Осколок твоей души

В кабинете капитана Кан стояла тяжелая, почти осязаемая тишина. За окном догорал закат, окрашивая спартанскую обстановку в багровые тона. Чонгук стоял по стойке «смирно» — идеально, как и подобает лучшему командиру группы спецназа за всю историю подразделения. — Ты серьезно, Чон? — Капитан не поднимал глаз от рапорта, лежащего на полированном дереве стола. — После всего? После сотен вылетов, когда ты вытаскивал парней из такого ада, откуда не возвращаются? Чонгук не шелохнулся. Его лицо, иссеченное парой едва заметных шрамов, оставалось бесстрастным, но в глубине темных глаз читалась усталость металла. — Рапорт на столе, господин капитан, — голос Чонгука прозвучал низко и твердо. — Я сделал для этого отряда всё, что мог. Мои люди живы, они лучшие в своем деле. Я ухожу, зная, что замена готова. Капитан наконец поднял взгляд. Он смотрел на человека, который стал легендой еще при жизни. Чонгук не просто выполнял приказы — он чувствовал поле боя, читал его как открытую книгу. Его авторитет был непререкаем: солдаты были готовы идти за ним в огонь, не задавая вопросов. — Ты понимаешь, что спецназ потеряет свое сердце с твоим уходом? — Капитан медленно коснулся края листа. — Спецназ — это не один человек, — Чонгук позволил себе едва заметную, горькую усмешку. — Но я отдал этой форме всего себя. Внутри больше ничего не осталось. Он сделал четкий шаг назад, его каблуки щелкнули, эхом отозвавшись от стен. Рука взметнулась к виску в безупречном воинском приветствии. Это был последний раз, когда он отдавал честь как офицер. — Честь имею, капитан. Чонгук развернулся через левое плечо и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь тихо закрылась, оставляя капитана наедине с листом бумаги, который официально завершал эпоху величайшего лидера спецназа. Чонгук бросил на заднее сиденье своего внедорожника одну-единственную сумку. В ней не было ни формы с шевронами, ни тактического снаряжения — только пара теплых вещей и минимум припасов. Город с его вечным шумом, сиренами и тяжелым запахом асфальта теперь душил его сильнее, чем вражеское окружение. Последнее задание выжгло в нем всё. Он всё еще слышал по ночам свист пуль, который в его снах превращался в крики, и видел лица тех, кого не удалось закрыть собой. Эти кошмары не лечились алкоголем или приказами — им нужно было противопоставить только первозданную тишину. Машина ревела, забираясь всё выше по серпантину. Чонгук смотрел на дорогу с той же предельной концентрацией, с которой когда-то смотрел через прицел снайперской винтовки. Но теперь его целью была не ликвидация, а спасение — собственного рассудка. Дорога оборвалась внезапно. Дальше колеса внедорожника беспомощно зарывались в глубокий, смерзшийся снег, а впереди скалистый склон становился слишком крутым даже для полного привода. Чонгук заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл, издавая тихие щелчки. Он оставил машину у подножия, рядом с несколькими приземистыми жилыми домиками, из труб которых лениво вился дым. Местные жители даже не вышли встречать чужака — здесь, в предгорье, ценили уединение так же сильно, как и он сам. Закинув тяжелый рюкзак на плечи, Чонгук начал подъем. Зимний склон встретил его колючим ветром, который мгновенно выветрил из головы остатки городских мыслей. С каждым шагом вверх дышать становилось труднее, но физическая боль в мышцах была для него благословением — она вытесняла те страшные образы последнего задания, что жгли его изнутри. Он шел по колено в снегу, пробивая тропу там, где её не было. Спустя пару часов подъема, когда солнце начало клониться к пикам, Чонгук замер. Его инстинкты, отточенные годами службы в спецназе, сработали мгновенно. Тело само приняло устойчивую позицию, рука по привычке дернулась к бедру, где раньше всегда была кобура. В десяти метрах выше по склону, на широком каменном выступе, сидел он. Снежный барс. Зверь был почти неразличим на фоне скал и снежной пыли — живое серебро, воплощение самой горной тишины. Он не рычал и не готовился к прыжку. Барс просто смотрел на Чонгука своими холодными, прозрачными глазами, в которых не было ни капли человеческого страха или злобы. Чонгук затаил дыхание. За всю свою карьеру он не чувствовал такого странного трепета. Это был не страх перед хищником — это было узнавание. Перед ним стоял такой же одиночка, идеальный охотник, чья жизнь была вечной битвой за выживание в ледяной пустоте. Барс медленно поднялся, повел длинным пятнистым хвостом и, не отрывая взгляда от Чонгука, издал тихий, почти гортанный звук. В этот момент кошмары, преследовавшие его каждую ночь — крики, взрывы, вспышки — вдруг показались чем-то бесконечно далеким и мелкозначимым перед лицом этой древней силы. Зверь еще секунду изучал человека, словно проверяя его право находиться здесь, а затем бесшумно, словно призрак, скользнул за скалу и исчез. Чон остался стоять, наблюдая за исчезнувшей тенью. Он понимал — это было естественно, ведь дикие животные не любят нежданных гостей. Он продолжил путь, надеясь, что барс вернется в свое место, но, двинувшись к своему домику, он почувствовал, что что-то изменилось. Когда он подошел к маленькой хижине, его ждало неожиданное зрелище: на пороге стоял молодой человек. Он был высоким, с черными волосами, которые мягко лежали на плечах, и загадочными серыми глазами — холодными, но в тоже время проницательными. Это было нечто необычное, словно он пришел из другого мира. Чонгук остановился, немного удивившись. Юноша взглянул на него и мягко улыбнулся. — Ты долго шел, — произнес он голосом, который был одновременно спокойным. — Мне казалось, что ты не оставишь меня так просто. Чонгук тихо кивнул, пытаясь понять, кем может быть этот незнакомец. В воздухе стояла необычная тишина, как будто сама природа прислушивалась к их разговору. Пока они смотрели друг на друга, в памяти у Чонгука всплыла встреча с суровым гибким снежным барсом. Может быть, это был знак или просто совпадение, но он понял — в этом горном уединении скрыты загадки, которые стоит разгадать. И кто знает? Может быть, эта встреча — начало новой истории, полной тайны и приключений.

