Zone Entry/Войти в зону

Ник

Губы Калеба изгибаются в самоуверенной ухмылке. Он на мгновение возится с моим ремнем, и это единственный признак того, что он, возможно, тоже нервничает. Но это не идет ни в какое сравнение с моим состоянием: сердце колотится на безумной скорости. Он, должно быть, считает меня нелепым — мои руки дрожат, вцепившись в покрывало, хотя он еще даже ничего не сделал. Отбросив мой ремень в сторону, он расстегивает пуговицу. Звук расходящейся молнии вызывает у меня легкую панику — всё происходит на самом деле. Калеб, должно быть, чувствует это, потому что замирает и внимательно изучает мое лицо. Просто... он кажется таким далеким, когда находится там, между моих ног. Я должен этого хотеть. Я хотел этого секунду назад, но сейчас я не уверен. Я закусываю губу, пытаясь разобраться в хаосе своих мыслей, и Калеб хмурится. — Ты уверен, что хочешь этого? — спрашивает он. — Да. Я действительно хочу, несмотря на то, что мой мозг никак не заткнется. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше видеть его, и предпринимаю жалкую попытку улыбнуться. Мои старания не проходят даром: Калеб отстраняется. — Калеб, — ною я. — Новый план, — говорит он, толкая меня обратно на кровать и устраиваясь сверху, оседлав мои бедра, как вчера. — Так лучше? Странно, но так действительно лучше. Улыбка сама собой расплывается по моему лицу, и я киваю. Он запускает пальцы в мои волосы и целует меня, глубоко и жадно, и — о чудо — мои мысли утихают. Нервы успокаиваются. Так... так проще. В том, что он сидит на мне и я чувствую всё его тепло, гораздо больше комфорта, чем когда он был так далеко. — Прости, — шепчу я, хотя теперь мне гораздо спокойнее. Я провожу ладонями по его бокам вверх, обхватываю его шею и отвечаю на поцелуй. — Слишком много думаю. Калеб берет меня за челюсть и строго смотрит в глаза: — Никки, я знаю, что у тебя какая-то странная проблема с тем, чтобы говорить о своих желаниях, но мне, блядь, нужно, чтобы ты озвучивал, если тебе что-то не нравится. — Хорошо. Я это понимаю. Странно вот что: мысль о том, что он сделает мне минет, была невероятно возбуждающей, но когда дошло до дела, я понял, что в наш первый раз я хочу, чтобы он был как можно ближе. Калеб вжимается в меня бедрами, как вчера, — только на этот раз в комнате не темно, и я отчетливо вижу его лицо. Вижу, как он наблюдает за мной. Когда он просовывает руку между нами и сжимает меня через ткань брюк, у меня вырывается сдавленный стон. Глаза Калеба темнеют, он ухмыляется: — Так нормально? Я киваю. — Мне нужно, чтобы ты использовал слова. — Нормально. Более чем нормально. — Хороший мальчик. Я бросаю на него свирепый взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. В первый раз он сказал это в шутку, но, видя, как сильно это меня смущает, он, кажется, никогда не оставит в покое это дурацкое прозвище. Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он прекратил, но тут он просовывает руки под мои боксеры и обхватывает мой член длинными пальцами. Он делает медленное, тягучее движение, и все мысли мгновенно вылетают из головы. — Черт... — стону я, запрокидывая голову. Калеб полностью освобождает мой член из белья, смачивает ладонь и начинает медленно дрочить мне. Он задает ритм, который сводит меня с ума. При этом он продолжает целовать меня, упершись локтем в матрас рядом с моей головой, чтобы удержаться. Туман в голове чуть рассеивается, и я осознаю, что сам его не касаюсь. Как только эта мысль доходит до меня, я тянусь к его ширинке. Он смеется: — Тебе не обязательно это делать. Я игнорирую его слова. Несмотря на его «не обязательно», его дыхание сбивается, когда я расстегиваю его штаны и достаю его возбужденный член. Я никогда раньше не трогал другого мужчину так, и это немного непривычно — но вовсе не неприятно. Я провожу большим пальцем по головке и нажимаю на чувствительное место под ней. Калеб вздрагивает от неожиданности: — Черт, Никки. Моя грудь раздувается от гордости от того, как он произносит мое имя. Я сажусь, чтобы ему не приходилось больше опираться на локоть. Калеб глубоко дышит, и я ловлю каждую мимолетную эмоцию на его лице, пока мы дрочим друг другу. Я прислушиваюсь к звукам, которые он издает, быстро понимая, что он предпочитает более быстрые и крепкие движения. В какой-то момент он слегка морщится, и я вспоминаю, что моя рука сухая. Я повторяю то, что сделал он, и вижу, как его глаза темнеют от похоти при этом жесте. Жар бежит по позвоночнику и оседает внизу