Дом в твоих глазах

Ночь опускалась на столицу сырым пологом. Последние дни в Великой Лян выдались безрадостными, а погода лишь подпитывала тянущую тоску. Император сутками пропадал во дворце: к вечеру голова протяжно гудела, а после безвольно клонилась к столу, отправляя хозяина в царство снов быстрее, чем тот успевал одуматься. День за днем наступал новый нежданный рассвет, пока за окном по-прежнему расплывался грязный мрак. Единственное, о чем мог мечтать Чан Гэн в этой безвременной ловушке ‒ объятия Цзыси, что всегда рассеивали злые мысли и оживляли в худшие времена. В поместье Аньдинхоу, вопреки позднему часу, горел свет, ‒ тусклый, чуть дрожащий, ‒ тот, что не смел слепить сонного маршала. Для него наконец настали спокойные времена, сулящие долгие часы ленного забвения. Однако счастье было иллюзорным и имело привычку утекать сквозь пальцы быстрее, чем успеешь насладиться им сполна. Первые пару дней Гу Юнь еще был окрылен внезапной свободой, но, чем дольше длилась разлука, тем охотнее он признавал, что одиночество начинает давить. Чан Гэна не было рядом, и жизнь мигом становилась на несколько тонов тусклее. Умирая со скуки, он несколько раз порывался написать письмо во дворец, но каждый раз рука одергивалась в паре сантиметров от бумаги, оставляя противные кляксы чернил. В каждом личном письме Гу Юнь был предельно откровенен, ведь обстоятельства вынуждали писать, словно росчерк пера был последним. Но наступили мирные времена, и теперь душа великого и ужасного писаки Гу пребывала в полнейшем смятении: «Я скучаю, приезжай»? ‒ слишком банально и прямолинейно, никакой интриги! «Как продвигается работа?» ‒ слишком сухо, Великого Маршала ещё не успели повысить до секретаря Его Величества «Я хочу тебя…» ‒ действенно, но будет иметь тяжелые последствия для обоих… Вздохнув, Гу Юнь лениво потянулся и длинно зевнул с видом человека, который только что проснулся и не успел решить, стоит ли прилагать усилия, чтобы продолжить бодрствовать. Улица отзывалась паршивостью и головными болями ‒ серые пятна размывались в окнах, а дождь приглушенной волной шумел в ушах. Ещё с утра Гу Юнь подготовил себе пиалу с лекарством, которое Чан Гэн заботливо припрятал на самом видном месте в комнате Аньдинхоу. Признаться, маршалу пришлось изрядно помотать себе нервы, прежде чем удалось обнаружить заветный бутылек с исцеляющим ядом. Не долго договариваясь с отсутствием совести, он налил не больше обычного, поначалу даже меньше! Но вот незадача, рука дряхлого вояки внезапно дрогнула и пролила пару лишних капель. ‒ слезливое оправдание пришло в голову как что-то само собой разумеющееся, и Гу Юнь готов был выпалить это в лицо императору не моргнув и глазом. Ну, может, выслушав немного ворчания со стороны, не более, но пожертвовать парой нервных клеток взамен на четкие зрение и слух явно не было высокой платой. Маршал поднес пиалу к себе, жидкость плескалась у самого края, смачивая высохшие губы. Дело, нестоящее стольких душевных мук, оставалось за малым: просто сглотнуть и готово. Но, внезапно, рука стремительно рухнула вниз, и пиала звучно опустилась на тумбу. Гу Юнь сидел, как вкопанный, безмолвно смотря в манящую пустоту, не в силах заставить себя оторвать пальцы от посуды, но и не приближая ее ко рту. Пару раз проморгавшись, он уложил руки на колени и обреченно вздохнул, бессмысленно потряхивая головой, отчего мысли и не думали рассеиваться. Прошло еще несколько секунд, как он резко рванул с кровати, начиная мерить комнату крупными шагами. Вокруг не было ни души, но, подумать только, он ‒ Великий Маршал ‒ чувствовал