***

Юноша не сводил с Чонгука своих пронзительных серых глаз, словно просвечивая его насквозь. В этом взгляде было нечто хищное, заставляющее профессионального военного внутри Чонгука сработать на опережение — мышцы невольно напряглись, а рука сама потянулась бы к оружию, если бы оно у него было. Не дожидаясь ответа, незнакомец сделал несколько уверенных, абсолютно бесшумных шагов навстречу, сокращая дистанцию. Его походка была странно знакомой — плавной и легкой, лишенной тяжести человеческих шагов. Он остановился почти вплотную, так что Чонгук почувствовал исходящий от него прохладный аромат хвои и чистого горного снега. — Как тебя зовут? — спросил юноша, вглядываясь в лицо гостя с нескрываемым, почти детским любопытством, которое странно контрастировало с его холодным взглядом. — И что ты здесь забыл, так далеко от цивилизации? Эти горы редко принимают чужаков, а еще реже — позволяют им дойти до этого порога. Чонгук выдохнул, стараясь сохранять самообладание, хотя интуиция буквально кричала, что перед ним не просто заблудившийся турист. — Чонгук, — ответил он, чеканя каждое слово и не отводя глаз. — Я пришел сюда за тишиной и одиночеством. Но, кажется, я ошибся адресом, раз на моем пороге хозяйничает кто-то другой. Юноша лишь шире улыбнулся, и в его глазах на мгновение мелькнул знакомый серебристый блеск. Чонгук уже хотел было спросить, откуда незнакомец здесь взялся, но слова застряли в горле. Его взгляд скользнул по шее парня и остановился на ключицах, видневшихся из-под воротника легкой, не по погоде тонкой рубашки. На бледной коже отчетливо проступали странные отметины — не то татуировки, не то родимые пятна, складывающиеся в ломаный узор, точь-в-точь повторяющий пятна на шкуре того самого снежного барса. Но еще больше его поразило другое: несмотря на морозный воздух, от которого у Чонгука шел пар изо рта, юноша стоял совершенно босиком на ледяном снегу, и тот даже не таял под его ногами. Юноша заметил, куда смотрит гость, и его зрачки на секунду расширились, став почти вертикальными, как у хищника. Он не сделал попытки прикрыться, наоборот — подался чуть вперед, заставляя Чонгука почувствовать себя добычей, загнанной в угол. — Нравится? — прошептал он, и в его спокойном голосе послышалось низкое, едва уловимое рычание. — Ты ведь уже видел меня там, на тропе. Зачем же притворился, что просто прошел мимо? Чонгук невольно сжал кулаки. Теперь сомнений не осталось — перед ним был не человек, а то самое существо, чью грацию он оценил в лесу. — Так ты и есть тот барс, — констатировал Чонгук, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Решил сменить шкуру, чтобы поговорить? Юноша хмыкнул, склонив голову набок, и его серые глаза сверкнули серебром. — Решил проверить, достоин ли ты этого дома. Одиночество — опасная штука, Чонгук. Иногда оно приводит к тем, кого лучше не встречать. Юноша сделал еще один шаг, сократив расстояние до минимума. Он поднял руку и, прежде чем Чонгук успел среагировать, коснулся кончиками ледяных пальцев его груди — прямо там, где под курткой бешено колотилось сердце. — Твое сердце бьется слишком быстро для того, кто ищет покоя, — усмехнулся он. — Горы не любят фальши. Чтобы остаться здесь, ты должен ответить на один вопрос. И если соврешь — снег станет твоим последним одеялом. Он посмотрел Чонгуку прямо в душу, и его взгляд стал тяжелым, как каменная лавина. — Ты пришел сюда, чтобы убежать от того, что сделал, или от того, кем стал? Спецназовец, чьи руки помнят запах пороха, не ищет тишины просто так. Что ты оставил там, внизу, что заставило тебя забраться так высоко?

