Zone Entry/Войти в зону

Ник

Ожидание убивает меня. С того момента, как было объявлено, что я стану свободным агентом, всё пошло кувырком. Рис постоянно гуглит моё имя и докладывает, что спортивные паблики упоминают меня и постят мою статистику. Это сводит с ума, потому что — а что дальше? Возможно, именно поэтому я так одержим контролем. Когда я знаю, что произойдет, ничто не может меня разочаровать. Когда я был уверен, что это мой последний год в хоккее и я уйду работать к отцу, я ничего другого и не ждал. С этим было легко смириться. Но теперь… Черт. — Расслабься! — Шульц хватает меня за плечи и встряхивает. Вокруг ревет толпа, и у меня кружится голова. Ближе к концу регулярного сезона фанаты становятся всё более ярыми, а так как эта игра определяет, пройдем ли мы напрямую в четвертьфинал конференции, кажется, что за нами наблюдает весь кампус. И тренерский штаб «Баффало» тоже. Они сейчас на трибунах, и я не могу сосредоточиться. Теперь я понимаю, почему Калеб так заводится, когда они рядом. Давление просто зашкаливает. Мой взгляд скользит к ряду кресел прямо за нашей скамьей — и вот вторая причина моей нервозности. Там отец. И Дайан рядом с ним. Это первая игра в моей жизни, на которую они пришли посмотреть. А через несколько рядов за ними сидят Мэддокс, мама Калеба и его сестра. Калеб говорил, что они приедут, но я не осознавал, что они будут сидеть так близко к моему отцу. Если бы я знал, я бы познакомил их заранее. Прямо перед началом игры Калеб сказал, что после матча обе наши семьи идут ужинать вместе. Он попросил Мэддокса всё устроить, когда понял, что все здесь, сказав, что его мама сама об этом просила. Калеб отпихивает Шульца и хватает меня за шлем. Он кричит, перекрывая гул толпы: — Выше нос, малыш! — Я не могу забить, — шепчу я. — Да кому какое дело? Мы ведем в две шайбы. Я кошусь на трибуны: — Им есть дело. — Игнорируй их. Нацепи свою дурацкую фальшивую улыбку и играй так, как умеешь. — Ты же ненавидишь мою дурацкую фальшивую улыбку. — Ага, но я люблю тебя и знаю, что ты справишься, — бросает он, и моё сердце совершает мощный толчок. Я ошеломленно моргаю. Рис толкает меня в плечо: — Если вы закончили флиртовать, у нас тут вообще-то игра. Калеб шутливо салютует ему: — Слушаюсь, капитан. Не знаю, как ему это удалось, но слова Калеба мгновенно вывели меня из ступора. «Я люблю тебя», — сказал он так буднично, будто сообщил прогноз погоды. Калеб выпалил это прямо посреди хоккейного матча, перед самой шумной толпой в этом сезоне и на глазах у наших семей. Конечно, они ничего не услышали. Эти слова предназначались только мне, и теперь моё сердце никак не может прийти в норму. Что, как выяснилось, к лучшему. Потому что когда я перестал зацикливаться на том, что еще не забил, играть «как обычно» стало гораздо проще. Не то чтобы это сильно помогло. Я всё еще не мог попасть в ворота. Когда игра близилась к концу и противник сравнял счет, во мне вскипело раздражение. Нам нельзя уходить в овертайм. Нужно заканчивать это немедленно. Боже. Я просто разваливаюсь. Вот тебе и грандиозная мечта о профи — она продлилась секунд пять, прежде чем я сам её раздавил. Снова. Во время остановки игры мы с Рисом и Калебом направляемся к скамейкам. Калеб наклоняется ко мне и спрашивает: — Тебя реально так парит, что ты не забил? Я хмурюсь, сдерживая резкий ответ: — Да. — Ладно. — Он долго изучает моё лицо. Наконец произносит: — Мы с Морганом выведем тебя на бросок в следующей смене, и ты забьешь. Или я больше никогда в жизни не отсосу тебе. Я поперхнулся от неожиданного смеха и начал лихорадочно озираться по сторонам. К счастью, никто не услышал. — Калеб! — Я серьезно. Верно, Морган? Рис, пристально следящий за игрой, перевел на него пустой взгляд: — Что? — Скажи «да», или я начищу тебе рыло. Рис нахмурился, собираясь поспорить, но, видимо, решил, что это не стоит усилий. — Да. Я не мог не рассмеяться над тем, насколько же мой парень нелепый, но, с другой стороны, его уверенность в моих силах помогает. В момент прояснения я осознал: никто и никогда не верил в меня так, как верит Калеб. Тренер выпускает нас на лед, когда на часах остается всего минута. Счет всё еще равный. Команда выглядит неважно. Вега защищал ворота всю игру, и я вижу, что он выдохся. Он становится медленнее — если дело дойдет до овертайма, мы, скорее всего, проиграем. Шульц получил сильный удар во втором периоде. Думаю, он скрывает, насколько сильно повреждено плечо, его защита начала давать сбои. Вздохнув, я сглатываю нервный комок и занимаю позицию на вбрасывании. Калеб, как