себя преступником, что не мог совладать с шалящими нервами перед первым делом! Повернув голову в сторону тумбы, Гу Юнь уже не мог различить силуэт стоящих на ней предметов. Это раздражало и без того воспаленное бессилием сознание. Плюхнувшись на кровать, как тяжело раненный на последнем издыхании, он вновь потянулся к пиале. ‒ Да черт бы тебя побрал! ‒ зло прошипел мужчина неизвестному адресату и откинулся спиной на подушки, оставляя лекарство нетронутым. Никогда еще Аньдинхоу не чувствовал себя таким нерешительным глупцом и, не желая вгоняться в бессмысленное самоуничижение, решил оставить мысли позади и вскоре уснул. Пробуждение, к несчастью, наступило через пару часов. Веки безвольно слипались, во рту пересохло, а глаза различали мир, словно затянутые плотным осенним туманом. Он мог лишь вообразить, как на дворе опустевшего поместья сгущались ночные тучи. Чувствуя окружающий мир каждой фиброй своей усталой души, Гу Юнь признавал, что чугунное сердце уже не ныло, а ощутимо рвалось от беспомощности и тоски. Он приподнялся на локтях, неторопливо сел, стараясь ни о чем не думать, и опустил размыленный взгляд на сотню раз проклятую тумбу. На полированной поверхности рядом друг с другом лежало всего два предмета: чарка с лекарством и отливающий золотом люлицзинь. Он не знал, как лучше воспринимать эти подарки судьбы: глупой насмешкой или открытым оскорблением? Гу Юнь уставился на них, впервые радуясь, что не может видеть мир во всех красках. Внутри ожидаемо поднималось горячее раздражение, знакомое ему сызмала. «На кой ляд я вообще проснулся?» ‒ мелькнуло в голове, но он успешно прогнал эту мысль, потому что следующая была более отрезвляющей, ‒ «Когда я успел стать тряпкой!?» Внутренний голос помог не медлить: рука остервенело метнулась вперед, хватая люлицзинь и тут же цепляя его на нос. Пришлось подождать пару мучительных секунд, чтобы начать различать окружение хотя бы одним глазом. Он давно привык пить лекарство, несмотря на противопоказания барышни Чэнь и ее сварливого муженька Шэнь И. Это был не самый доступный, однако, самый простой из способов решения проблемы: пара глотков и мир приобретал краски, Гу Юнь мог спокойно вдохнуть жизнь в свои усталые легкие и распахнуть выжженные ужасами этой же самой жизни глаза. Конечно, он знал плату за свою безрассудность, но неужто пара часов мигрени могли его остановить? Так Гу Цзыси думал всю свою сознательную жизнь, более того, будучи военным, он никогда не рассчитывал дожить до старости, чем имел неосторожность не раз поделиться с Чан Гэном. ‒ Цзыси, ты уже пил лекарство на этой неделе, оставь это… ‒ робея, просил Чан Гэн. ‒ Ваше Высочество, маршалам положено умирать в бою, не доживая до седин, не стоит лезть в дела этого глупого подчиненного, у военных своя, слишком грубая этика, ‒ вечно отшучивался Гу Юнь, никогда не задумываясь, насколько сильно ранит возлюбленного, но всегда замечая, как тускнеет его взгляд на задумчивом лице. В тот раз Гу Юнь не ощутил укола совести, но почувствовал внутри что-то более странное и незнакомое, то, что не смог описать для себя словами, словно слишком глубокое для понимания. Больше Чан Гэн не поднимал тему лекарства, не говорил свои за и против, оставляя право выбора за возлюбленным. Он прекрасно понимал, что тема недугов тянется за его Цзыси с самого детства, и никто не в праве указывать ему в этих вопросах. Он также знал, что Гу Юнь имеет одну огромную слабость, а именно, не умеет отказывать своему императору: стоило попросить и любой каприз был бы исполнен, пускай даже не с первого раза. Чан Гэн умело