***

Чонгук почувствовал, как холод от пальцев незнакомца проникает сквозь одежду, сковывая дыхание. Это было не просто любопытство — барс словно пробовал его на вкус, проверяя, гнилой ли внутри этот человек или в нем еще осталась честь. — Отвечай честно, Чонгук, — прошептал юноша, и его ногти на мгновение удлинились, став похожими на когти. — Почему ты так отчаянно хочешь забыться? Чонгук на мгновение закрыл глаза, и перед ним, как в замедленной съемке, вспыхнули кадры того самого дня. Запах гари, крики, которые он до сих пор слышал по ночам, и тяжесть приказа, который невозможно было не выполнить, но и простить себе — тоже. — Я оставил там свою веру в то, что делаю правое дело, — глухо произнес Чонгук, открыв глаза. В них больше не было вызова, только бесконечная, выжженная усталость. — Мое последнее задание… это была зачистка. Нам сказали, что там только террористы. Но когда дым рассеялся, я увидел лица тех, кто просто оказался не в то время и не в том месте. Я видел глаза мальчика, который смотрел на меня так же, как ты сейчас. Только в его глазах была смерть, которую принес я. Он сделал шаг вперед, почти касаясь грудью ледяной руки юноши, не боясь его когтей. — Я ушел не потому, что устал воевать. Я ушел, потому что перестал понимать, ради чего я это делаю. Я пришел сюда не прятаться от закона, а попытаться заглушить тишиной тот крик, который живет у меня в голове. Теперь доволен? Можешь убить меня прямо здесь, если считаешь, что я принес в твои горы слишком много грязи. Юноша замер. Его зрачки сузились до тонких щелочек, а хищное выражение лица вдруг сменилось чем-то похожим на понимание. Он медленно убрал руку с груди Чонгука, и его когти снова превратились в обычные человеческие пальцы. — Грязь смывается снегом, — тихо ответил барс, и его голос теперь звучал мягко, почти сочувственно. — Но шрамы на душе не заживают в одиночестве. Он отступил к дверям хижины и распахнул их, приглашая Чонгука внутрь. — Заходи. Сегодня ты не умрешь. Горам не нужны новые трупы, им нужны те, кто умеет слушать их тишину. Чонгук переступил порог, ожидая увидеть пыльные полки и старую печку, но замер, когда дверь за его спиной бесшумно закрылась. Внутри хижины не было ни грамма человеческого быта: ни стола, ни кровати, ни привычных кухонных принадлежностей. Вместо пола всё пространство было устлано толстым слоем мягкого, пружинящего мха и еловых лап, от которых исходил дурманящий аромат леса. По стенам, вопреки законам физики, вились живые растения, их листья слабо светились в полумраке бирюзовым светом, заменяя любые лампы. Но самым странным было полное отсутствие тепла — в хижине стоял такой же мороз, как и снаружи, но Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что ему совсем не холодно. В центре комнаты, прямо из земли, бил небольшой прозрачный источник. Вода в нем не замерзала, а лениво перетекала по камням, которые на свету казались россыпью драгоценных опалов. — Ты ожидал увидеть здесь чайник и теплое одеяло? — усмехнулся юноша-барс, грациозно опускаясь на мох и поджимая под себя ноги. Его движения стали еще более звериными, в них сквозила первобытная сила. — Тепло людей — это слабость. Здесь ты научишься греться изнутри, если хочешь выжить.