обычно, вовсю «обрабатывает» словами нападающего напротив, я вижу, как несколько игроков оборачиваются в его сторону. Он провоцировал соперников всю ночь. Как и всегда, он ловит кайф, забираясь им под кожу, и, кажется, это работает. Рис выигрывает вбрасывание, и начинается гонка за решающей шайбой. Не думаю, что противник тоже хочет овертайма. Калеб пытается перепасовать мне, как и обещал, но защита соперника сосредоточена исключительно на нем — глупо с их стороны, учитывая ставки, — но, полагаю, это потому, что он весь вечер выносил им мозг. Я вскрикиваю, когда его впечатывают в борт — очень жестко, — но он успевает отдать пас мне. В голове вспыхивает его нелепая угроза, и теперь, когда между мной и вратарем никого нет, я вколачиваю шайбу в сетку. Черт. Сирена орет, толпа ревет, но я не праздную — я хочу убедиться, что с Калебом всё в порядке. Я подлетаю к нему, когда он поднимается со льда; он срывает шлем и одаривает меня шальной ухмылкой. К счастью, он цел. Весь на взводе, но в норме. — Я же говорил, — бросает он, и я не могу сдержать улыбку. Волосы Калеба прилипли к лицу, щеки пунцовые, глаза сияют. Мне приходится напоминать себе, что я не могу поцеловать его здесь — на глазах у сотен людей. Сдерживать этот порыв невыносимо, внутри всё вибрирует, пока команда празднует победу. Мы выходим прямиком в четвертьфинал. В этом году мы вполне можем дойти до самого финала. Когда я говорил, что Калеб — ключ к нашему успеху, я был прав. — Сандовал, — зовет тренер, и я молюсь, чтобы он не заставил меня говорить с прессой. — Поздравляю. Я моргаю: — Это была командная работа. Он усмехается и указывает большим пальцем за плечо. Я смотрю туда: в толпе стоит Алекс, его легко узнать. Моё сердце пропускает удар, потому что поздравление тренера и этот жест могут означать только одно. — Мы думали сообщить тебе хорошие новости до игры, — говорит тренер. — Но Алекс не хотел тебя отвлекать. Калеб — я даже не заметил, что он всё еще рядом — бросает долгий взгляд на дядю. — Он и так был отвлечен. Тренер игнорирует его: — И еще: вы с Калебом сегодня идете к прессе. Не смотри на меня так, Калеб. Тебе пора привыкать — обоим. Чего вы ожидали, когда решили идти в профи? У Калеба появляется тот самый вид, когда он собирается сморозить какую-нибудь дерзость, так что я подталкиваю его в сторону журналистов, прежде чем он успеет что-то ляпнуть тренеру. И хотя мне совсем не нравится стоять перед камерами, когда я предпочел бы праздновать с командой, это дает нам возможность заглянуть в будущее, на которое я так надеюсь. Мы с Калебом ведем себя с интервьюерами совершенно по-разному. Он отвечает импульсивно, говорит первое, что приходит в голову, а я тщательно подбираю слова. И всё же его харизма поражает, журналисты явно в восторге от его ответов. Даже я. Я смотрю на него и улыбаюсь, пока он говорит, и почти пропускаю момент, когда обращаются ко мне. — Николас Сандовал, — женщина протягивает мне микрофон. — Это правда, что вы наняли Алекса Полински в качестве своего агента? Я улыбаюсь: — Да. — Есть ли команды, в которые вы надеетесь попасть с его помощью? — Э-э… — Я чешу затылок и смеюсь. Черт, не хочу забегать вперед. — В какой команде вы хотели бы играть? — настаивает она. Внезапно Калеб вклинивается передо мной. Он говорит прямо в микрофон: — В «Баффало»! Другим командам он не достанется. Я издаю сдавленный смешок: — Калеб! — А что? Мы должны играть вместе. Репортеры обмениваются понимающими взглядами. Один из них смеется и снова направляет микрофон на Калеба. Тот широко улыбается в камеру и отбрасывает волосы назад. Черт, он так хорош. Не в первый раз я ловлю себя на мысли, какой же он красивый. — Итак, — говорит репортер. — Ваша цель — играть за «Баффало», Сандовал? Как и у Дженнингса? Я пытаюсь найти безопасный ответ: — Сейчас моя цель — сделать так, чтобы мои последние игры за «Рэмс» были не напрасными. — «Рэмс» уже много лет не выходили в финал чемпионата. — В этот раз всё изменится, — выпаливаю я, не подумав. Когда мозг догоняет сказанное, я кривлюсь от своей непривычной самоуверенности, но Калеб только заливается смехом и толкает меня локтем. Репортер улыбается: — Я также заметил, что в последнее время вы стали гораздо более страстным и уверенным в себе. Мне нравятся эти перемены, Сандовал. Но что — или кто — вдохновил вас на это? Улыбаясь, я перевожу взгляд на Калеба. Он склоняет голову, будто ему тоже любопытно услышать ответ. — Кое-кто важный для меня, — отвечаю я уклончиво, и по моему многозначительному взгляду я уверен: Калеб понял, кого я имею в виду.