Пока ты готовишь с другим

Пока ты готовишь с другим

Глава 2: Тишина за дверью

Ееееей, два комментария, ещё даже суток не прошло, не ожидала такого отклика!!⊂⁠(⁠(⁠・⁠▽⁠・⁠)⁠)⁠⊃

Достаточно тяжелая для меня глава. Поделюсь с вами не очень веселой историей зарождения этого творения. Меня два месяца назад предал и бросил мой самый дорогой человек. А при расставании, даже пожелал мне вскр!ться. Поэтому я просто хочу.. высказаться, через это чтиво, через Космо и Спраута. Нашего любимого пейринга.

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

Спраут не мог сосредоточиться. Всё утро на площадке шло наперекосяк. Он перепутал последовательность ингредиентов три раза подряд, чуть не порезался ножом — чего с ним не случалось уже лет пять, — а когда Денди в своей обычной манере хлопнул его по плечу и сказал: «Эй, бро, ты где витаешь?», Спраут едва сдержался, чтобы не огрызнуться. — Всё нормально, — ответил он сквозь зубы. — Не выспался . Но дело было не в сне. Он спал нормально — настолько, насколько это вообще возможно в последние недели. Дело было в рулете. Космо всегда врал неловко. У него голос становился на полтона выше, и он начинал чуть-чуть шепелявить, будто язык не помещался во рту. Спраут знал эту особенность уже семь лет. Семь чёртовых лет они были неразлучны. И за эти семь лет Космо так и не научился врать убедительно. «Сплю. Иди уже, у тебя съёмка». Он не спал. Спраут был в этом уверен. К концу съёмочного дня он чувствовал себя выжатым как лимон. Денди болтал без умолку, операторы переснимали один кадр по три раза, а продюсер снова зашёл с разговором о «ребрендинге их химии на экране». Спраут кивал, улыбался, подыгрывал — и всё это время где-то глубоко под рёбрами пульсировало коварное беспокойство. Когда режиссёр наконец сказал «всё, сворачиваемся», Спраут с облегчением выдохнул. Схватил сумку, бросил короткое «пока» Денди, который как раз собирался предложить выпить кофе, и почти побежал к выходу. — Спраут, подожди! — окликнул его продюсер. — У нас же брифинг через пятнадцать минут, я говорил… — Завтра, — отрезал Спраут, даже не обернувшись. — У меня дела. Он не ждал возражений. И не услышал их. Дорога домой заняла сорок минут — сорок минут, которые растянулись в вечность. Спраут сжимал поручень автобуса так, что костяшки побелели. Он прокручивал в голове утренний диалог снова и снова. Что-то было не так. Что-то было очень не так. Космо не выходил из комнаты. Космо, который обычно встречал его на пороге с вопросом «Как прошли съёмки?», с чашкой чая или с тарелкой свежей выпечки. Космо, который всегда был рядом — тихий, незаметный, надёжный. Как воздух. Как то, без чего невозможно дышать. Спраут припарковался, поднялся в квартиру. В коридоре до сих пор пахло мукой и ванилью — тем самым рулетом. Он всё ещё стоял на столе в гостиной, накрытый плёнкой, от него был отрезан всего один кусок. Спраут машинально отметил, что Космо даже не притронулся к остаткам. И это было странно. Космо обожал свои десерты. Он всегда съедал половину ещё в процессе готовки, оправдываясь: «Дегустация — важная часть работы шефа». Коридор вёл к их комнатам. Спраут прошёл мимо своей двери — мимо, даже не взглянув — и остановился перед дверью Космо. Тишина. Но не та тишина, которая бывает, когда человек спит. Не мерное, спокойное дыхание, не редкие всхлипы, когда ему снится что-то тревожное. Эта тишина была другой. Слишком плотной. Слишком… нарочитой. Спраут поднял руку, чтобы постучать, и замер. Потому что сквозь дверь — едва-едва, на грани восприятия — донёсся звук. Приглушённый. Сдавленный. Такой, будто человек зажимает рот подушкой или своей собственной ладонью, чтобы никто не услышал. Спраут прижался лбом к дверному косяку. