Якорь для тонущего солнца

Второй курс академии Юэй начался не с фанфар, а с запаха антисептика и бесконечных восстановительных процедур. Победа над Шигараки и ВЗО оставила после себя мир, который нужно было строить заново, и учеников, которые повзрослели на десяток лет за одну неделю. Кацуки Бакуго всегда жил ритмом. Взрыв, рывок, удар. Его мир был громким, яростным и предельно понятным. И в этом мире всегда был противовес — Изуку. Шумный, бормочущий, раздражающий своими блокнотами и вечным сиянием зеленых искр. Первая «странность» проявилась в Августе. В общей гостиной было шумно. Каминари спорил с Минетой, девчонки обсуждали новые костюмы. Изуку сидел в центре, на диване. Перед ним лежала открытая тетрадь №25. Но его рука с ручкой замерла над чистой страницей. Прошло десять минут. Двадцать. Изуку не шевелился. Он не бормотал. Его взгляд был направлен не на бумагу, а куда-то сквозь неё — в пол, в фундамент здания, в пустоту. — Эй, задрот! — крикнул Кацуки, бросая в него подушкой. Изуку не уклонился. Подушка врезалась ему в лицо и упала на колени. Он медленно моргнул, перевел взгляд на Кацуки и улыбку — ту самую, «геройскую», — натянул на лицо так механически, что у Бакуго по спине пробежал холодок. — Извини, Каччан. Задумался. Но в его глазах не было мысли. Там был штиль.

***

Странности накапливались медленно, как пыль на заброшенном чердаке. Кацуки всегда был внимателен к деталям — это помогало ему в бою, но теперь эта черта превратилась в проклятие. Он начал замечать, что Изуку методично «раздает» себя по частям. Первым был Тодороки. Кацуки столкнулся с ним в коридоре, когда тот нес в руках редкую, коллекционную фигурку Всемогущего «Серебряный век». Шото рассматривал её с легким недоумением. — Откуда это у тебя? — прищурился Кацуки. — Изуку за неё трясся больше, чем за свою жизнь. Это же лимитка. — Мидория зашел ко мне после тренировки, — спокойно ответил Шото. — Сказал, что она «лучше впишется в мой интерьер». И добавил, что ему больше не нужно коллекционировать прошлое. Он выглядел... спокойным, Бакуго. Слишком спокойным для человека, который расстается с сокровищем. Через пару дней Кацуки заметил Урараку в общей гостиной. Она вертела в руках старый, потертый блокнот с надписью «Анализ героев для будущего №15». На её лице не было слез — только глубокая, сосредоточенная складка между бровей. — Эй, Круглолицая, чего зависла? — буркнул Бакуго, проходя мимо. — Деку-кун отдал мне это утром, — она подняла на него взгляд, полный замешательства. — Сказал, что здесь много записей о моей технике и что мне это поможет в будущем. Я спросила, зачем он отдает оригинал, а он ответил, что «у него в голове всё равно всё записано, а бумага занимает место». Кацуки-кун, тебе не кажется, что он стал каким-то... легким? Будто он собирается в поход и выбрасывает лишний балласт. Последним маркером стал Иида. Староста стоял у входа в академию, растерянно рассматривая пару запасных перчаток от костюма Мидории, усиленных для защиты связок. — Он сказал, что они ему больше не понадобятся, — проговорил Иида, когда Бакуго подошел к нему. — Сказал, что его руки «уже сделали всё, что могли». Я напомнил ему, что впереди еще два года учебы и практика в агентствах, но он просто кивнул, словно я говорил о погоде на другом континенте. Вечером Кацуки не выдержал. Он зашел в комнату к Деку под предлогом того, что тот «забыл какую-то хрень после спортзала». Внутри было пугающе, стерильно пусто. Стены, раньше залепленные плакатами, теперь сияли белыми прямоугольниками. На полках не осталось ни одной фигурки, ни одной тетради. Только кровать, застеленная так ровно, будто на ней никто не спит, и пустой стол. Изуку сидел на стуле, сложив руки на коленях. Он не читал, не слушал музыку, не бормотал. Он просто сидел в темноте. — Ты что, ремонт затеял? — голос Кацуки прозвучал слишком громко в этой вакуумной тишине. — Нет. Просто... избавляюсь от лишнего шума, — тихо ответил Изуку, даже не вздрогнув. — Когда вещей меньше, легче дышать. Свободнее... Я просто хочу, чтобы всё ценное было у тех, кто сможет это применить. В тот вечер Кацуки почувствовал настоящий страх. Не тот, что перед мощным врагом, а липкий, первобытный ужас. Люди избавляются от вещей, когда им больше не нужно место в этом мире.

