее — подменил нить на полотне.       Ну не мог Харучие позволить погибнуть своему возлюбленному!       Любовь к смертному одна из самых жестоких вещей, и Санзу поддаётся ей; встречает, как старого друга, широко раскрывая свои объятия. Мало того, что любишь, зная, что когда-нибудь придётся увидеть смерть любимого, так это чувство ещё и безответно. Однако пока Харучиё довольствуется лишь тем, что имеет, однако кто знает, как всё может обернуться, если у Риндо кто-то появится?       Впрочем, пока бессмертное сердце Бога Тьмы может быть покойным: юноша, оставшись в одиночестве, вынужден заниматься ведением хозяйства единолично. Ну, точнее управлением. Его семья владеет небольшим виноградником, из которого делает невероятно сладкое вино. У Риндо в подчинении есть парочка рабочих, но и сам не гнушается тяжелой работы под палящим солнцем.       Санзу скрывается среди теней, наблюдая за юношей, чьи волосы впитывают в себя солнечный свет. Риндо создан для Олимпа, но вопреки всему влюбляется в него тот, кто объят чернотой и скорбью с головы до ног. Харучиё мог бы дать юноше всё: но знает, что такой хрупкий нежный цветок заслуживает жить под лучами настоящего светила, а не искусной имитации.       — Так и будешь за ним следить, как маньяк больной? — Ран появляется на закате дня, и багровые мазки солнца служат шикарной окантовкой его антрацитовым крыльям. Тяжелые волосы, заплетённые в косы, перехвачены шнурком посередь лба, чтобы не мешались во время работы.       — Ты же знаешь, что он ненавидит меня, — в голосе Санзу звучат глубокая печаль и меланхолия, пока он глядит на Риндо, что обходит виноградник и иногда трогает тяжелые гроздья винограда, напоминающие хрустальные шарики. — Я не Зевс, чтобы брать кого-то против его воли.       — Он одинок, Аид, — закадычный друг предпочитает это имя всем остальным, считая, что Харучиё должен гордиться своим положением. В конце концов, из троих братьев только он осмелился спуститься под землю, чтобы навести там порядок. Санзу выбирает самую тяжёлую ношу и несёт её с честью. — А тебе не мешало бы хоть чуточку расслабиться.       — Сгинь, — шипит Харучиё, не желая портить себе удовольствие в наблюдение за объектом своей одержимости. Танат взмахивает крыльями и исчезает в тёмном вихре, оставляя после себя аромат ладана и крови. — И как мне подобраться к тебе?       Прикинуться смертным, нуждающимся в работе? Учитывая, что Риндо ведёт весьма замкнутый образ жизни, этот вариант кажется самым правдивым. Плюс ко всему, после смерти близких, юноша более не посещает ни одного храма — вера в богов ему как кость в горле. Если Риндо когда-нибудь узнает, что в него влюблён Аид…       Какая злая ирония у прядильщиц судеб, ведь нить Харучиё точно также вплетена в древнее плотно жизни, и Богу хочется верить, что где-то в будущем она обязательно сложится в красивый рисунок вместе с нежно-голубой прядью Риндо. Аид вздыхает и закрывает глаза, меняя свой наряд на одежду простого смертного: нуждающегося и голодного.       Он выходит из тени, стараясь создать как можно больше шума, и объект его воздыхания тут же поворачивается на посторонние звуки, приподнимая над головой лампу, чтобы увидеть кто тревожит его в поздний час.       — Простите за столь позднее вторжение, — Санзу смущённо улыбается, стараясь не слишком задерживать взгляд на лице юноши — ему и сам Нарцисс в подмётки не годится. — Я, кажется, заблудился.       