Zone Entry/Войти в зону

Калеб

Ника нет в комнате, когда я возвращаюсь после смены в «Стелле». Странно. Этот парень обычно сидит дома, если только это не выходные, которые он в основном проводит с Рисом. Может, он решил переночевать где-то еще, чтобы я не успел выключить его телефон. Хотя, честно говоря, он мог бы просто засунуть его под подушку или типа того. Но он вечно оставляет его на столе, будто телефон сам умоляет, чтобы я с ним что-нибудь сотворил. Когда наступает полночь, я начинаю потихоньку беспокоиться. Думаю о том, чтобы отправить ему сообщение и спросить, где он, но потом вспоминаю — мы не друзья. Я сам об этом позаботился. Так что я выключаю свет и ложусь в кровать, уставившись в потолок. Я реально всё просрал, да? Не знаю, сколько я так валяюсь, но когда слышу скрип открывающейся двери, тут же отворачиваюсь к стене и притворяюсь спящим. Темнота, должно быть, дезориентирует Ника, потому что я слышу, как он на что-то натыкается и тихо шипит. Затем всё стихает. Я даже не слышу, чтобы он пошел в душ или завалился в постель. Чего? Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и... Мое сердце уходит в пятки, потому что этот придурок стоит прямо у моей кровати и нависает надо мной, как чертов маньяк. — Ник, какого хрена?! — ору я, вскакивая и прижимая руку к груди. Сердце колотится так быстро, что, кажется, сейчас просто откажет. — Ты что творишь?! — Я не гомофоб, — говорит он, и... он что, заплетается языком? — Ты пьян? В ночь на четверг? Что вообще происходит? — Калеб, я не гомофоб. — Да-да! Я слышал с первого раза. Можешь, пожалуйста, валить на свою сторону комнаты? Он не уходит. Напротив, он воспринимает это как приглашение и садится на край моей кровати, а я в полном ступоре таращусь на него. В темноте я едва различаю его лицо, но запах алкоголя чувствуется за версту. — Ник, — говорю я осторожно. — У тебя пары утром. — Ты всё равно заставишь меня опоздать. Справедливо. — Ты в порядке? — спрашиваю я голосом чуть мягче, чем планировал. — Я ревновал, — бормочет он. В груди что-то надламывается, и я не нахожу слов. Всё это слишком странно. — Э-э. Что? — Я хотел потусоваться с тобой. — Он ведет рукой по простыне, будто что-то ища, и его ладонь ложится мне на бедро. Кончики его пальцев скользят под край моих шорт. Я вздрагиваю от контакта, но не отталкиваю его. Знаете... на случай, если резкое движение заставит его решить прикончить меня или типа того. Что за чертовщина тут происходит? Ник говорит: — Ты постоянно меня отталкивал, а я думал, что мы наконец-то поладили. Тебе нормально с Шульцем и другими парнями из команды, даже с моей бывшей, но вот меня... меня ты ненавидишь. И я смирился. Но потом мы затусили вместе, и мне понравилось. Очень. Ник с трудом выговаривает слова. Рукой, которая не на моей ноге, он вцепляется в свои волосы и шумно выдыхает. — Ник, — хриплю я. — Иди спать. Он качает головой. — Я видел тебя здесь с кем-то другим, а потом ты говорил о том, как спишь с ним в нашей комнате, и это заставило меня чувствовать... ревность. Я не знаю, как это правильно назвать. — Слушай... — Это выбило меня из колеи. Может, правильное слово — зависть? Так это называется? И я знаю, что это жалко и глупо, потому что мы почти незнакомцы, и ты называешь меня фальшивым золотым мальчиком... — Эй. — Я хватаю его за руку. — Перестань. — Я правда хотел проводить с тобой время. А потом я ляпнул не то, всё покатилось к чертям, я тебя взбесил и просто не знал, как это исправить. Вау. Он еле говорит, но всё равно умудряется толкать речи, несмотря на то что разит от него как от ликеро-водочного завода. Есть хоть что-то, чего этот «золотой мальчик» не умеет? — Справедливости ради, — говорю я, — я не дал тебе шанса объясниться. — Прости меня. Я прокашливаюсь. После секундного колебания добавляю: — Прости за пранки. И за то, что докапывался на тренировках. Он улыбается — так мягко, искренне и с надеждой, что я не знаю, куда деться. Особенно когда он начинает поглаживать мое бедро большим пальцем. Ник смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел. Словно он хочет быть ближе, несмотря на то что я постоянно даю ему поводы держаться подальше. И он только что признался в этом в своем пьяном угаре. Медленно он