***

На тренировках всё стало еще хуже. Раньше каждый их бой был битвой за жизнь. Мидория анализировал каждое движение Кацуки, предсказывал взрывы, огрызался в ответ. Теперь он просто... присутствовал. — Защищайся, черт возьми! — взревел Кацуки, занося правую руку для мощного удара. Изуку видел замах. У него было время уйти перекатом или заблокировать удар. Но он просто стоял. В следующий момент Изуку отбросило к стене. Он медленно поднялся, вытирая кровь с губы. На его лице не было ни злости, ни азарта. Только бездонная, вежливая усталость. — Хватит на сегодня, — тихо сказал Изуку. — Ты победил, Каччан. Ты всегда побеждаешь. — Ты даже не пытался! — Бакуго схватил его за воротник формы левой рукой. — Где твой драйв? Где твое «стать величайшим героем»? Изуку посмотрел ему прямо в глаза. Впервые за долгое время Бакуго увидел там что-то, кроме пустоты. Это была мольба. — Я уже сделал то, что должен был, Каччан. Мир спасен. ВЗО мертв. Всемогущий в безопасности. Моя работа закончена. Разве я не заслужил... просто закончить? Слово «закончить» повисло в воздухе тяжелым свинцом. Кацуки разжал пальцы. Изуку развернулся и ушел, слегка прихрамывая, даже не оглянувшись.

***

Ночью Бакуго не спал. Он мерил комнату шагами, чувствуя, как внутри всё горит от бессилия. Он привык решать проблемы силой. Но как ударить то, чего нет? Как взорвать пустоту в чьей-то душе? Он подошел к зеркалу и посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то толкали этого мальчишку в грязь. Те самые руки, которые извинялись перед ним на коленях под дождем. «Что делать, если человек, который тебе дорог, не хочет жить?» — этот вопрос бился в его черепе, как пойманная птица. Он вспомнил психологические курсы для героев. «Признаки суицидального поведения: апатия, раздача вещей, потеря интереса к будущему». Изуку поставил галочки во всех пунктах. Он не хотел умирать от чьей-то руки — он просто перестал выбирать жизнь. Он медленно стирал себя из реальности, слой за слоем.

***

Кацуки нашел его на крыше четвертого корпуса в три часа ночи. Изуку не стоял на парапете — это было бы слишком театрально для него. Он сидел на самом краю, свесив ноги, и смотрел на звезды. Бакуго сел рядом. Молча. Без криков и подзатыльников. — Красиво, — тихо сказал Изуку, не оборачиваясь. — После войны небо кажется чище. Как будто кровь смыло дождем. — Ты пугаешь класс, — сказал Кацуки, глядя вперед. — Двумордый ходит как пришибленный. Урарака вот места себе не находит, пытаясь понять, что с тобой происходит. — Они справятся. Они сильные. — А я? — Кацуки резко повернул голову. — Я справлюсь, Изуку? Изуку вздрогнул. Это было первое проявление эмоции за месяц. — Ты... ты Каччан. Ты всегда справляешься. — Ни черта подобного! — Бакуго сорвался на рык. — Ты думаешь, я смотрю на тебя и вижу героя? Я вижу дезертира! Ты решил свалить в тишину, оставив меня разгребать это дерьмо? Оставив меня одного на вершине? — Там нет места для двоих, — прошептал Изуку. — Всемогущий был один… — К черту Всемогущего! — Кацуки схватил его за плечо и дернул на себя. — Мне не нужен номер один в мире, где нет тебя, чтобы это увидеть! Ты обещал, что мы будем соревноваться. Ты обещал! Изуку посмотрел на него, и его лицо исказилось. Пустота начала трескаться. — Каччан... мне больно. Просто... больно дышать. Каждый день — это усилие. Я не вижу «завтра». Я вижу только тот день, когда Шигараки рассыпался в прах, и чувствую, что я рассыпался вместе с ним. Кацуки не обнял его — это было бы слишком не в его стиле. Он просто сжал плечо Изуку так сильно, что наверняка остались синяки. — Слушай меня сюда, задрот. Ты не хочешь жить? Ладно. Это твое право. Но ты не смеешь уходить, пока не вернешь мне долг. — Долг? — Изуку моргнул, вытирая первые слезы. — Ты сделал меня тем, кто я есть. Ты заставил меня меняться. Ты заставил меня чувствовать вину, гордость, ярость... всё это. И теперь ты хочешь просто выключить свет? Нет. Если ты не можешь жить ради себя — живи ради меня. Будь моей тенью, моим проклятием, моим соперником. Мне плевать. Но ты будешь просыпаться каждое утро, потому что я тебе так сказал. Изуку всхлипнул. Громко, некрасиво, по-детски. Его прорвало. Он уткнулся лбом в плечо Кацуки и зарыдал — впервые за долгое время. Это были слезы не горя, а возвращения. Жизнь возвращалась к нему через боль, через признание своей слабости. — Я... я попробую, Каччан. Я не обещаю, что завтра всё будет хорошо. Но я попробую проснуться. Кацуки смотрел, как над горизонтом начинает брезжить серый рассвет второго курса. — Этого достаточно, — буркнул он, не отпуская плеча друга. — Для начала этого более чем достаточно