***

— Откуда это у тебя? — севшим голосом спросил Чонгук, делая шаг к оружию. — Это клинок моего командира, который пропал без вести в этих горах двадцать лет назад. Юноша медленно поднял на него свои серые глаза, в которых снова заплясали серебристые искры. — Он тоже искал тишину, Чонгук. Но он не смог ответить на мой вопрос честно. Юноша плавно поднялся с мха, его движения напоминали перетекание ртути. Он подошел к сабле и коснулся холодного металла кончиками пальцев, отчего клинок издал едва слышный, тоскливый звон. — Твой командир был сильным человеком, Чонгук. Сильнее многих, кого я встречал за сотни лет, что охраняю эти пики, — голос парня стал глубже, в нем зазвучало эхо горных обвалов. — Но его сила была построена на ярости. Когда я спросил его, зачем он здесь, он ответил, что пришел покорить эти горы. Он хотел доказать самому себе, что нет места на земле, которое не подчинилось бы человеку с оружием. Барс обернулся к Чонгуку, и его лицо на миг показалось древним, как сами скалы. — Горы нельзя покорить, в них можно только раствориться. Он не принял мой дар — смирение. Он выхватил этот клинок, решив, что может сразиться с духом леса. Но сталь бессильна против тумана и когтей, которые острее любого металла. Он замолчал, внимательно изучая реакцию Чонгука. — Он не погиб сразу. Он стал частью этого места, но не так, как хотел бы человек. Его дух теперь вплетен в завывание ветра, который ты слышал по пути сюда. А эта сабля… она осталась здесь как напоминание о том, что гордыня убивает быстрее, чем пуля. Чонгук сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морозу в хижине. — Ты сказал, что я ответил честно, — хрипло произнес Чонгук. — Значит ли это, что я не разделю его участь?

***

Юноша сделал шаг вперед и вдруг положил ладонь Чонгуку на плечо. Его хватка была стальной. — Ты пришел сюда разбитым, а не гордым. Ты ищешь искупления, а не власти Юноша щелкнул пальцами, и звук этот, сухой и резкий, отразился от стен, запуская волну перемен. Чонгук инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, хижина преобразилась. Сырость и запах тлена исчезли. Мягкий мох под ногами обернулся ворсистым ковром ручной работы, расшитым узорами, напоминающими сплетения корней. Листва, свисавшая с потолка, потемнела и затвердела, превратившись в изящные люстры из оленьего рога, в которых сами собой зажглись теплые янтарные свечи. Холод отступил. В углу, где раньше зияла дыра в стене, теперь гудел массивный каменный камин, от которого по комнате поползло живительное тепло и аромат кедровой смолы. Вместо грубого пня перед Чонгуком возникли два глубоких кресла, обтянутых потертой, но мягкой кожей. — Присядь, — юноша жестом указал на кресло, и его голос больше не напоминал обвал, он стал уютным, как треск дров. — Здесь мы сможем поговорить без лишнего шума ветра. Чонгук осторожно опустился на сиденье, чувствуя, как расслабляются мышцы, сведенные судорогой от долгого пути. Сабля, еще минуту назад лежавшая на гнилых досках, теперь покоилась на дубовом столе, поблескивая в свете огня. — Ты сказал, я ищу искупления, — напомнил Чонгук, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Но разве горы дают его просто так? Юноша сел напротив, и в его глазах больше не было древнего холода скал — лишь любопытство. — Горы ничего не дают даром, Чонгук. Но они умеют слушать тех, кто готов платить правдой, а не кровью. Чонгук перевел взгляд с танцующих языков пламени на своего странного хозяина. В этом внезапном уюте, среди мягких теней и тепла, юноша больше не казался таким пугающим, но его сила всё ещё ощущалась в каждом движении. — Я до сих пор не знаю, как тебя называть, — хрипло произнес Чонгук, согревая руки у огня. — Ты знаешь моё имя, знаешь, зачем я здесь. Но кто ты? У духа этих гор есть имя? Юноша слегка наклонил голову набок, и на его губах промелькнула едва заметная, почти человеческая усмешка. Он откинулся на спинку кожаного кресла, скрестив длинные пальцы на коленях. — Имена — это человеческая привычка вешать ярлыки на то, что нельзя удержать в руках. Но если тебе так будет проще... — Он на мгновение замолчал, и в тишине комнаты снова послышалось то ли рычание зверя, то ли шепот метели. — Зови меня Юнги. Чонгук повторил имя про себя, пробуя его на вкус. Оно звучало коротко и остро, как хруст наста под лапой хищника. — Юнги, — вслух произнес Чонгук. — Значит, ты и есть тот самый Барс, о котором ходили легенды внизу? Юнги посмотрел на саблю, лежащую на столе, и его глаза на миг вспыхнули холодным золотом. — Легенды обычно врут, приукрашивая страх. Но да, Чонгук. Я — это горы, а горы — это я. И раз ты здесь, в моем доме, значит, пришло время решить, останешься ли ты в них эхом, как твой командир, или найдешь путь назад.