Риндо опускает лампу, разглядывая незваного гостя. Он высок, широк в плечах и явно не обделён физической силой, но самой приметной чертой являются волосы розового цвета. Они лежат мягкими волнами на бледных плечах, и каждый раз, когда незнакомец шевелится, в локонах вспыхивают золотистые искры — будто звёзды падают с неба и оседают пылью в волосах мужчины.       — Вы не местный, — Риндо не спрашивает, а утверждает. — Приехали к кому-то?       «Да, к тебе», — эта фраза ужом на языке крутится, но Харучиё прикусывает его, чтобы не ляпнуть лишнего. Вблизи от объекта своей страсти контролировать себя становится ещё сложнее: Риндо пахнет морским бризом и виноградом, и этот аромат дурманит Аида.       — Нет, просто путешествую по миру. Может вы подскажите мне, где я мог бы остановиться на ночлег?       Взгляд чудесных аметистовых глаз проходится по гостю с ног до головы, явно оценивая, а Харучиё замирает, боясь сделать что-то из ряда вон, потому что Богу ужасно хочется расправить плечи, подставиться под изучающий взор.       — Время уже позднее, а вы, наверное, голодны, — юноша кивком головы указывает на дом. — Разделите со мной вечернюю трапезу? Кровать свободная тоже найдётся.       — Буду весьма признателен, — Санзу послушным пёсиком следует за Риндо, с тягучим вожделением оглядывая бёдра юноши, вокруг которых волной расходится ткань хитона — будто лёгкий влекущий флёр, ненадолго приоткрывающий завесу тайны. — У вас красивый дом.       На этих словах плечи юноши поджимаются, и Харучиё тут же прикусывает себе язык. Когда-то это место было сосредоточием счастья и любви большой дружной семьи, а теперь остаётся только Риндо. Аид ощущает стыдливый жар, поднимающийся по его венам, а ещё горькую вину — из-за его любви юноша остаётся один.       Боги не приносят смертным ничего хорошего, даже если искренне любят их.       — Спасибо, — коротко отвечает юноша, а Санзу хочется перед ним на колени упасть и молить о прощении, но он точно знает — Риндо не простит. — Входите.       Юноша проводит их через широкий коридор на кухню, где в очаге горит огонь, жадно облизывающий поленья. Здесь пахнет специями, оливковым маслом и горячим хлебом, а от котелка, стоящего около печи, исходит умопомрачительный аромат мяса с овощами. Риндо указывает гостю на длинную скамью около стола, и Санзу усаживается за неё, с жадным интересом рассматривая всё вокруг — это неотъемлемая часть жизни его возлюбленного.       Риндо возится около печи, а затем ставит перед Харучиё миску с рагу и бокал вина, пахнущего мёдом и летними цветами. Сам юноша ограничивается только виноградным напитком, и Санзу хмурится.       — А вы?       — Уже ел, — с лёгкой улыбкой отвечает Риндо, но Аид знает, что юноша врёт ему. У Риндо проблемы не только с тотальным одиночеством. Он сломан. — Кстати, как вас зовут?       — Я… Харучиё, — Санзу берет в руку ложку и зачёрпывает ароматные куски мяса. Угощение буквально тает во рту, само распадается на волокна. — Очень вкусно, спасибо!       — На здоровье. Я — Риндо, — юноша баюкает в руке бокал с вином, всё ещё внимательно разглядывая своего ночного гостя. Что-то неуловимо прекрасное есть во всём его облике, и Риндо никак не может перестать рассматривать Харучиё. Красоту мужчины хочется воспевать. — Вы надолго в наших краях?       — Если повезёт найти работу, то задержусь до конца сезона, — уклончиво отвечает Санзу, а юноше внезапно очень не хочется, чтобы Харучиё покидал его дом. Удивительное дело, но Риндо внезапно осознаёт, что рядом с этим незнакомцем не чувствует привычной ноющей дыры там, где должно быть сердце. Юноша до этого момента никогда бы не позвал к себе в дом первого встречного, но этот мужчина… Тёмный, таинственный и невероятно манящий, он притягивает Риндо, словно тёплый свет.       — А не хотите поработать на меня? Я держу виноградник, и ещё одни руки никогда не будут лишними, — предложение вырывается спонтанно, однако юноша ни о чём не жалеет. Недостатка в работниках у него нет, но и упускать возможность подольше побыть в обществе Харучие Риндо не намерен.       — Я с радостью останусь на всё лето, — тут же выпаливает Санзу, чувствуя себя не властителем подземного царства, а глупым влюбленным мальчишкой, что не может держать себя в руках. — Спасибо.       Разумеется, что Харучиё сталкивается в массой проблем, потому что ему приходится буквально разрываться, чтобы успеть всё и сразу: днём прилежный работник, ведущий неспешные беседы с Риндо ни о чем, а ночью — грозный угрюмый правитель Ада, управляющий своим царством. Однако Санзу не жалеет, потому что мало-помалу Риндо начинает раскрываться перед новым знакомым, и их общение приобретает оттенки тёплой дружбы, вот только Харучиё этого мало! Безумно мало!       Он видит, что юноша равнодушен ко всем поползновениям в свою сторону от женского пола, а к Риндо то и дело пытается подкатить какая-нибудь местная фифа, и всё же юноша неизменно остаётся холоден. Санзу в такие моменты не может сдержать радостной улыбки, но рано или поздно сердце юноши кто-нибудь завоюет, а Харучиё уверен, что не сможет довольствоваться только дружбой.       — На сегодня всё, — Риндо отпускает рабочих, устало промакивает пот со лба белой тканью и садится прямо на пыльное крыльцо, лениво наблюдая за тем, как Санзу перетаскивает тяжелые тюки с сеном из телеги в амбар. На нём остается только набедренная повязка — солнце жарит невыносимо даже под вечер, — и Риндо понимает, что откровенно пялится на крепкие бёдра и длинные ноги. У Харучиё всё тело, как произведение искусства с идеально вылепленными мускулами, а уж о животе и говорить нечего: на кончике языке появляется жжение, так сильно хочется слизать едкие капли пота, грациозно скользящие меж кубиками пресса. — Пить хочешь?       — Да, — Санзу ухмыляется и подходит к ведру с холодной водой. Зачёрпывает ковшом жидкость и льёт себе на голову, смывая сухую пыль и жар солнца. Мужчина запрокидывает голову и наслаждается ощущением прохлады, прекрасно зная, что в этот момент Риндо буквально облизывает его взглядом. Это нечестно и плохо, учитывая, как эгоистично поступил Санзу в своё время, но мужчина по-прежнему хочет добиться взаимности от юноши. И, кажется, их мысли сходятся в этом стремлении. — Ты сегодня не пойдёшь на праздник Аполлона?       Тень омерзения наползает на лицо юноши, и он фыркает, а затем отрицательно машет головой.       — Нет, не люблю подобную чушь, — Риндо бросает боязливый взгляд на Харучиё. В их время не поддерживать общие сборища и поклонения богам — быть вечным изгоем, от которого отворачиваются друзья, а юноша сейчас явно сказал лишнего. Ему страшно, что в это же мгновение отношение Санзу к нему может измениться.       Аид прячет глаза за мокрой чёлкой, проводит языком по губам, раздумывая и зная — Риндо нервничает.       — Давай тогда сходим вместе к морю? Сегодня должен быть звездопад, — наконец говорит Харучиё и смотрит в аметистовые глаза, наполняющиеся облегчением. — Это никак не нарушает твоих устоев?       — Нет, — счастливо говорит Риндо, а Санзу подаёт ему руку, помогая подняться. Место соприкосновения горит, обжигает снопом ярких искр, что бегут под кожей, и Харучиё с жадностью смотрит на юношу, читая в его лице обнажающийся голод по касаниям. — Сейчас пойдём?       «Отпускать не хочет», — щемящее чувство нежности кольцами сдавливает грудь, и Санзу, не удержавшись, легонько проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Риндо.       — Да, можем с собой еды прихватить. Устроим пикник, хочешь?       — Хочу, — тихо говорит юноша, вот только взгляд задерживается на губах Харучиё, и это ударом молнии проходит сквозь тело Санзу, будто Зевс в него запускает пару своих излюбленных копий. Кажется, что желание Риндо обнажается, как распускающийся цветок под лучами солнца.       — Тогда идём, малыш, — Аид пробует, проверяет границы дозволенного, обращаясь к юноше ласковым прозвищем, и на дне аметистовых глаз рождается пламя: Риндо нужно больше. — Всё, что захочешь.       Харучиё расплывается в улыбке, но отворачивается первым: соблазнять юношу невероятно прекрасно, и всё-таки последнее слово должно остаться именно за Риндо. Они собираются быстро, сложив в корзину бутыль с вином, пару пшеничных лепёшек и гроздь сладкого винограда — на такой жаре аппетит особо не разыгрывается.       В сгущающихся летних сумерках молодые люди спускаются к морю: узкая коса пляжа, что не слишком пользуется популярностью, потому что солнечный свет плохо прогревает здешние воды — тёмные и синие, как редчайшие сапфиры. Пока идут по узкой тропе, вдыхают жаркий воздух, впитавшийся в себя солнечный свет, аромат апельсиновых деревьев и диких трав. Харучиё ухмыляется, глядя на стайки светлячков, кружащих в высоких стеблях растений — словно капли солнышка, упавших на землю.       Где-то вдалеке слышится нестройный хор голосов — около храма Апполну собирается толпа, но здесь тишина нарушают лишь волны, мягко набегающие на берег и влажно лижущие песок. Санзу ставит корзину на землю и сбрасывает с себя хитон, оставаясь в одной набедренной повязке. Мужчина специально не смотрит на Риндо, потому что знает, что тот ищет его взгляд — хочет увидеть там ответы на свои вопросы.       Харучиё заходит в воду, нежно обнимающую его со всех сторон. Объятое жаром тело с радостью откликается на прохладу, и Санзу ныряет с головой, ощущая наслаждение и расслабление. Когда он вновь показывается на поверхности, то Риндо стоит по пояс в воде, и у Харучиё дыхание спирает: юноша выглядит словно божество. Только не как мерзкие братья и сестры Санзу, а как истинное. Бронзовая от загара кожа блестит, а под ней перекатываются мышцы — хочется коснуться языком. Красивые волосы, напоминающие червонное золото, лежат на плечах мягкими волнами.       Риндо прекраснее самой жизни, и, наверное, по этой причине Харучиё так жаждет заполучить парня себе. У Смерти будет свой кусочек счастья.       — Идёшь? — Санзу касается дна ногами и протягивает руку к юноше, и Риндо вкладывает свои пальцы в раскрытую ладонь. Ему нравится, как она смыкается, точно створки у раковины, а внутри — сокровище. — Ближе.       Юноша внимательно смотрит на лицо Харучиё, останавливает взгляд на полных губах, изгибающихся в полуулыбке, а затем возвращается к голубым глазам. Риндо никогда не видел такого чистого оттенка, словно горный лёд. Красивый и холодный.       Санзу переплетает их пальцы, но не удерживает, а даёт возможность оттолкнуть. Дать им обоим последний шанс не поддаться влечению, что огненной лентой вьётся вокруг тел, и даже прохладная морская вода не может отсудить этот пыл. Юноша не отталкивает, стискивает крепче, давая понять — ему нравится.       — Ты красивее, чем сама любовь, — тихо говорит Харучиё, вспоминая совершенно скучную и противную Афродиту, возникшую из пены. Юзуха ему не нравилась никогда.       — Какая ересь, — усмехается Риндо. — А если нас кто-то услышит?       