Место встречи

— Ах! Ещё! Ещё! Да! Вот так! Ох, мой дорогой! Ещё! — кричит Шпион, одной рукой цепляясь за посеревшую сырую простыню под собой, а другой — за плечо любовника, до синяков сжимая пальцами светлую кожу. Тот не уступает и оставляет ещё больше следов крепкой хваткой сильных рук на бёдрах француза. — Тебя так давно не ебали, а? У тебя аж глаза закатываются. — З-замолчи… Ммм! — темп резко ускоряется, и Шпион запрокидывает голову на измятой жёсткой подушке и бесстыже, широко открывает рот в беззвучном крике; брови трикстера, сходятся на переносице. Он открывает глаза и успевает бросить на мужчину над собой страдальческий, умоляющий взгляд, прежде чем тот наклоняется ниже, и они сливаются в поцелуе. Шпион тут же обхватывает чужую голову ладонями, с готовностью впуская в рот чужой язык, с которого тут же жадно слизывает влагу. Толчки внутри при этом не прекращаются и даже не замедляются, и Шпион рвано стонет в чужой рот, но не отпускает, не даёт отстраниться, смешивая их вздохи и дыхание. Он держится какое-то время, но его не хватает надолго — не выдерживая натиска, он снова бессильно падает на подушку. Его руки вытянуты за головой, пальцы снова судорожно хватают простыню, пока он, запрокинув голову и зажмурившись, сдавленно, вымученно стонет сквозь стиснутые зубы от совершенно правильного угла и нескончаемого потока острого, прошивающего всё естество удовольствия, которое он уже едва выдерживает. В какой-то момент Шпион открывает глаза, снова ловит взгляд напротив, снова хватается ладонью за чужой затылок, снова пытается притянуть ближе к себе, в надежде получить ещё один поцелуй. Но мужчина над ним не поддаётся и лишь усмехается, и с его губ рывками срывается дыхание, и похоже, будто он смеется. Затем он всё-таки наклоняется ниже, и Шпион снова обнимает его за спину, прижимая крепче, наслаждаясь теплом чужого тела, и удивлённо вздыхает, когда чужие руки вдруг ныряют ему под спину, а затем резко поднимают его выше, и он оказывается сидящим верхом на члене любовника, который, теперь входит ещё глубже, до конца, и Шпион шипит от тупого распирающего чувства на грани с болью и беспомощно падает на руки позади себя, расслабляясь, впуская. Его любовник не ждёт, не даёт передышки — его ладони скользят ниже по спине Шпиона, к его ягодицам, хватают за них и слегка поднимают, а затем тут же тянут вниз, и трикстеру не остаётся ничего, кроме как хватать ртом воздух и обвить руками чужую шею в поисках опоры, пока его мерно приподнимают и тут же насаживают обратно. И Шпион мечется, не подчиняясь чужим рукам, пытаясь податься сильнее, в погоне за собственным удовольствием ломая темп, пока каждый мелкий толчок попадает прямо туда, куда надо, а член француза потирается о чужой плоский живот. Шпион смаргивает жжение в глазах и подступающие слезы. В тесном номере душно, пахнет потом, куревом и мускусом. Их частое дыхание, стоны и короткие вскрики Шпиона разносятся по комнате, отражаясь от пустых стен вместе со скрипом стальных ножек видавшей виды одноместной кровати о истертый деревянный пол. Жалюзи закрыты, но сквозь щели пробирается достаточно дневного света, и они могут ещё раз увидеть глаза друг друга, ещё раз проскользить взглядами по лицам друг друга, замерев лишь на секунду, прежде чем продолжить. — Так хорошо… Как же хорошо! — выстанывает француз срывающимся голосом, уронив лицо в чужое плечо. — Ах, дорогой, как же ты… — Это ты… это всё ты, — выдыхает мужчина рядом. — Мой дорогой, мой хороший!... — Шпион снова обхватывает ладонями его голову, снова ловит его губы, снова пытается напиться влагой чужого рта, надышаться чужим частым дыханием. Чужие