***

Чонгук промолчал. Слова Юнги тяжелым камнем осели внутри, заставляя заново пережить тот момент, когда голос командира навсегда затих среди скал, превратившись в то самое эхо. В комнате воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием кедровых дров в камине, которое теперь казалось Чонгуку почти насмешкой над его внутренним хаосом. Юнги не торопил. Он наблюдал за гостем с тем бесстрастным спокойствием, которое присуще только вековым ледникам. Наконец, барс плавно, без единого лишнего звука, поднялся со своего кресла. Его силуэт на мгновение заслонил свет камина, бросив на стены длинную, хищную тень. Не оборачиваясь, юноша направился в сторону выхода. У самого порога он замер, и полы его одежды качнулись, словно от внезапного порыва ветра, хотя в хижине было тихо. — Тебе нужно время, чтобы твоя правда перестала жечь тебе горло, — произнес Юнги, и в его голосе снова промелькнула сталь. — Оставайся здесь. Огонь не погаснет, пока ты в нем нуждаешься. Он приоткрыл дверь, и в образовавшуюся щель ворвался резкий запах снега и первозданной стужи. — Я вернусь завтра утром, Чонгук. Постарайся к тому времени решить, готов ли ты спуститься вниз, или горы заберут и твое имя тоже. Дверь захлопнулась, и звук этого щелчка поставил точку в их разговоре, оставив Чонгука один на один с танцующим пламенем и блеском собственной сабли на столе. Утро в горах наступило резко, как удар клинка. Снег снаружи еще подсвечивался синевой, но воздух в хижине уже стал тяжелым и стылым. Огонь в камине, о котором говорил Юнги, почти выгорел, превратившись в россыпь багровых угольков, едва сдерживающих натиск холода. Юнги вошел бесшумно. Он не стал будить Чонгука, который, измотанный внутренними демонами, забылся тяжелым сном прямо за столом или на узкой лавке. Барс прошел к камину, не снимая подбитого мехом плаща, на котором еще искрился иней. Он сел в то же кресло, где сидел вчера, и вытянул длинные пальцы к умирающему теплу. Из складок одежды Юнги достал небольшой мешочек из грубой кожи. В нем, перекатываясь с сухим стуком, лежали его любимые ягоды — собранная на пиках ледяная брусника, тронутая первым настоящим морозом. Он достал одну — ярко-алую, подернутую тончайшей ледяной коркой. Когда Юнги раздавил её зубами, в тишине комнаты раздался отчетливый хруст. Ягода отозвалась резкой, обжигающей кислинкой и мгновенным холодом, который, казалось, прошил его насквозь, окончательно прогоняя остатки ночного оцепенения. Он ел их медленно, одну за другой, глядя на тлеющие угли. Для него этот холод был естественным, почти родным, в отличие от того жара, что сжигал Чонгука изнутри. Юнги не смотрел на спящего. Он просто ждал, когда первый луч солнца коснется рукояти сабли на столе. Это было время тишины, прерываемое лишь хрустом морозных ягод и его мерным, спокойным дыханием. — Пора, — негромко произнес он, когда за окном посветлело, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, проснулся ли его гость. — Ягоды сегодня особенно горькие. Значит, день будет ясным. Юнги медленно поднялся, и тень его высокого силуэта скользнула по лицу спящего. Он подошел вплотную, почти не касаясь половиц, словно сам был соткан из горного тумана. Чонгук спал беспокойно: брови были сдвинуты, а дыхание оставалось прерывистым, как у человека, который даже в забвении продолжает вести незримый бой. Юнги замер над ним, глядя на то, как лихорадочный жар выжигает юношу изнутри. Он протянул руку. Его пальцы, только что сжимавшие ледяные ягоды и впитавшие холод утреннего инея, казались неживыми, выточенными из прозрачного камня. Юнги медленно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев щеки Чонгука. Ледяная кожа обожгла горячую щеку гостя резким, невыносимым контрастом. Чонгук дернулся всем телом, словно от удара хлыста. Он резко