Санзу про себя фыркает: да их на десятки километров никто не может слышать. Щит Аида не позволит ничему лишнему просочиться на этот кусок земли, где возникает истинная любовь.       — Ты слышишь, это важнее всего, — после этих слов Риндо закусывает губу, глядя на Харучиё с какой-то странной смесью чувств: боль, страх, надежда и влюблённость. — Малыш?       — Я… Я боюсь, что ты исчезнешь, — тихо говорит юноша, подходит ближе, так что мех из телами остаются жалкие миллиметры. — Все, кого я люблю, умирают. Я проклят Аидом, и мне…       Санзу кладёт ладонь ему на рот, затыкая. Он смотрит на Риндо потемневшими голубыми глазами, чувствуя, как грудная клетка трескается, а сквозь трещины течёт лава, состоящая из боли и непомерного чувства вины.       — Гадес не повелевает смертью, малыш. Он лишь встречает души на пороге своего царства, но ему ни под силу заставить кого-то перестать дышать, — мгновение, и их дыхание смешивается, а Риндо замирает, чувствуя, как крепкие руки смыкаются кольцом вокруг его талии. — А я никогда не оставлю тебя, малыш. Ты же сам чувствуешь — знаешь, — что я твой.       В аметистовых глазах напротив будто целые галактики загораются: они сияют и переливаются, завихряются спиралями, источая только одно — принятие. Риндо принимает своё влечение, не стремится оттолкнуть его, а наоборот: ближе к Санзу подаётся, мол вот он я, бери. И Харучиё берёт.       Аид ласково улыбается, касается пальцами острых скул и шикарного абриса подбородка; скользит нежно и бережно, а юноша перед ним тлеет, будто уголь в очаге — ещё чуть-чуть и полыхнёт. Риндо приоткрывает губы, и Санзу втягивает воздух, точно бык, потому что желание выходит из берегов. Мужчина наклоняется и целует юношу, нежно скользя языком по упругой мягкой плоти.       Риндо сразу же подхватывает заданный ритм, позволяет проникнуть глубже, чтобы их языки столкнулись и извивались, точно две гибких змеи. Харучиё притягивает юношу ближе, кладя ладонь ему на затылок и зарываясь пальцами в золотые локоны, а второй рукой скользит ниже — на поясницу. Риндо сдавленно стонет, когда чувствует чужое горячее возбуждение.       Санзу твёрдый и готовый. Желание ощутить это руками становится настойчивым и острым. Юноша шире рот открывает, позволяя утягивать себя во всё более страстный поцелуй. Нежность сменяется дикой голодной потребностью друг в друге, и это невозможно унять. Будто сухих щепок подбрасываешь в костёр.       Мгновение, и Харучиё подхватывает Риндо под бёдра, заставляя оплести свою талию ногами. Юноша хнычет, прижимается ближе, явно теряясь в столь жарком первобытном наслаждении. Санзу про себя усмехается, прекрасно чувствуя, что малыш заведён точно также. Аид начинает медленно выходить из воды, чтобы продолжить их игры на берегу.       Риндо спиной чувствует что-то нежное и мягкое — откуда-то взявшееся покрывало служит им постелью, но вопрос «откуда?» теряется в пространстве. Да и важно ли? Юноша голову запрокидывает, когда ощущает жадные губы, скользящие по его шее и кадыку: Харучиё осыпает ласками Риндо точно обильный дождь высушенную землю, и она с радостью впитывает в себя живительную влагу.       Зрение затуманивается, и юноше чудится, что за спиной Харучиё образовывается тёмный купол, усеянный ярко-золотыми звездами. Сам же Санзу головы не поднимает, продолжая покрыть жаркими поцелуями ключицы и плечи Риндо, что уже пестрят метками, похожими на спелые виноградины — красиво до невозможности. Руки стаскивают мокрую ткань хитона и набедренной повязки, а юноша, распалённый желанием, этого даже не замечает.       