Возмездие и искупление ущерба (Retribution & Reparations)

      Кипящая скала прошла хорошо. Вернее, она прошла хорошо для Сокки. Он наладил отношения со своим новым другом, вернул свою девушку и отца живыми и невредимыми, выбрался из тюрьмы, из которой невозможно сбежать.       А вот для его нового друга все прошло… не так хорошо.       Зуко потерял… вернее — в последний раз, когда Сокка видел обеих подруг его страшной сестры, они были в опасности. Особенно та устрашающая девушка с ножом, которую на их глазах объявили предателем Нации огня и отдали на милость Принцессе. И о которой Зуко так очевидно заботился.       Зуко, вероятно, чувствовал себя не особо хорошо.       (И не то, чтобы Сокка чувствовал себя хорошо из-за полубезумного прыжка его… друга Зуко в кипящую воду, который Сокка едва сумел остановить. А если бы любая схватка была чуть менее успешной, или если бы Зуко промедлил, или же что-то еще… Сокка бы стал убий…)       Просто посмотри на звезды. Заткнись, Сокка. Просто посмотри наверх. Ого, Луна сегодня довольно красивая, с чего бы это, а благодаря кому она такая…       Черт, прекрати, это не помогает. Не помогает. Блядь.       Сокке нужно извиниться. Он отлично это знает, но до сих пор не сделал. Наоборот, он восторженно прижимался лбом ко лбу Суюки и наслаждался отсутствуем боевой раскраски на ее коже. И он отлично провел время со своим отцом и Катарой, и Катара не кричала на него (для разнообразия). И Сокка избегал Аанга, чтобы не говорить о сложных вещах, и немного покричал в шерсть Аппы.       Сокка был на высоте, он справлялся. Так и сейчас он сможет, сможет справиться… Давай, ты должен это сделать. Просто шевельни ногами. Две ноги. Подвинь сначала одну, потом вторую. И так несколько раз. Давай же!       Он внезапно подумал, стало бы все легче, повелевай бы он стихией. Если бы он мог просто пошевелить пальцами и поток воды перенес его туда, куда ему хотелось. А может сам Дух Океана сжалился бы над ним и…       Прошло 258 секунд (нет, Сокка конечно же не считал) с тех пор, как Зуко ушел, пока остальные спали. Он слышал, как дыхание Зуко участилось, а потом раздался вздох, который звучал как… о да, Сокка знает, что это значит, он знает. А потом Зуко нагнулся, чтобы вытащить что-то из своей сумки. И Сокка в ужасе, потому что понимает, куда все идет, а он застрял тут, в своем спальном мешке. Он успокаивает себя, что это может быть совершенно не так, как ему представляется, а утром все будет нормально. Утром они поедят рис со специями под истории о прошлой взаимной ненависти, и все будет в порядке.       Но он не может игнорировать это снова, он пообещал себе, что пойдет и поговорит с Зуко, потому что это была вторая ночь после Кипящей скалы, и Зуко был совсем один, и та девушка, которая боролась с другой девушкой, с его сестрой, а Зуко выглядел так, будто снова может броситься в кипящую воду. Всего этого было слишком много. И Сокке нужно было сделать что-то… хоть что-то сделать…       Сокка наблюдал за Зуко всю прошлую ночь. Он не выспался и чувствовал себя отвратительно, несмотря на то что его отец снова был с ними, несмотря на Суюки, которую можно было обнять, и наконец-то почувствовать тепло.       Тогда он не спал всю ночь. Находил причины, чтобы следовать за Зуко, словно новорожденный детеныш тюленя. Сесть позади него, утянуть свою девушку рядом и наблюдать, как он управляется с кораблем. И снова, снова, снова заламывать свои пальцы. Суюки уснула у него на плече, и даже Зуко задремал, прижавшись лбом к холодной части кабины. А Сокка смотрел. Всю ночь. Прослеживал каждую деталь в Зуко, каждую складку одежды, каждую черту лица. Чтобы заметить, найти, отыскать любые изменения, любой намек, любую легкую дрожь, чтобы схватить его за волосы и потащить за собой. Чтобы понять, что он хочет сделать.       