живота; кажется, каждый дюйм моей кожи горит. Калеб переходит губами от моей челюсти к шее, и я задираю подбородок, открывая ему доступ. — Вот так, — шепчет он мне в кожу, слегка прикусывая горло. Боже, его голос. Часть меня жалеет, что мы не сняли всю одежду, чтобы я мог чувствовать его кожу всем телом, но, кажется, он сейчас так же нетерпелив, как и я. Я запускаю свободную руку ему под футболку, провожу по прессу и выше, к соску. Заметив, что на нем нет пирсинга — видимо, он снял его перед игрой — я разочарованно вздыхаю, но затем слегка сжимаю сосок, и Калеб громко стонет. Он двигается на мне, буквально трахая мой кулак, и я подстраиваюсь под него. Я физически чувствую, как мой мир рассыпается на части. В голове туман, сердце колотится в груди, я медленно теряю контроль. Калеб судорожно вдыхает и утыкается лицом мне в шею и я вдыхаю его мужской запах. Тепло расцветает в груди и растекается по всему телу. Это настолько ошеломляюще, что мне приходится напоминать себе дышать. — Близко... — бормочет он мне в шею. — Я тоже. Я лихорадочно пытаюсь свободной рукой задрать наши футболки, чтобы они не мешали. Калеб вздрагивает и кусает меня за шею, кончая прямо мне в руку. Ощущение его горячей спермы на моей ладони окончательно меня добивает. Я стону, чувствуя, как по спине пробегает электрический разряд, когда Калеб доводит меня до оргазма, продолжая ритмично сжимать мой член. Он отстраняется. Лицо красное, светлые волосы прилипли к шее от пота. Он переводит взгляд на нас, на тот беспорядок, что мы устроили: наши животы липкие от спермы, наши члены мокрые и блестящие. В этом есть что-то несправедливо сексуальное. Он тянется за коробкой салфеток на прикроватной тумбочке и бросает её между нами. Руки у меня всё еще дрожат, пока я вытираюсь. Калеб забирает мои грязные салфетки и вместе со своими выбрасывает в корзину. Он легонько хлопает меня по щеке, но прежде чем он успевает что-то сказать, я опережаю его: — Пожалуйста, не называй меня «хорошим мальчиком». Даже если в глубине души мне это чертовски нравится. — Ладно, Никки. — Он наклоняется и невесомо касается моих губ своими. Калеб заправляется в штаны и ухмыляется. — Идешь в душ? Можешь первый. Вау. Как всё изменилось. Всего пару недель назад он бы пролетел мимо, даже не спросив, и засел бы там на вечность просто чтобы меня позлить. Эта мысль заставляет меня улыбнуться, и он вскидывает брови. — Ты чего лыбишься? — спрашивает он. — Иди ты первым... А улыбаюсь я потому, что ты на самом деле гораздо милее, чем хочешь казаться. Он корчит такую мину, будто я только что оскорбил всё его естество. — Фу, какая гадость, — бросает он, хватает одежду из сумки и скрывается в ванной. Но это правда. Калеб шумный, он обожает провоцировать людей, но при этом он очень внимательный. Я уверен, что его язык любви — это поступки. Именно поэтому в кофейне он делает мой латте слаще обычного, хотя я об этом никогда не просил. Именно поэтому он помнит заказы всех ребят и начинает готовить их в ту секунду, когда видит нас в дверях. Я не раз видел, как он таскает за Мэддоксом все его вещи. И — я знаю, он унесет это с собой в могилу — но был случай, когда Рис забыл свою любимую бутылку Gatorade в общаге и страшно психовал, потому что это нарушало его ритуал перед игрой. Калеб купил такую же в автомате у катка, незаметно подложил её в шкафчик Риса и даже не поправил его, когда тот поблагодарил менеджера по экипировке. Калеб настаивает, что ненавидит Риса, и не делает из этого секрета, но если он так относится к человеку, которого якобы ненавидит... это очень много говорит о том, какой он на самом деле. Я не сказал ему, что видел это, но в груди тогда возникло то самое странное теплое чувство, которое появляется каждый раз, когда я открываю в нем новую грань. Так что да. Калеб определенно гораздо милее, чем кажется. И мне становится жарко от осознания, что это распространяется и на секс: он был так настроен на меня, так заботился о моем комфорте и ни разу не упрекнул за ту мини-панику, которая на меня накатила. Боже. Я потираю грудину и делаю глубокий вдох. Есть в Калебе что-то такое, от чего мое сердце пускается вскачь. Спустя несколько минут он выходит из ванной в футболке и трениках. Зевая, он бросает на меня взгляд и плюхается на свою кровать. Калеб растягивается на матрасе, футболка задирается, открывая полоску кожи, и мой член тут же проявляет интерес — как будто я только что не кончил так, что мозги поплавились. Приди в себя, Ник. Я иду в