Он сладко стонет и изгибается в объятиях Харучиё, ощущая под ладонями широкие плечи и мощную спину: упругие волокна мышц приятно перекатываются под кожей, и Риндо чудится, что он подчиняет себе дикого зверя. Санзу такой из-за него: нетерпеливый, страстный и жаждущий.       — Ты сладкий, как вино с летних островов, — шепчет Харучиё, очерчивая языком тёмную ореолу соска, а затем улыбается, когда слышит рваный вздох. — Нравится?       — Да, — Риндо смотрит на Санзу, хитро и довольно улыбающегося ему, и облизывает губы. Глаза Харучиё темнеют. — Хочу ещё.       Видеть, как глаза напротив темнеют от желания и страсти — что-то невероятно горячее; юноша как будто касается открытого пламени, а оно не обжигает, а подставляется под ладони Риндо. Он голову запрокидывает и жарко стонет, когда Санзу снова склоняется над ним и прикусывает сосок. Водит языком вокруг, в рот втягивает и играет, заставляя с ума сходить от наслаждения.       Это что-то совершенно новое, сладкое и одновременно запретное. Любовь между двумя мужчинами не была табуированной, но поощрялась лишь среди воинов: мол через сперму наставника мужественность и смелость передавались. Риндо плевать на это — он хочет Харучиё. Здесь и сейчас. Шире ноги разводит, чувствуя, как мужчина устраивается между его бёдер. Эрегированный член упирается Санзу в грудь, и юноша извивается под ним, не в силах устоять.       — Жадный, — хрипло говорит Харучиё, а его голос наполнен удовольствием от увиденного. Риндо никуда не денется от него, никогда. Горячие губы скользят ниже, ласкают косые мышцы живота, рёбра и выпирающие тазовые косточки. Санзу намеренно избегает члена юноши — ему нравится его дразнить, ведь Риндо так красиво стонет — изысканней, чем звучание арфы.       Багряные цветы распускаются на смуглых бёдрах, перемежаются с укусами — Харучиё собственник. Он ненадолго приподнимается, чтобы полюбоваться на дело рук своих, а затем — без предупреждения и подготовки — опускается ртом на твёрдую плоть юноши, заставляя того громко и протяжно застонать.       Приятная тяжесть давит на язык, по которому растекается солоноватый вкус естественной смазки. Риндо течёт, и это просто невероятно ощущается. Санзу ненадолго прикрывает глаза, давая им обоим привыкнуть. Стройное ладное тело дрожит под ним, будто юношу ловит в свои сети сильнейший шторм, но Харучиё знает, что всё дело в сладком тягучем наслаждении. Оно густым мёдом ползёт по венам, заполняет собой каждую клеточку, и это просто великолепно.       Ещё секунда, а затем Санзу обводит головку по кругу, надавливает на отверстие и слизывает предэякулят, наслаждаясь вкусом, словно это вино из садов Деметры. Юноша снова стонет, а Харучиё опускает голову ниже, обволакивая твёрдую плоть горячей влажностью своего рта. Глубже в глотку, чтобы Риндо от удовольствия имя своё забыл. Юноша теряется в наслаждении, кладет руку на макушку Санзу и надавливает, а Аид подчиняется: берёт глубже, язык змеёй вьётся вокруг ствола, дразнит и гладит.       Пальцы кольцом стискивают основание и водят вверх-вниз, стимулируя дополнительно, а вторую руку Харучиё сначала запускает в горшочек с ароматным маслом, появившемся из воздуха, в затем осторожно касается сжатых мышц, поглаживая тугое колечко. Стимуляция — жаркая и грязная — идёт со всех сторон, заставляя Риндо совсем потеряться в наслаждении.       — Так… Та-аа-ак хоро-ооо-шо… Ах! — он подмахивает бёдрами навстречу, чувствует, как умелые пальцы кружат вокруг входа и мягко надавливают, и юноше хочется насадиться на них. У Санзу от слов Риндо кровь превращается в раскалённую магму. Он задерживает дыхание и опускает ртом до самого конца, так что член юноши давит на стенки глотки, а вместе с этим один из пальцев скользит внутрь желанного тела.       