Молча

— Мне скучно-о-о! Чонгук обнимает Чимина сзади, останавливая на пути в спальню. Руки крепко смыкаются на талии, не позволяя уйти. Чимин слабо улыбается в ответ, поворачивая голову. Его радует, что Чонгук откровенен в желаниях, выражая их уверенно и напористо. Говорит искренне и без утайки, прямо, с капризными нотками: — Мне очень скучно! — Твой хён немножко устал… — Но ты же вчера отдыхал! И сегодняшний день не был тяжёлым. — Не висни на мне. — Делая шаткий шаг, Чимин пытается придумать, как выпутаться и отвязаться. — Давай поиграем? Пожалуйста? — Ладно. Но во что-то на кровати, хорошо? Где-то в общежитии громко хлопает дверь. Так сложилось. Так… получилось. Для разных людей — существуют разные образы Пак Чимина. Если все их собрать, то получается нечто относительно цельное и без явных противоречий — Чимин для родителей, Чимин для друзей, Чимин для поклонников. Сейчас, нажимая на кнопки джойстика, пристально уставившись в экран, он с горечью думает о том, что не готов, спустя годы, показать вдруг ту версию, что есть только для самого себя. Чимина, исчерпавшего лимит на социальные взаимодействия и желающего отмалчиваться и не делать ни-че-го. Можно было бы попытаться объяснить, что настал период тишины, когда хочется покоя и изоляции. И тогда, наверняка, посыплются вопросы, в порядке ли он, и почему это происходит — и Чимин не знает, какие слова прозвучат достаточно убедительно и исчерпывающе. Грубо посылать, оставляя ни с чем, он не собирается. В длинных речах, смахивающих на нытьё, смысла нет. Где-то глубоко в голове застряло убеждение — нужно оставаться добрым, стойким, заботящимся человеком. Юнги и Сокджин легли спать. Намджун читает, Тэхён уехал к друзьям, у Хосока сверх-секретное свидание, а Чонгуку слегка грустно, и грызущее чувство покинутости и ненужности откусывает всё больше и больше кусков. Он не виноват в том, что нуждается в компании и в участии. С его позиции наилучшим вариантом было предложить Чимину отдохнуть вместе, изгоняя странное, застывшее выражение на прежде всегда улыбчивом лице. Засыпая в объятиях друга спустя несколько томительных часов, Чимин последним усилием воли затыкает внутренний голос, язвительно шипящий: «Какой молодец», убеждая себя, что поступил верно. Неделя проходит невразумительными скачками. Смена цифр воспринимается с удивлённым: «Всё ещё?!», и также с: «Уже?!» — Скажи что-нибудь? — Тэхён тычет пальцем в щёку, требуя внимания, как только у него разряжается телефон. — Было бы здорово сохранять не пригодившиеся минуты, как… остатки еды, складывая их в контейнер. На потом. Сократить ожидание в пробке, в гримёрке, перемотав, и устроить себе из сэкономленного времени очень длинный выходной. Намджун озадаченно хмурится. — То есть, когда ты выпадаешь из разговора, пребывая в каком-то трансе, ты вот чем занимаешься? Мысленно переносишься в будущее? Тэхён, кажется, задет отстранённостью Чимина в последние дни. Хосок хмыкает, поправляя у зеркала макияж — почти все его попытки рассмешить оканчивались провалом. Закрывая глаза, Чимин стряхивает фантомное покалывание с кожи, идущее от волн раздражения, захлёстывающих его. Боже, он ведь старался никого не обидеть! И почему-то первое, что он видит, возвращаясь обратно в реальный мир — спящего Юнги. Юнги, который давно ввёл правило: «Соблюдайте мою тишину», выстроив личные границы до небес. Где-то там, за непроницаемыми стенами, у хёна всё наоборот, ситуация зеркальная той, что у Чимина — не тревожа его лишний раз, о нём будто и забывали, и он ждал, когда втянут обратно во всеобщее веселье и хаос. Чимин смотрит на него, с одинаковой силой желая и спасти, и спастись… И спать. Этим же вечером Чимин ловит хёна на кухне, уже занёсшего руку над кофемашиной. — Выпьем? — Ты ведь не про американо? — Конечно же нет. — Ты так предсказуем. — Хён, меня не беспокоит, что моё имя вот-вот начнёт ассоциироваться с алкоголем. — Ага, тебя беспокоит что-то ещё. — Так ты выпьешь со мной? — Встретимся здесь минут через… двадцать. Окей? — Ок! — подмигнув, Чимин бежит мыться. Остатки косметики, гель и лак для волос — всё утекает с водой. Переодевшись в чистую домашнюю одежду, Чимин достаёт из шкафа новую кофту, что немного великовата в плечах. Зачесав чёлку назад, сразу проделывает всю рутину по уходу за кожей, из-за чего и опаздывает к назначенному времени. Когда он возвращается на кухню, Юнги жарит мясо — пахнет до головокружения соблазнительно, побуждая часто сглатывать слюну. — Ох, чёрт. — В чём дело? — Я и забыл, как это… Великолепно. Не сырая еда, не на пару, варёная или тушёная. — Съёмок не будет ближайшие два дня. Если и пить сегодня, то хорошо закусывая. Протягивая палочки с лоснящимся от жира кусочком на самом конце, Юнги кормит с рук, довольно усмехаясь на раздавшийся стон. Ужин проходит в смущённом ворчании и в восторгах — очень вкусно, спасибо, люблю тебя, хён. Юнги не лезет в душу, чтобы вывести на откровенный разговор, а спокойно жуёт, наслаждаясь. — Вот бы пропитаться запахом мяса насквозь… — Утром тебя это будет раздражать. — Проблемы Чимина из будущего, не мои. Сейчас я бы плавал в аромате. — То есть, валяться на диване в гостиной мы не пойдём? Бережно укладывая ладонь на округлившийся живот, Чимин вздыхает. — Ещё чуть-чуть, и пойдём. Не утруждаясь переливанием соджу в стаканы, оба пьют прямо из горла. Когда Чимин приканчивает свою бутылку, он косится на ту, что у Юнги, подползая всё ближе и ближе и… — Ты мог просто попросить. — Мне стыдно, что мне лень тащиться до холодильника. — А у меня красть не стыдно? — Я помогаю тебе избежать гипотетического похмелья. — Какой благородный. — Какой я тебе благодарный сейчас, Юнги-хён. — За что? — За всё это. — Не будешь объяснять? — Не-а. Давай помолчим? Юнги кивает.