Но это было бы неуместно. Нереально. Этого слишком слишком много.       И Сокка снова ничего не мог сделать.       Он мог только наблюдать. Вроде того, что он скоро будет, мол, он обещает, что будет там, только дайте еще несколько секунд, чтобы набраться сил, еще несколько мгновений, и он сможет встать.       На охоте было легче. Там он мог обшаривать взглядом грудь Зуко, заглядывать за спину, делая вид, что ищет снаряжение, положить руку на бедро, чтобы удержаться, и искать мелькнувшее выражение лица, означающее свежие раны. Тогда он ничего не заметил и это ослабило узел в его груди. Но сейчас он завязался вновь, сильнее и острее. Все кричало Сокке, что он ушел, чтобы сейчас.       Он вылезет из спального мешка. Сейчас, через мгновение. Он может догадаться, куда ушел Зуко. Тот вообще более предсказуем, чем кто-либо мог ожидать месяц назад. Он будет у фонтана, того самого, куда его спихнул Сокка во время тренировочного поединка.       Он заходит в залу и видит волосы Зуко, отливающие в лунном свете, его бледную кожу, светящуюся в темноте. И нож, сверкающий отражением.       Блядь.       Зуко поворачивается и встречает его ошалелый взгляд, и его лицо шокировано, но затем он улыбается, однако это ненадолго — Сокка хватает и выворачивает его запястье, и они оба спотыкаются, а потом падают. Сокка случайно врезается в его грудь, а рука Зуко случайно обхватывает его талию, так что на него приходится основная тяжесть падения.       Рука Зуко на его бедре слишком тепла, и его обнаженная грудь, и само сердце Сокки слишком горячо, и всего этого слишком много. Его ледяные ребра горят, и он чувствует себя мокрым, словно от воды, словно она замерзает в его позвоночнике, а сердце все бьется, бьется заполошно. Словно он только что упал в океан и замерзает, а свет над волнами становится все слабее и слабее, и он падает. И все что остается — держать руку Зуко, чтобы его блестящая острая штука была подальше, хотя она совсем рядом с ним, пока он один, и ему больно, и одиноко, и скорбно, и…       А затем Зуко ухмыляется и говорит:       — Мы должны перестать так заканчивать.       В эту же секунду Сокка выпаливает:       — Мне жаль твою подругу, но это не сделает все лучше.       Тишина в ответ.       — Что? — хмурится Зуко, слегка приподнявшись, и теперь только Сокка понимает, что он сидит на нем, сверху, прямо на том месте, куда они свалились несколько секунд назад. Сокка сжимает запястье Зуко еще сильнее.       — Нет, прости, я не хотел… я просто, — Сокка, пожалуйста, выдохни и соберись, мы сейчас говорим не о тебе, не будь эгоистом хотя бы в этот раз, — я просто… я знаю как обычно поступают люди. После потери вещей, которые для них важны. Я знаю, что вы расстались, но разве это что-то меняет, я знаю, что нет. И мне очень жаль, очень жаль, но она сильная, они обе сильные, понимаешь. И я, я буду тут, я всегда буду, хотя это и не поможет, но причинить себе боль — это варварство, это неправильно, и я сделаю все, что ты попросишь, чтобы помочь, просто позволь, я могу, могу…       — Эй, эй, Сокка, — наконец пробивается сквозь резкий и сбивчивый монолог. Вместе с этим он чувствует, как рука на пояснице очерчивает круг.       Сокка понимает еще кое-что теперь — его голова лежит на груди Зуко, а лоб упирается в шею так, что это, наверное, причиняет боль, но Зуко этого не показывает. Он даже не шевелится.       — Сокка? — еще раз зовет Зуко, но Сокка не может на него взглянуть, не может даже попытаться смотреть, Сокка не…       — Сокка? — снова тихо спрашивает он. — Что, по-твоему, я собирался сделать?       