Боль лёгким маревом ощущается меж ягодиц, но удовольствия намного больше, и юноша снова стонет: член зажат во влажной горячей глубине рта Харучиё, а его пальцы ласкают анус, растягивая осторожно и нежно. Риндо вдруг изгибается дугой, когда Санзу находит нужную точку внутри и давит на неё. Нервные окончания взрывают яркими фейерверками наслаждения, заставляя хотеть ещё.       Снова это же движение, а вместе с тем Харучиё выпускает плоть юноши из своего рта и снова опускается до самого конца, стимулируя и спереди и сзади. Риндо подаётся бёдрами ему навстречу, чувствуя, как удовольствие пенится внутри него, вскипает подобно кипятку в горячем котле — ещё чуть-чуть и выйдет из берегов, а Санзу только способствует этому.       Ласкает страстно и нежно, легко балансируя между ощущениями юноши. Будто знает тело Риндо лучше него самого. Палец снова надавливает на горошину внутри, и тогда юноша взрывается, чувствуя, как тугая струя спермы бьёт в алчущий горячий рот Харучиё, а тот усмехается и покорно глотает, глядя на Риндо хитрыми блестящими глазами, окаймлёнными длинными чёрными ресницами.       — Малыш? — Аид привстает и нежно касается лица юноши ладонью, а тот словно маленький котёнок, прячет в ней лицо. На смуглых щеках пудрой лежит румянец, и Санзу хочется его слизать. — Всё хорошо?       — Д-да, — слегка заплетающимся языком говорит Риндо, а затем закусывает губу и розовеет ещё больше. Ведь Харучиё и не думает вытаскивать из него пальцы. — А мы… Мы же…       — О да, малыш, — Санзу проводит языком по губам, и юноша взгляда от него отвести не может. — Ты же хочешь?       — Хочу, — шепчет Риндо, заворожённый красотой Харучиё. Несмотря на светлые глаза и бледную кожу, от него тянет привлекательной тьмой, и она ощущается не ледяным покровом, а тёплыми объятиями.       — Я не сделаю тебе больно, — обещает Санзу и ложится рядом с юношей, заставляя его перевернуться на бок и закинуть ногу на его бедро. — Я растяну тебя, хорошо? Не хочу, чтобы в твой первый раз тебе было некомфортно.       Риндо кивает, смущенный, но слишком жаждущий и голодный до новых ощущений. Харучиё целует его, притягивая к себе и подкладывая руку под его голову, а второй ласкает мышечное колечко, добавляя уже второй палец. Юноша внутри тугой и тесный, безумно горячий, и у Санзу в паху тянет, стоит только представить, как он окажется в Риндо. Или Риндо оседлает его, сам задавая темп.       Харучиё совсем не против подчиниться своему возлюбленному. Он в принципе готов на всё ради юноши.       Стоны звучат сквозь бесконечные бархатные поцелуи, а ещё ласкающие слух мокрые влажные звуки, пока Санзу продолжает растягивать Риндо, дурея от происходящего. Любовь бьёт в голову похлеще любого креплёного вина, делая Аида слабым и уязвимым — он больше не сможет существовать без юноши.       Бархатная летняя ночь накрывает сверху, а шум моря служит фоном, навевая чувство абсолютной отдалённости от остальных людей. Они одни во Вселенной — счастливые и влюблённые. Харучиё, не переставая целовать Риндо, привстаёт над ним, раздвигая торсом соблазнительные крепкие бёдра. Юноша охотно раздвигает ноги шире и обнимает Санзу за шею, путаясь пальцами в длинных розовых волосах.       Риндо не страшно, наоборот — предвкушение и любопытство смешиваются внутри него, как какой-нибудь элексир, крепко дурманящий разум. Он чувствует, как меж ягодиц льётся что-то тёплое и скользкое, а затем к разработанному входу прижимается крупная горячая головка. Это волнует до дрожи; до сладких спазмов где-то в районе груди.       