манипулировал, обманывал даже тех, кто безоговорочно ему доверял, заговаривал зубы любому, но не использовал своё ядовитое красноречие на Гу Юне. Великий Маршал же не практиковал искусство чтения мыслей или талантливо делал вид, но, несмотря на слепоту, остро видел изменения в лице возлюбленного, его дрожь, через которую пытались пробраться невысказанные беспокойства, то, что он нес с собой всю сознательную жизнь, заботясь о своём непутевом ифу. Гу Юнь не сразу обратил внимание, но однажды отчего-то испытал неподвластное отвращение к мысли выпить лекарство. Учуяв знакомый травяной запах, он не прильнул к исцелению, напротив, поморщился, пусть подсознательно, но отдаляя себя от яда. Это было непривычно, чуждо, однако к горлу подкатывал ком, стоило посмотреть на мутную жидкость сквозь рассеянную пелену. Руки стремились к пиале, разум твердил, что всё правильно, стоит выпить и всё будет как раньше, ничего страшного не случится. Страшного… Гу Юнь разложил это слово по полочкам, внезапно слишком дотошно за него зацепившись. Он не боялся острых клинков, не страшился смерти и войн, но сейчас… Гу Цзыси готов был признать, что испугался. Выпивая лекарство, он каждый раз шагал в вечно холодные, как его собственное тело, объятия смерти, считая, что этот путь уже давно протоптан под него, а от судьбы бежать бесполезно. Нет, он не верил в судьбу, более того, сам вершил ее вместе с судьбами тысяч других. Просто другие, в отличие от него, имели шанс прожить долгую счастливую жизнь, а его была обречена на скорый несчастный конец в тот день, как варварский яд попал в организм. Смириться с этим было куда легче, чем продолжать бороться с тем, чего уже не изменить. Лечения не было, на этом можно поставить точку. Выбор всегда был за ним и Гу Юнь им воспользовался, давно приняв решение шагать в пропасть, но зрячим и слышащим. Каждый знал, что непоколебимость маршала не мог сломить ни указ, ни клинок, но мало кто догадывался, что сердце того таяло и рвалось от одного лишь правильного взгляда. Гу Юнь ненавидел свою немощность ровно так же, как ненавидел смотреть в расстроенные глаза Чан Гэна. Он всю жизнь твердо терпел, мирился с болью, неудобствами, ужасами и тревогами, готов был ко всему на свете, но судьба была слишком жестока и наказала его молчанием Чан Гэна, а ещё хуже ‒ его слезами. Он искренне злился на жалость без надобности, но в то же время, принимал от Чан Гэна всё, что тот отдавал, неважно, будь то радость или печаль. Одно только тревожное выражение возлюбленного подсознательно заставляло Аньдинхоу изменить своим принципам. С того дня прошло не больше пары недель, но теперь Гу Юнь откровенно боролся с прежними убеждениями, стараясь поступиться привычным удобством. Не ради себя, не ради жизни собственной жизни, которая с появлением одного белоглазого волчонка, внезапно стала ему дорога, ‒ ради Чан Гэна, ради его спокойствия, его счастья, а значит и своего. Очевидно недовольный, Гу Юнь заставил себя сползти с кровати, перемещая бренное тело на длинную лежанку, заваленную подушками и покрытую мягкой теплой тканью. Чан Гэн специально обустроил её, видимо, чтобы любимый Цзыси совсем разленился, неспособный пройти мимо уютного местечка. Взяв в руки первый попавшийся доклад, он начал нервно бегать глазами по строкам, собирая разбегающиеся иероглифы в слова. Это было мучением: один глаз видел лишь расплывчатые каракули, похожие на почерк старой перепелки, другой смотрел сквозь линзу, дающую фокус посередине ‒ края рябили и искажались, потому приходилось сжать всю волю в кулак, дабы от раздражения не швырнуть очередную