Сокка смутно осознает, что, наверное, выглядит полным безумцем, что это оградит его от Зуко еще больше и это проблема его, Сокки, и что Зуко, вероятно, даже не понимает, о чем тот говорит. И Сокка хочет, чтобы его оставили в покое, чтобы поговорить еще немного о своей мертвой бывшей девушке.       Однако также он осознает, что может быть это такой хитроумный способ убедить его, что Зуко в порядке, симулировать глупость, ведь это то, что Сокка сам часто делал с остальными. И он не купится на это.       Поэтому он спрашивает куда-то в чужую шею:       — Что ты собирался сделать?       Ему не нужен ответ, вернее нужен, но он не хочет его получить, не хочет знать. Потому что тогда это нужно будет исправить, а он без понятия, вообще не понимает, как же исправить такое, и как исправить себя, когда он такой жалкий и разрушенный до основания. И он не сможет помочь, и тогда Зуко скажет, что…       — Я собирался перекусить. Хочешь манго?       Нет. Не это. Сокка этого не ожидал, действительно не ждал.       Но, прежде чем понять это, он смеется, сотрясаясь от смеха, и чувствует, как движется чужая грудина, как металл этой острой штуки царапает плитку, а две руки сжимаются вокруг его ребер, зарываются в волосы, как делала Катара когда-то, давным давно. Очень давно и далеко. Если бы сейчас он сказал бы ей об этом, она бы уже и не вспомнила, как.       Из-за этой мысли Сокка снова начинает смеяться, ведь каким же забавным маленьким зверьком он был, смеяться из-за того, как держала его младшая сестра, когда он был ребенком, но хотел стать воином. Ну и умора.       Однако рука в волосах никуда не уходит. Она продолжается, пока он смеется, и смеется, и наконец затихает, иступленный совершенно.       Сокка практически лежит на юноше, которого он должен был утешить, но в итоге, как всегда, облажался, какой сюрприз, какая жалость, и ты должен остановиться:       — Блядь, Зуко, мне так жаль, мне просто нужно еще подумать, и я придумаю что-то, и еще раз спасибо, но видимо я плохой чел…       — Сокка.       — Да?       — Хочешь манго?       — Да…       Рука в его волосах мягко подталкивает отнять свое лицо от изгиба чужой шеи (зачем он только так сделал, зачем, он же потеряет всех своих друзей), и удивительно, но Зуко не бросается к его отцу, или к Аангу, чтобы его отправили в нижнюю часть храма воздуха, или использовали как приманку для Лорда Огня или… Просто Зуко очень медленно и очень нежно кладет ему руку на лицо, и чуть-чуть поглаживает. И это помогает. Он дышит ровнее.       Зуко протягивает руку за спину и достает то, чего Сокка раньше не замечал — обычное спелое манго, которое укатилось при их маленькой схватке.       Зуко приподнимает бровь, словно показывает доказательство. Словно Сокка бы не поверил в эту штуку «манго», пока не увидел бы ее. Что в целом правда, и ужасно несправедливо что Зуко уже (так быстро!) понимает это о Сокке.       Затем он поворачивается и берет другую вещь, металлическую, холодную, ту, которую Сокка отбил в их драке и которая теперь валяется на полу. С Соккой случается легкое безумие, когда он видит, как Зуко снова берет нож в свои руки — ну конечно, все это была уловка, оправдание, если его найдут и поймают. Разве Сокка бы не поступил также — принес точильные камни, мол, я только подправить, подточить, нечего беспокоиться, я скоро приду спать, не волнуйтесь. И вот теперь все то же самое — и Сокка не купится на такое.       Внутри него снова поднимается та паника, которая раньше была смехом, а теперь это просто, словно, словно легкие выворачиваются наизнанку, разрываются на тысячу кусков, плавятся с остальной плотью, как в рассказах Зуко, где все маги огня должны научиться контролю, а Сокка, он никогда не учился, так было всегда, что у него совсем нет возможности подавлять все это и да, Сокка, тебе нужно успокоиться, успокоиться, успокоиться, Сокка!       — Хочешь его разрезать? — тем временем спрашивает Зуко, сжимая обе его руки в своих ладонях. Холодный металл возвращается, прикасается к его коже. Он горит совсем как лед у него на родине. Это красивый нож, кажется из Царства Земли. И Сокка чувствует, что снова может дышать. Рука на его спине. Круг за кругом. Круг за кругом.       Сокка чувствует легкое прикосновение к уголку губ, а глаза нестерпимо жжет. Но его дыхание теперь достаточно глубоко, чтобы понять, что с ним, чтобы вспомнить, как он обычно справляется с такими вещами.              Сокка ловко управляется с ножом, он разрезает манго пополам и откладывает половинку в сторону.       По вертикали, полосы одна за другой, аккуратно, зная, где остановиться, чтобы не поранить пальцы. По горизонтали, снова, и снова, и еще раз, а потом надавить на заднюю часть кожицы и вырезать сердцевину.       — Спасибо, — говорит Зуко.       Внезапно Сокка слышит шум, и, нет, это на самом деле из него. Из его горла. И Сокка вдруг осознает, что плачет.       Он не плакал… довольно давно. Очень давно. Но он хотя бы не рыдает, ну или так ему кажется. Он все еще может дышать. Вроде бы. Даже если судорожные вздохи срываются каждые несколько секунд, но нет, он не рыдает. Его лицо просто мокрое.       Он даже немного концентрируется, чтобы заметить, как Зуко берет кусочек и начинает медленно жевать.       — Сокка, возьми.       — Сокка?       — Тебе нужно взять.       Конечно, Сокка знает, и он кивает, и Зуко берет еще один ломтик и нежно (почему так нежно?) прикасается к его лицу. (Никто не делал ничего подобного со времен Суюки, а до этого… нет, он не помнил.) Он аккуратно надавливает на челюсть, чтобы та открылась, и кладет ему кусочек в рот.       Это вкусно. Правда очень, очень вкусно.       Сокке кажется, что теперь он расплачется еще горше.       Они сидят так… какое-то время. Зуко берет еще сам. И Зуко кормит Сокку. А Сокка продолжает плакать. В конце концов, они съедают половину, так что Зуко дает вторую Сокке, и тот повторяет ритуал.       Вертикальные надрезы, один за одним, еще раз. Сокка икает и глубоко втягивает воздух. Зуко все еще вырисовывает круги на его спине.       Теперь горизонтальные, линия за линией, Зуко нерешительно запускает пальцы в его волосы, в его волчий хвост. Сокке легче, он громко сглатывает. Линия за линией.       Он отрезает кожицу одним движением, оставляя лишь желтую мякоть. Берет ее и застывает, разглядывая невидящими глазами.       Зуко подводит его собственное запястье ко рту. Это вкусно. Правда. Очень.       — Я думал… — начинает Сокка. Здорово, его голос не звучит, будто он еще плачет. Только вот он не может продолжать говорить. Это не здорово.       Будто бы в горле застряло какое-то другое манго, твердое и огромное, и оно не дает говорить. Он хочет, правда хочет сказать Зуко, но в итоге лишь перебирает в голове фразу не могу бесконечно, раз за разом, раз за… я не могу говорить, не могу помочь ему, не могу прекратить плакать. Не могу. Не могу.       — Можно мне? — спрашивает Зуко и его руки снова на лице Сокки.       Тот кивает, конечно же, тот кивает, конечно же, он сказал бы что угодно, сделал бы все, лишь бы согласиться. Он надеется, что это поможет, хотя бы немного. Не то что бы он был сейчас в лучшей форме.       Но, вместо того, Зуко просто нежно проводит большим пальцем по его щеке, под глазами. Сначала с одной стороны, потом с другой.       Сокка понимает, что его лицо теперь не так мокро, как раньше. Он понимает… ох.       — Прости, — шепчет он.       — Все в порядке, — отвечает Зуко, все еще держа его лицо в ладонях, и Сокка подается вперед, чтобы упереться лбом в чужое плечо. Зуко легко принимает этот дополнительный вес. Как же болит голова, он вообще знал, что у него так болит голова?       Он поднимает глаза и видит такие золотистые, такие широкие радужки напротив. Взгляд Зуко такой уверенный. Почему, почему он такой? Все должно быть наоборот, это он, Сокка, пришел сюда, чтобы предложить поддержку, это он, он должен был помочь, черт возьми. Он снова облажался.       Зуко опять проводит пальцем по его щеке и напряжение спадает. И если он отнимет свои ладони сейчас, Сокка знает, знает, что он упадет на землю и растечется, и распадется на миллиарды капель и никто никогда не услышит о нем больше.       — Я думал… — он снова пытается.       И не может. В этот раз слова не застревают, они просто растекаются, растворяются в его голове, и все эти ужасные образы просто заставляют грудь болеть так сильно, как будто ты долго вдыхал едкий дым. Это невозможно облечь в слова для другого живого существа. Невозможно поймать, как утренний луч солнечного света.       — Мне жаль, — это единственная вещь, что выходит правильно.       — Мне жаль ее, их обеих. И я… — глаза Зуко такие широкие, широкие, глубокие и золотые — в них оттенки коричневого, и черные зрачки посередине, в которых так много всего. И Сокка абсолютно не понимает, что все это значит: это плохо, как если трогать свежую рану, или же хорошо, как когда рану перевязывают после долгой битвы.       — Мне жаль, что я это сказал. И я знаю, я знаю, что я много чего не могу исправить. И я хотел, до сих пор хочу, но так же иногда это совсем не лучшее. Или даже возможное. Но я так испугался. Зуко, я просто хочу, чтобы ты был в порядке. Очень, очень хочу. Вернее я хочу этого и для остальных, и очень переживаю. Но я могу о них позаботиться. И при этом абсолютно не знаю, как позаботиться о тебе.       Сокка отводит взгляд, иначе эти золотистые глаза прожгли бы его насквозь.       — Так что мне жаль, за то что произошло на Кипящей Скале и вообще, и я буду стараться. Ну, в будущем. Быть лучше.       Он не расплакался. Очень хорошо. Можешь гордиться собой.       Кажется Зуко открыл свой рот несколько раз, прежде чем вообще начать говорить.       — Спасибо. Все хорошо. Все твои извинения принимаются. Мне действительно лучше, и надеюсь что в будущем все наладится. Как-то.       Это звучит очень механически, и вымученно, и по-зуковски. И все же достаточно правдиво. Сокке немного смешно, ему кажется, что где-то существует культурный кодекс Народа Огня по тому, как нужно принимать извинения. Он хочет засмеяться, но в итоге просто икает и, блядь.       Он вновь смотрит на Зуко.       Не начинай плакать, не нужно, пожалуйста, только не снова, ты и так наплакался.       Подожди.       Ты плакал перед ним.       Как ребенок. Ребенок. Тебе нужно уйти, сейчас же. Давай, Сокка. Убирайся, что ты все еще здесь делаешь…       Еще один кусочек манго подносят к его рту.       — Довольно вкусно, да?              Сокка кивает.       Зуко съедает кусочек. И еще один. А другой достается Сокке.       — Так ты хочешь… поговорить об этом? — Зуко говорит очень осторожно.       — О чем? — Отлично, Сокка, потрясающе умно.       — О том, что сейчас произошло.       — Да, конечно, — конечно, он хочет. И ничего не говорит. Абсолютно не здорово.       — Хорошо, — говорит Зуко, оценив ситуацию, — можешь сказать мне, зачем ты пришел?       Кажется, Сокка не может.       — Ладно, я имею в виду. Помоги мне. Я буду задавать вопросы, ладно? — Сокка кивает. —Хорошо. Так, было поздно, и я ушел. И, мне кажется, это было…       — Тревожаще, — вставляет Сокка. Одно слово. Просто прекрасно.       Кажется, Зуко понимает, потому что он легко улыбается, и это крайне пугает Сокку.       — Ладно, — продолжает тот, — ты спустился сюда и увидел меня и… — Зуко хмурится, размышляя. И Сокка не может, он просто не может…       — Нож, — ага, еще слово.       — Нож, — эхом повторяет Зуко, глядя на руку Сокки. Острая штука все еще зажата в его пальцах. — Нож, ты думал…       Глаза Зуко распахиваются в понимании:       — Ты подумал, что я хочу порезать себя?       Это больно. Слова бьют наотмашь, и Сокка шипит. Ну почему он тут, почему он именно тут, он мог бы быть где угодно, но он…       Рука перемещается с его спины на плечи, слегка поглаживает, и Сокка вновь чувствует свое тело, грудь, легкие.       — Да, — наконец говорит он, — я так и подумал. Да.       И это так глупо. Теперь ему негде спрятаться, он не может просто убедиться и все, и уйти отсюда. Проснуться, убедиться что все на месте, пошутить про храп Тоф, если бы кто-то проснулся раньше, убедиться, что Катара не плачет, пока готовит, потому что это не очень просто для нее. Потом отказаться мыть посуду, понаблюдать немного, убедиться, что Тоф останется в лагере, что она не будет бродить и не исчезнет в земле (потому что с ней такое иногда случается). И что она просидит часами, медитируя, пока Сокка будет дурачиться вокруг и всячески мешать, пока она не раздражится достаточно и не накричит на него. А он притворится, что очень удивлен, и спрячет голову в песок как страус-курица, а потом пойдет к Аангу, порасспрашивает его о вещах. Потом они бы посоревновались в воздушных мячах, и он бы рассказал миллион вещей про стратегии, и кто их придумал, а Аанг бы ответил, что его друг изобрел стратегию Летающей Утки (которая никогда не работала в реальности, прибавил бы он). И Аанг бы не плакал, он бы улыбнулся своей грустной улыбкой. А Сокка бы пошел дальше в приливе энергии. Но ночью тот бы пришел, и обнял его так сильно, что Сокка бы снова задумался, что Покорители Воздуха могут лишать его не только своими силами. Так что на следующий день он бы спросил что-то про воздушное кораблестроение (но нет, кажется они уже обсуждали эту тему), или что за ткань используют в Храме Воздуха или что-то про их архитектуру, и Аанг бы болтал часами напролет. А потом он бы вернулся к Тоф, и доставал бы ее, пока она не сдалась и не сбежала куда-нибудь. А потом бы он вернулся к Катаре и они бы еще немного бессмысленно повздорили. А с Зуко… С Зуко не было никакого плана, ничего. Вернее, единственный план провалился. Почему он провалился, почему, как Сокка мог представить что…       — Эй, эй, — Зуко сжал его плечи, а потом снова обнял ладонями его лицо так… так… Он не мог подобрать слов, чтобы описать это. — Эй, посмотри на меня.       Сокка бы сделал для него что угодно в тот момент. Конечно, он повернулся.       — Я не собирался этого делать. Никогда не собирался, на самом деле. И этого никогда не случится, я обещаю.       Сокка все еще не мог понять.       — Мне жаль, что я напугал тебя. Я… я, прости меня. Что я не разговаривал. Вернее разговаривал, но. В общем, я хотел сказать, что не буду заставлять тебя волноваться.       Боги, это так нелепо, и неловко, и отвратительно. Может Зуко просто такой? Но старые слова, когда-то произнесенные Пра-Пра легко всплывают в его голове:              — Я принимаю и полностью прощаю тебя, спасибо за твое возмездие и искупление ущерба.       Зуко улыбается и кивает. Так получается, что лицо Сокки вновь лежит в изгибе его ключицы.       — Ты скажешь мне, почему ты так подумал?       — Это довольно длинная история.              — Ну, у нас все еще осталась четверть манго.       Сокка снова откидывается в знакомое (почему это так знакомо? разве оно должно быть таким?) место на груди Зуко, и смеется.       — Хорошо.