Их взгляды встречаются.       — Ты ещё можешь остановить меня, — хрипло выдыхает Харучиё. Его разум поглощен похотью, но Аид всё ещё пытается держать себя в руках. — Только скажи, потому что иначе дороги назад не будет.       — Я хочу тебя, — Риндо впервые за долгое время не чувствует себя одиноким, наполненным одной прогорклой скорбью. Он счастлив, сердце тает, становясь горячим. Юноша не хочет вновь терять всё это. — Хочу быть твоим.       Харучиё до крови закусывает щеку изнутри, лишь бы не войти в Риндо с наскока, а очень хочется. Юноша понятия не имеет, как сильно сводит Санзу с ума. Мужчина кивает и направляет свою плоть внутрь, раздвигая тугие стенки. Он внимательно наблюдает за лицом Риндо, считавшая малейшие изменения в мимике — сделать первый раз совсем безболезненным не выйдет, но Харучиё хочет максимально облегчить этот процесс.       Пальцы смыкаются на плечах, ногти впиваются в бледную кожу, царапают, выпуская наружу рубиновые капли крови, однако юноша не отстраняется. Санзу опускается на локти, ставя их по обе стороны от головы Риндо. Целует — медленно и нежно, шепча какие-то глупости, потому что знает: юноше от этого станет легче. Гибкое тело расслабляется, а затем юноша чувствует первый сладкий спазм, когда головка задевает простату.       Это ощущает, будто в тёмном небе стремительно пролетает комета, чей хвост расчерчивает синее полотно огненным заревом. Риндо хочется ещё, и он насаживается сам: медленно, но неотвратимо. Аид от этого тут же наполняется безумием и чёрной ревностью — его возлюбленный слишком соблазнительный.       — Снова жадничаешь, — тихо говорит Харучиё и целует юношу в лоб. — Хочешь жёстче или медленно?       — С тобой я хочу по-всякому, — усмехается Риндо, зная, что провоцирует своего ручного зверя. Сильного, злого и бесконечно преданного ему одному. Санзу скрывается, двигаясь глубоко и часто, полностью выходя и возвращаясь обратно.       Тело огнём охватывает, похлеще волн Флегетона. Весь жар и холод смешиваются в одном месте, заставляя разум кануть в пучину наслаждения. Они с Риндо двигаются навстречу друг другу, забываясь в тягучим поцелуях, пока их тела становятся одним целым. Снова и снова.       Юноша тугой и горячий. Член со всех сторон сжимается шелковым жаром, и это восхитительно. Ощущение, к которому теперь Харучиё будет стремиться, как спутник к своей планете — это сильнее любого притяжения или долга. Любовь сочится, ткёт кокон вокруг их тел, сшивая воедино два одиноких сердца.       Санзу опускает руку вниз, обхватывает член юноши и ласкает в том же темпе, видя — Риндо у самой черты. Он упадёт в бездну удовольствия, а Харучиё следом за ним. Влажные шлепки становятся звонче, резче, чаще, как и шумные стоны юноши — слух ласкают лучше любого музыкально произведения.       Риндо — идеал.       К финалу они приходят вместе, и Аид видит в этом символизм. Теперь они всегда будут вместе. Юноша тяжело дышит, приходя в себя и ощущая, как липкая сперма растекается и внутри, и на его животе. Это приятно. Харучиё скатывается с Риндо и ложится рядом, обнимая его за плечи. Они молчат, но это уютное молчание.       — Ты же всегда будешь рядом? — тихо спрашивает юноша, пока Санзу блаженно перебирает длинными пальцами его волосы.       — Да, малыш, я ни за что не оставлю тебя.       «А завтра признаюсь в том, кем являюсь», — и Аида не страшит эта мысль, потому что он знает: сердце Риндо отныне принадлежит ему.