стекляшку в стену. Глубоко вдохнув для профилактики, маршал всё же сосредоточился на смысле документа, что помогло хоть как-то отвлечься от смертельного неудобства. Однако не только разум, но и организм продолжал бунтовать: чем дольше он держал фокус в одной точке, тем сильнее начинала гудеть голова, разделяя страдания с чересчур быстро уставшим глазом. От абсолютного бессилия Гу Юнь склонил голову на стоящий впереди стол. Мысли не шли, да и думать вовсе не хотелось. «Страдаю ради него, а он даже не видит!» ‒ возмущенно промелькнуло в подсознании и утонуло там же. Точно чудом, впервые боги услышали его мольбы и разделили несчастья, потому что на пороге нежданно-негаданно появился сам император! Гу Юнь лениво прищурился и снова зевнул, не веря своему еле видящему глазу и отказавшему разуму, однако стоило Чан Гэну приблизиться, как все рецепторы мигом обострились, и тот мгновенно встрепенулся. ‒ Ваше Величество? ‒ он повернул голову в сторону шагов, активно потирая слипающиеся веки, ‒ Разве императорам не положено спать во дворце, деля постель с бумажками? ‒ прозвучала весомая претензия, встречающая Чан Гэна вместо объятий. ‒ Положено, ‒ устало отвечал император, тем не менее безмерно радостный слышать своего ворчливого маршала, ‒ Но каждая ночь без тебя ‒ адская мука, Цзыси… Гу Юнь лишь коротко усмехнулся, продолжая гнуть свою линию: ‒ Мг, и потому ты решил разбудить одинокого инвалида? ‒ Ты всё равно не спал, ‒ Чан Гэн опустился на лежанку, бесцеремонно устраивая голову у него на коленях, ‒ Я видел, что свет в твоих покоях зажжен, ещё у ворот. Гу Юнь не стал спорить. Он был ни чуть не меньше рад видеть возлюбленного после разлуки длинной в несколько дней, однако именно из-за невозможности как следует его рассмотреть, лишь сильнее бесился. ‒ Я так устал, Цзыси… Никто меня не жалеет, ‒ Чан Гэн склонил голову на бок, чуть потеревшись щекой о его бедро, а после уставился отрепетировано жалостливыми глазами прямо в душу. ‒ Не жалеет, значит? Что же стряслось у императора, раз он решил средь ночи сбежать из дворца? ‒ совершенно невинным тоном спрашивал Гу Юнь, бессовестно игнорируя очевидный намек. ‒ Ничего не стряслось… как всегда чиновники, бумаги, чужие проблемы… ‒ Чан Гэн лениво растягивал слова, повторно проворачивая неизменно работающие приемы по привлечению внимания наглых маршалов. ‒ Ааа, ну так обычное дело. А что там с железной дорогой? Слышал какая-то задержка. У Чан Гэна совершенно не было сил и настроения говорить о работе, однако он отчасти понимал, чем обусловлено это жестокое издевательство со стороны Гу Юня, потому продолжал отвечать, будто не готов был свалиться замертво от усталости и нехватки его объятий. ‒ Да, уже разбираются с этим… Не успел Чан Гэн закончить, как его перебили: ‒ Следует послать туда Гэ Чэня, он мигом всё устроит ‒ Уже там, ‒ парировал Чан Гэн. Ненадолго задумавшись, Гу Юнь внезапно простонал: ‒ Ай-яй, какой же я старый и бесполезный, даже посоветовать Его Величеству ничего не могу! Осталось только на помойку меня снести! ‒ Замолчи, ‒ беззлобно ответил Чан Гэн, самостоятельно укладывая его ладонь у себя на макушке, подначивая заняться делом, а не нести чепуху. Он посмотрел вверх, собираясь обиженно проскулить о том, как жестокий Цзыси его не любит, но забыл, что хотел сказать. С этого ракурса, с этой своей снисходительной улыбкой, глядя сверху-вниз, Гу Юнь был… невыносим. Светильник стоял сбоку, подсвечивая каждую деталь его богоподобной внешности: нефритовую кожу, к которой пальцы сами тянулись коснуться, персиковые глаза, гипнотизирующие любого