наклоняется ко мне и утыкается лицом мне в шею. Запах текилы и его шампуня заполняет всё пространство вокруг, и я забываю, как дышать. Мы никогда не были так близко. Вообще никогда. В горле ком, руки дрожат на простыне. Боже, я в полном трансе. Мне стоит огромных усилий не повернуть голову и не прижаться губами к его волосам. Ник затихает, и если бы не его мягкое дыхание на моей коже, я бы подумал, что он уснул. — Ник, ложись в кровать, — шепчу я. Он издает смешок. — Мне больше нравится, когда ты зовешь меня Никки. Боже, да насколько же он пьян? Ему нужно перестать так нагло вторгаться в мое личное пространство, нужно убрать руку с моей ноги, потому что мой член проявляет слишком живой интерес к происходящему. Я убираю его руку со своего бедра — тем более что она начала подбираться опасно близко к паху, — но он воспринимает это как приглашение и вместо этого кладет ладонь мне прямо на грудь. Он немного сдвигается, вцепляясь в мою футболку, и его пальцы задевают мой пирсинг на соске. Я вскрикиваю от неожиданности, и волна жара прошивает меня насквозь, оседая где-то внизу живота. — Калеб, — бормочет он, обхватывая мою шею и прижимаясь своим лбом к моему. Его дыхание обжигает мои губы, и я не могу пошевелиться. Мой мозг официально перестал функционировать. — Это странно, что я думаю о том, чтобы поцеловать тебя? Я судорожно вдыхаю, и мысли превращаются в белый шум. Это нелепо. Он пьян, он не соображает, что делает, и я должен быть умнее. Хрипло я выдавливаю: — Эй, прекрати, тебе нужно... Хватка на моем затылке усиливается, и сознание дает сбой, когда Ник впивается в мои губы. Сильно. Его губы мягкие и влажные, он на вкус как текила, которую он, видимо, вливал в себя всю ночь, и мой мир замирает. Мозгу требуется слишком много времени, чтобы включиться. Он проводит теплым ртом по моему, высовывает кончик языка и облизывает мою нижнюю губу. Я почти готов раскрыться и ответить ему, потому что, кажется, я никогда ничего не хотел так сильно. Черт. Нет. Уперев ладонь ему в грудь, я отталкиваю его. — Прекрати, Ник. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я вижу ужас на его лице. Он хрипит: — Дерьмо. Прости меня. Сердце колотится так сильно, что болят ребра. — Всё нормально. Забудь. Но тебе пора в свою кровать. Прямо сейчас. — Калеб... мне так жаль. — Мы можем поговорить об этом утром, если захочешь, но не сейчас. Он медленно моргает, его нижняя губа дрожит. Он кивает, и его выражение лица просто убивает меня. Он раздавлен стыдом, а я не знаю, что с этим делать. После долгого молчания он наконец встает. Ник пошатывается и чуть не падает под собственным весом. Я обхватываю его за талию и веду к его кровати. Он такой, черт возьми, теплый, и горло снова перехватывает. Я помогаю ему снять куртку. Затем Ник начинает возиться с джинсами, и я моргаю, гадая, придется ли мне помогать ему и с этим тоже. Он смотрит на меня огромными глазами, надув губы, и я понимаю, что мне окончательно и бесповоротно крышка. — Садись, — говорю я. Ник бормочет что-то невнятное, и кровать скрипит, когда он валится на неё. Он судорожно вздыхает, когда я опускаюсь на колени, чтобы расстегнуть ему джинсы. Я расстегиваю молнию, стараясь ни к чему лишнему не прикасаться, и тут понимаю, что он всё еще в обуви. Осторожно я снимаю с него кроссовки, а затем помогаю стянуть джинсы. Ну и картинка — еще пару часов назад я был готов его вырубить. А теперь стою на коленях и раздеваю его. Как только он остается в одной футболке и боксерах, Ник издает мученический стон и окончательно проваливается в кровать. — Я хочу дружить, — произносит он в подушку, приглушая голос. Судя по тому, как он меня поцеловал, я догадываюсь, что дружба — это не совсем то, чего он хочет. Но я молчу. Он пьян, и я не могу призывать его к ответу за поступки прямо сейчас. В полумраке комнаты он выдает мне кривую улыбку, и я не могу перестать пялиться на то, какой он нелепый и придурковатый в этот момент. Это... черт, это даже мило. — Ладно, — бросаю я, гадая, вспомнит ли он хоть что-то утром. Его веки смыкаются, и я шепчу: — Спокойной ночи, Никки. Как только я отворачиваюсь от него, на моем лице расплывается слабая улыбка. И я убеждаю себя, что это только потому, насколько нелепой выдалась эта ночь.