ладони снова скользят по поджарой наряженной спине Шпиона, снова останавливаются на его заднице, а затем горячее дыхание опаляет его ухо и трикстер вздрагивает и стонет, когда слышит среди чужого шумного дыхания: — Блин, я тебя люблю, — и снова торопливо ловит своими губами чужие, снова растворяясь в мягком жаре чужого рта, пока каждое движение члена внутри подводит его всё ближе к краю. Шпион мечется, теряясь в ощущениях, и бесцельно выцеловывает лицо напротив: его скулы, щеки, зарывается носом в висок, втягивает носом запах влажной кожи, выдыхая между поцелуями: — Да, дорогой, мой хороший, как же хорошо, не останавливайся, не останавливайся… Я люблю тебя… Да! Не останавливайся, не останавливайся… И его любовник ускоряет темп, подмахивая бедрами, и Шпион задыхается, не в силах уже даже стонать, и снова целует, целует, целует чужое лицо, пока снова не находит приоткрытые губы. — Вот так. Давай. Всё хорошо, тебе этого так не хватало, да? — Да-да-да… — выдыхает Шпион. — Вот так. Тебе ведь так хорошо, давай… Ещё несколько рваных коротких движений и Шпион выгибается, заходясь в хриплых, сдавленных криках, пока его семя оседает белесыми потёками на его и его любовника животах. Он вскрикивает снова, когда его резко снимают с члена и опрокидывают на матрац, а затем пальцы на его ягодицах сжимаются так сильно, что позвоночник прошивает болью. Новый крик застревает в сдавленном спазмом горле, когда чужой член снова оказывается внутри и толкается очень грубо и глубоко, делая ощущения невыносимыми. Шпион мечется, но его удовольствие насильно выводят на второй виток, от которого голова кружится нестерпимо, а реальность окончательно растворяется. *** — Ну и она попросила вроде как стать донором. Ну, ты знаешь: трахнуть её, чтобы у них там потом был ребёнок. — И ты пошёл на это? — А? Ну, я её трахнул. Только насчёт малого передумал — вытащил. Сказал, чтобы сами там как-нибудь. Может, в клинику какую-то обратились или в приюте взяли, если совсем никак. Херня потому что всё это, — мужчина хмыкнул. — Не думаю, что она перезвонит, и всё такое. — Странно, что она вообще обратилась с этим к тебе. — Да ниче странного, на самом деле. Считай, ну а остальные что? Растрепаться могут или вообще начать претендовать — возись потом с бумагами и судами или от трупов избавляйся, концы подчищай. А я в обход списков, типа. Ну или, опять же, другие вдруг вообще не захотят. — Ты тоже не захотел. — А я не про ребёнка, чел. Там не третий размер, знаешь, и даже второй с натяжкой. Это я так, по старой памяти. Шпион качает головой, но ничего не говорит. Света в номере постепенно становится меньше — время уходит. Шпион разглядывает лицо мужчины на другой половине кровати. Изучает углубившиеся заломы у его рта, сетку морщинок возле глаз, уходящую лучиками ниже, почти к самым щекам — с каждой их встречей они становятся глубже. Это одновременно и вызывает тёплое щемящее чувство в груди француза, и вместе с этим оседает на ней холодной давящей тревогой. Ему хочется дотянуться и дотронуться, но пот на их телах уже высох, и ладонь остается лежать на подушке, перед непреодолимой бездной в несколько сантиметров. Шпион не знает, как спросить прямо, поэтому привычно идёт издалека: — Как с тобой связаться? Но это не работает, потому что его собеседник ухмыльнулся: — Что такое? — спрашивает он. — Собираешься звонить по выходным? Писать мне письма? Так сильно скучаешь? Ты реально стал таким неженкой? Шпион мрачнеет и отводит взгляд: — Идиот, — огрызается он, защищаясь. Он ещё какое-то время смотрит на чужое лицо, а затем признаётся: — Я бы хотел, чтобы ты был счастлив. — О, я охренеть как