ванную умыться перед сном. Пока чищу зубы, слышу голоса из комнаты. Калеб говорит по FaceTime со своей сестрой. Кажется, она рассказывает какую-то историю, а он смеется. От этого звука я невольно улыбаюсь. — А вот и Никки! — объявляет Калеб, когда я выхожу в комнату. Он направляет камеру на меня. Я неловко машу его сестре, которая в ответ... хмурится. Честно говоря, хмурятся они абсолютно одинаково. Калеб заходится смехом и переводит камеру на себя. Я слушаю их разговор, пока иду к своей кровати. Она рассказывает, каково это — возвращаться в школу после долгого пребывания в больнице. Потом Калеб рассказывает ей про нашу игру. Он даже упоминает, что я ввязался в драку, за что я награждаю его суровым взглядом. Тут звонит мой телефон. На экране имя отца. Я принимаю вызов. — Привет, пап. — Николас. — Голос отца звучит обеспокоенно. — Ты в порядке? — О... ты смотрел игру? — Нет, я был на совете директоров, но мне прислали сообщения об этом, а ассистент скинул видео. Что произошло? Краем глаза я вижу, как Калеб заканчивает разговор и убирает телефон. Он ложится на бок и наблюдает за мной, даже не пытаясь скрыть, что подслушивает. — Ну... — я колеблюсь. — Парень, Лука, говорил гадости про моего товарища по команде, и я сорвался. Больше этого не повторится. — Что именно он говорил? — Ничего. Наступает тишина. Я кусаю щеку, вспоминая, что отец ненавидит слово «ничего» так же сильно, как и Калеб. — Э-э... нет, не ничего. Прости, пап. Он сказал нечто ужасное, и я бы предпочел не повторять, если можно. — Понимаю. Главное, что ты цел. — Он вздыхает. — Твой спорт всегда был жестоким, но ты никогда раньше не лез в драки. — Прости. Я выставил тебя не в лучшем свете. — Я этого не говорил, — отрезает он. — Да, но я просто к тому... что больше не буду драться. — Ну, ты же сам сказал, что скоро завязываешь с хоккеем. Полагаю, тогда мне не придется беспокоиться, что ты покалечишься. — Именно так. В груди что-то болезненно сжимается. — Но ты ведь любишь игру, верно? Я до сих пор не понимаю, почему ты не пошел на драфт. Я закрываю глаза, игнорируя ноющую боль под ребрами. — Слушай, пап, кстати... ты будешь дома на День Благодарения? — Скорее всего. — Он берет паузу. — Ты снова переводишь тему, как и всегда, когда я спрашиваю об этом. — Нет, клянусь. Мне приехать домой? — Я проверю график ближе к дате, но да, было бы неплохо. Мы болтаем с отцом еще какое-то время. Я не видел его с момента открытия больницы, и хотя драка с Лукой наверняка ударила по его репутации, я рад, что он позвонил. Когда мы заканчиваем, Калеб всё еще смотрит на меня. — Я реально не догоняю, — говорит Калеб, и началось... — Твой старик звучит адекватно. Ты когда-нибудь говорил ему, что хочешь попробовать уйти в профи? Не верю, что он бы тебе запретил, если бы ты реально хотел. — Нет. — Что «нет»? — Нет, я никогда ему не говорил. — Значит, ты хочешь играть в профи. Моя челюсть напрягается. — Я не хочу об этом говорить. Калеб хмурится. Я не жду, что он поймет мое решение, а оправдываться — утомительно. Мне хватает этого от Риса и иногда от тренера. — Прости, — бормочу я, хотя сам не знаю, за что извиняюсь. — Ты слишком часто извиняешься. Сказал «прости» отцу дважды за разговор. Он что, считал? Я фыркаю от того, какой он невозможный, а он ухмыляется. К счастью, он оставляет тему моей карьеры после колледжа — хотя я чувствую, что это не последний раз, когда он об этом спрашивает. — Ты понравился моей сестре, — говорит он, меняя тему. Я невольно смеюсь: — Она меня ненавидит. — Не-а, стопудово понравился. Это единственная причина, по которой она так холодна. Она считает тебя крутым и ревнует. Наверное, думает, что ты меня у неё отнимешь. — Он замолкает, и его глаза расширяются. — О, она прямо как ты. Она тоже собственница. — Я не собственник, — протестую я, как будто не признал обратное полчаса назад. Калеб смеется и резко вскакивает. Он пересекает комнату, чтобы выключить свет, а затем плюхается обратно в кровать. Жаль, что мы на разных кроватях. Хотя спать в одной, наверное, было бы странно, ведь мы типа не встречаемся. Мы просто два соседа, которые нравятся друг другу и договорились развлекаться. Без обязательств, но... эксклюзивно. Часть меня чувствует облегчение от того, что он не усложняет ситуацию. Он не дает никакой неловкости повиснуть между нами. — Спокойной ночи, Калеб, — шепчу я. — Спокойной, Никки. Он зевает и отворачивается. Я еще очень долго смотрю на силуэт его спины, прежде чем наконец проваливаюсь в сон.