вскинулся, едва не опрокинув лавку, и уставился на Юнги расширенными, дикими глазами, в которых еще метались тени ночных кошмаров. В тишине хижины было слышно только его частое, рваное дыхание. — В тебе слишком много жара, — холодно произнес Юнги, убирая руку в складки плаща. — Снег снаружи и тот не справится. Вставай. Дорога не ждет тех, кто спорит с призраками. Сборы были короткими. Юнги лишь поправил саблю и затянул меховой воротник, не проронив ни слова. Чонгук, всё ещё пытаясь унять дрожь после резкого пробуждения, накинул тяжелый дорожный плащ, который казался неподъемным от скопившейся в нем сырости. Они вышли наружу. Воздух за порогом ударил в лицо ледяной стеной, выбивая остатки тепла. Ветер на перевале не просто дул — он выл, забивая рот и ноздри мелкой колючей крошкой. Юнги шел впереди, двигаясь удивительно легко, словно снежные заносы под его ногами становились твердым камнем. Чонгук же вяз по колено. С каждым шагом его внутренний жар сталкивался с яростью горной зимы, заставляя мышцы ныть от напряжения. Тропа сужалась, зажимая их между отвесной скалой и бездонным провалом, скрытым в сизой дымке. Юнги ни разу не обернулся; его фигура, подернутая инеем, почти сливалась с пейзажем, становясь частью этого мертвого, холодного мира. Для Барса этот путь был привычным ритмом, для Чонгука — испытанием на прочность, где каждый вздох обжигал легкие холодом. Юнги не стал ждать ответа. Он резко развернулся, и его фигура в тяжелом плаще на мгновение подернулась дымкой, словно горный туман сгустился в одной точке. Кости хрустнули, силуэт исказился, и вместо бледного мужчины на доски хижины мягко приземлился массивный снежный барс. Его шерсть, густая и дымчатая, казалась серебряной в полумраке. Зверь глухо рыкнул, призывая Чонгука следовать за собой, и выскользнул в открытую дверь. Они шли долго. Чонгук, едва справляясь с дрожью в коленях и жаром, сжигал легкие ледяным воздухом, стараясь не отставать от пятнистой тени, что бесшумно скользила впереди. Лес расступился внезапно, открывая скрытую среди скал поляну. Она была идеально круглой и ослепительно белой, укрытой нетронутым снегом, который в свете луны казался россыпью битого жемчуга. Посреди поляны возвышались древние валуны, обросшие лишайником. Барс одним мощным прыжком взлетел на самый крупный камень. Он замер, величественный и холодный, обернув длинный пушистый хвост вокруг лап. Его глаза — два прозрачных ледяных кристалла — впились в лицо Чонгука. Юнги в облике зверя едва заметно качнул головой, указывая на место на камне рядом с собой. В этом взгляде не было просьбы — только властное требование подчиниться тишине гор. Чонгук тяжело опустился на холодный край валуна рядом с массивным зверем. Его тело всё ещё горело — лихорадка смешивалась с ядом жгучих воспоминаний, которые одно за другим всплывали в сознании, не давая покоя. Белизна поляны была настолько ослепительной, что глаза резало, и по щекам невольно покатились слезы, теряясь в воротнике одежды. Барс рядом зашевелился. Серебристый мех начал плавиться, очертания хищника потекли, вытягиваясь и обретая человеческую форму. Через мгновение на камне уже сидел Юнги, окутанный морозным паром. — Тебе нужно очистить разум, — проговорил он, и его голос, всё ещё сохранивший звериную хрипотцу, прозвучал надтреснуто в тишине леса. — Твое прошлое пожирает тебя, как огонь. Если не оставишь его здесь, оно испепелит твое сердце раньше, чем мы дойдем до конца. Юнги повернулся к нему, и его бледное лицо в лунном свете казалось высеченным из того же камня, на котором они сидели. — Оставайся здесь до следующего утра. Сиди неподвижно и смотри на этот снег, пока в твоей голове не станет так же пусто и чисто. Я прошу тебя об этом: не уходи с этого места, пока первый луч солнца не коснется поляны.