смотрящего, тонкие, четкие губы, которые так и кричали, чтобы их поцеловали. И та отдельная деталь, что сводила Чан Гэна с ума, окончательно лишая воли… Карминовая родинка под глазом, красовавшаяся на бледной коже, словно капля пролитого вина или запекшейся крови. Вокруг того же глаза белым золотом блестела оправа. Чан Гэн заметил ее как только Гу Юнь повернул на него лицо. Чан Гэн не просил надевать люлицзинь, более того, его не было дома несколько дней, и никто не знал, когда он вернется, потому Гу Юнь мог не бояться пить лекарство… но тот не стал, прислушался, переступил через себя, пожертвовал комфортом и чем-то куда более глубоким и личным, что Чан Гэн понимал, но не мог назвать, и всё ради него. Император готов был прослезиться оттого, насколько сильно щемило сердце при виде любимого, страдающего от мигрени после лекарства, и как оно таяло от осознания, что ради него Гу Юнь готов уступить во всём, и даже выбрать жизнь, а, значит, выбрать его. Пальцы тянулись вверх, к щеке Гу Юня, неподвластные никаким силам. Подушечками он провел по прохладной, совсем слабо розовеющей щеке, бережно поднимаясь выше. ‒ Что Вы задумали, Ваше Негодничество? ‒ произнес маршал и тут же получил ответ. Играючи, Чан Гэн обвёл пару кругов по расслабленному лицу возлюбленного, а после совершил подлое нападение! Люлицзинь, который Гу Юнь с таким трудом заставил себя нацепить, вдруг был варварски сдернут с переносицы, оказавшись в цепких лапах потерявшего страх волчонка. Цепочка звякнула и чуть не порвалась, зацепившись за одежды носителя. Гу Юнь, естественно, не собирался просто так оставлять подобную наглость и тут же наклонился вперед, протягивая руку к украденной стекляшке. Казалось бы, что могло пойти не так? Но и тут щенок оказался борзее, чем маршал мог предполагать. Чан Гэн воспользовался ситуацией, приподнимаясь на локте и мимолетно целуя ту самую родинку, теперь прикрытую трепещущими от неожиданности или волнения ресницами. Гу Цзыси обомлел и будто бы даже прозрел от такой наглости! Он мог поклясться, что видел на лице напротив по-детски довольную улыбку, перетекающую в огненный азарт, всегда тлеющий в глубине этой бессовестной души. ‒ Паршивец… ‒ прошипел Гу Юнь, вцепляясь в кудрявую шевелюру Чан Гэна пятью пальцами, ‒ Можешь оставить эту безделушку себе, ‒ добавил он, нарочито отворачиваясь. Однако молодого императора, не знавшего и капли приличия в объятиях возлюбленного, такая строптивость только распаляла. Он тут же переменил позу, укладывая Гу Юня спиной на лежанку, а сам нависая сверху. Голодный взгляд уперся в фарфоровое лицо, не тронутое ни одним изъяном. Он слишком любил этого человека, чтобы держать свои запредельные чувства в узде. Однако, ловя на себе расфокусированный взгляд чуть потерянных, но горящих ответным пламенем глаз, Чан Гэн чуть сбавил обороты. Страсть к Гу Цзыси была его главной слабостью, а нежность ‒ любимой отрадой. Юноша смягчился, потираясь носом о чужую щеку. ‒ Что ты творишь со мной, Цзыси? Усталость накатывала сбивающими с ног волнами, но Чан Гэн не мог перестать любоваться возлюбленным. Он смотрел не на лицо ‒ его он знал лучше, чем линии на собственных ладонях. То, что маршал божественно красив, мог подтвердить каждый встречный, но Чан Гэн метил куда глубже неоспоримой внешней привлекательности. Юноша пытался пролезть в такие дебри, куда сам Гу Юнь не желал заглядывать, хотел доказать, что любит каждую частицу этого человека и не собирается ни с кем его делить. Он ловил то, что скрывалось за чертами: мимолетные тени и полутона, едва уловимые струны души, что натягивались, стоило