счастлив, мужик. Мне позволили жить, у меня есть пара баксов в кармане и раз в году я имею право приходить на могилу матери по «предварительному согласованию» — я самый счастливый человек на планете. Шпион приподнимается на локте, хмуро глядит на любовника, а тот лежит, всё также прикрыв глаза; кожа на щеках, возле растянувшихся в ухмылке обветренных тонких губ, собралась в мелкие складки. — Может, ты мог бы… кого-то найти? — осторожно предлагает француз. — Ну, это нетрудно, чел. — Я имел в виду… другое. — Другое? — и снова усмешка, и снова Шпион привычно чувствует, что говорит со стенкой, а внутри всё начинает закипать. Особенно когда он слышит смеющееся: — Да хоть сейчас: вон толпа желающих на улице собралась. — Да прекрати ты уже кривляться! Послушай меня нормально хотя бы раз! — Шпион задыхается, привычно теряя равновесие от небрежно закинутых за голову рук, от кривоватой сытой улыбки-ухмылочки и от прикрытых в довольном прищуре глаз. — Ну хорошо-хорошо, не психуй. Смотри тогда: щас закончим, и резинки больше ни одной не куплю вообще, кто залетит — будет назначена женой. Похоже на план, да? — смеется он. Шпион виновато замолкает, поняв намёк, и вздрагивает, слыша: — Тебе что ли того клоуна мало для этого твоего счастья? — мужчина рядом всё ещё улыбается, но в его смехе и улыбке больше нет ничего хорошего. — Слушай, а ты на его хер там случайно от счастья своего не подсел ещё, м? — Нет, — поспешно заверяет француз. В его взгляде мелькает испуг. — Нет, никогда. — А что мешает? Хочешь выглядеть для него хорошо? Ты ведь ему не рассказал, из какого дерьма слеплен, да? Ты никому не рассказал, чел. У тебя яиц не хватает или решил жопу в тепле на старости лет пригреть? — Прекрати уже! — выпаливает Шпион. Он молчит какое-то время. А потом всё таки тихо произносит: — Однажды я уже не приду… Не смогу. Ты не должен остаться один. Ты должен уже… Господи, стать счастливым, в конце концов. Я ведь просто волнуюсь, — говорит он сокрушенно, будто признаётся в чём-то ужасном. — Ну счастливым как? Так как ты себе это представляешь? Так, как удобнее тебе? — Да хоть как-нибудь, — выдыхает Шпион, сдаваясь, пытаясь поймать взгляд закрытых глаз. Но мужчина рядом не отвечает ему — лишь широко и длинно зевает. — Просто, чтобы хотя бы не быть одному, — снова пытается трикстер, и радуется, когда его собеседник наконец-то открывает глаза, и ему наконец удаётся поймать их взгляд. Но он тут же об этом жалеет, слыша: — Скажи, а ты собирался быть счастливым и не один, когда трахал мою мать? Шпион не выдерживает и спешно тянется за сигаретой, как за спасательным кругом, как за возможностью спрятать взгляд, получить паузу, но как только он прикуривает, мужчина рядом протягивает руку и отбирает у него зажженную сигарету, затем садится на кровати и длинно, без всякой изящности затягивается сам, а затем, не обращая внимания на мелькнувшее во взгляде француза сомнение и испуг, накрывает его рот своим. Шпион тут же обхватывает чужую голову ладонями и жадно глотает табачный дым вместе чужим дыханием. — Куда ты потом? — спрашивает он, когда его любовник отстраняется, чтобы надеть презерватив. Тот отвечает, со скучающим видом пожав плечами: — Как обычно. Трикстер поджимает губы, его взгляд мрачнеет ещё больше. «Как обычно» — это обратно на ту сторону, где пыль дорог, заброшки и номера в мотелях, снятые без документов; где вся реальность остаётся за блеклой незримой завесой, как и ты сам, и нет живых людей. И к этой жизни на обочине мира из этого номера ведёт лишь тонкая нить из редких звонков с разных номеров, и больше всего на свете Шпион боится, что однажды рухнет и этот истлевший уже мост.