подкрасться слишком близко. Чан Гэн не двигался и, кажется, перестал дышать, страшась спугнуть столь трогательное мгновение. Глаза Великого Маршала были что ни на есть персиковыми, но хранили в себе мягкость его лепестков, хранящих под собой каленую сталь. Взгляд спускался к тонкому носу с породистой, аристократичной горбинкой ‒ линией, придававшей лицу благородную остроту, от которой захватывало дух. Вот суховатые, чуть бледные губы с привычными складочками в уголках. Губы человека, который слишком долго молчал о главном и испил слишком много горечи. Чан Гэн, конечно, помнил их вкус, как ничто иное. И самая загадочная черта ‒ карминовая родинка, словно утренняя заря, застывшая на водной глади. Она была не иначе, как печатью, поставленной самой судьбой. Чан Гэн благоговейно коснулся ее пальцем, словно боялся стереть, но не мог бороться с соблазном. Единственной мыслью в опустелом сознании была трепещущая очевидность: «Я люблю этого мужчину больше, чем… больше…» ‒ и этой фразе не суждено было сыскать продолжения. Никакое сравнение не могло достоверно описать это самое «больше». Больше жизни, больше себя, больше света и тьмы, больше мира и пустоты… Примеров было бесконечно много, но какой смысл перечислять все, если ни один не был достаточно точным? Эта мысль была такой необъятной, что на мгновение затмила всё. ‒ Ты чего застыл? ‒ ухмыляясь, спрашивал Гу Юнь, самодовольно млеющий от пристального взгляда. Чан Гэн шустро тряхнул головой, прогоняя наваждение, и вдруг улыбнулся самой невинной, открытой улыбкой: ‒ Любуюсь, ‒ ответил юноша, даже не пытаясь скрывать очевидного. И чтобы не дать Гу Юню съязвить что-нибудь в ответ, принялся целовать его лицо: лоб, скулы, веки и виски ‒ он не желал упускать ни сантиметра любимого лица. Гу Юнь держался не долго, но и это было лишь ради сохранения видимого приличия: ‒ Ты глянь, обслюнявил меня, словно дворовой пес! Неужто у императора не осталось и капли достоинства?! ‒ Моё достоинство заканчивается там, где начинаешься ты, Цзыси, ‒ абсолютно искренне Чан Гэн промурлыкал на ухо Гу Юню, а после примкнул к его губам. На этот раз оборона Аньдинхоу полностью пала, даже Великий Маршал перестал противиться неизбежному, к тому же, желанному. Он притянул Чан Гэна ближе, обвивая его талию ногами и отвечая страстью, подчиняющей волю. Они оторвались друг от друга, довольные и совершенно счастливые, но стоило Чан Гэну посмотреть в глаза напротив, и он вновь был загипнотизирован. «В них больше, чем целый мир» ‒ подумал юноша, утопая в персиковых омутах, и понял, что не преувеличивает. В глазах Гу Цзыси был не просто мир, а вся его жизнь, всё то, что они вместе строили, за что готовы были отдать жизнь и проливали кровь. В них был тот самый мир, что стал для Чан Гэна единственно возможным: здесь концентрировалось его прошлое, когда он не мог позволить себе что-то большее, чем почтительное «ифу», его настоящее, в котором он мог бесстыдно липнуть к этому человеку, зная, что тот ответит взаимностью, и его будущее, которого без Гу Цзыси попросту не существовало. Чан Гэн улыбнулся и закрыл глаза, утыкаясь лицом в его шею. Им обоим не нужно было смотреть, чтобы видеть ‒ они были друг у друга при любых обстоятельствах, до последнего вздоха в каждой из жизней. Они лежали в полумраке догорающего светильника и им было по-настоящему хорошо. Оставалось лишь мечтать, что это мгновение застынет, вопреки всем законами природы длясь чуть дольше, чем вечность… Однако, как бескрайне небо, как вечна земля, так и их любовь была безгранична, и её хватало, чтобы затмить собою даже бесконечность.