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом заколотилось где-то в горле. Космо плакал. Не тихо, не сдержанно — нет, Космо умел плакать молча. Спраут знал это. Однажды, года три назад, когда у Космо умерла бабушка, он заперся в ванной и плакал так, что ни звука не просочилось наружу. Спраут узнал об этом только потому, что увидел красные опухшие глаза. Космо тогда сказал: «Всё нормально, я уже выплакался, давай готовить ужин». Сейчас он плакал иначе. Слышны были короткие, рваные вдохи — кто-то, кто пытается дышать и одновременно сдерживаться, но у него это плохо получается. Иногда — почти неслышное «м-м-м», будто Космо закусывал губу или ткань, пытаясь заглушить очередной всхлип. Спраут не постучал. Он очень тихо нажал на ручку. Дверь не была заперта. Никогда не была. Космо никогда не запирался — говорил, что это «как-то по-тюремному». Сейчас Спраут понял, почему. Ручка повернулась без звука. Спраут приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Петли не скрипели — они смазывали их вместе месяц назад, в один из тех редких вечеров, когда Спраут был дома. Комната Космо была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты. Настольная лампа не горела. Единственным источником света была узкая полоска из коридора, прорезавшая темноту. Космо сидел на полу. У стены. Прямо у двери — в нескольких сантиметрах от того места, где Спраут стоял секунду назад. Он сидел, обхватив колени руками, лбом уткнувшись в согнутые руки. Плечи мелко дрожали. Всё тело было напряжено, сжато в тугой, болезненный комок. Он не услышал, как открылась дверь. Или услышал, но подумал, что ему показалось. Потому что не поднял головы. Только вздрогнул — резко, всем телом — и сильнее закусил что-то в кулаке. Спраут разглядел край подушки, прижатой к лицу. — Космо, — тихо сказал Спраут. Он не узнал свой голос. Слишком хриплый. Слишком… напуганный. Космо замер. Весь. Мгновенно. Как будто время остановилось. Даже плечи перестали дрожать. А потом очень медленно, будто через силу, он поднял голову. Спраут никогда не видел его таким. Глаза — красные, опухшие, опухшие настолько, что веки почти не открывались. Щёки мокрые, с дорожками от слёз, которые ещё не успели высохнуть. Нос красный, губы припухшие и искусанные в кровь. И этот взгляд — потерянный, застигнутый врасплох, испуганный. Как у зверька, который думал, что он в полной безопасности, а его нашли. На секунду в глазах Космо мелькнуло что-то похожее на ужас. — Спраут? — прошептал он. Голос сел, сломался на середине имени, превратив его в хриплое «Сп... ут». — Ты... ты же на съёмках. Ты должен... Он попытался улыбнуться. Это было самое страшное. Потому что улыбка не получилась. Вообще никак. Губы дрогнули, растянулись в болезненную гримасу, и Космо сдался. Просто перестал пытаться. Уронил лицо в колени и закрыл голову руками, будто это могло его спрятать. — Выйди, пожалуйста, — донеслось глухо, сквозь пальцы и ткань шортов. — Я… я сейчас. Мне нужно минуту. Пожалуйста, Спраут. Не надо. Пожалуйста. «Пожалуйста» три раза. Почти шёпотом. Почти молитвой. Спраут не вышел. Вместо этого он опустился на корточки. Потом сел на пол — прямо напротив Космо, так близко, что колени почти касались. И ничего не сказал. Не спросил «что случилось» — потому что ответ был очевиден. Не спросил «почему ты плачешь» — потому что он и сам знал почему, просто отказывался себе в этом признаваться. Он протянул руку. Очень медленно. Чтобы Космо мог отстраниться, если не захочет. Положил ладонь поверх сцепленных пальцев Космо, которые всё ещё закрывали лицо. Пальцы были ледяными. И мокрыми от слёз. Космо дёрнулся. Попытался выдернуть руки, отодвинуться — но позади была стена, некуда было отступать. Он замер, тяжело дыша, и Спраут чувствовал, как его пальцы дрожат под его ладонью. — Не надо, — снова прошептал Космо. Голос сорвался, стал тоньше, почти детским. — Пожалуйста, не надо меня жалеть. Я не вынесу, если ты меня пожалеешь. Спраут сглотнул. В горле стоял ком — огромный, колючий, мешающий дышать. — Я не жалею, — сказал он. Это было неправдой. Он жалел. Бесконечно, бессильно, отчаянно жалел. Но сейчас это было не те слова, которые нужны были Космо. — Я просто... — Спраут запнулся. Слова не шли. Он был мастером говорить на камеру, сыпать шутками, находить нужные интонации для зрителей. Но сейчас, перед Космо, перед этим разбитым, плачущим человеком, который сидел на холодном полу и сжимал в кулаке подушку, чтобы не зарыдать в голос, — сейчас все его слова казались фальшивыми. Пустыми. Ненужными. — Я просто здесь, — закончил он. — Я никуда не уйду. Космо поднял голову. Не полностью — только чуть-чуть, чтобы взглянуть на Спраута из-под сомкнутых пальцев. Один глаз — красный, блестящий от слёз, полный боли и недоверия. Он смотрел так, будто ждал подвоха. Будто Спраут вот-вот встанет, усмехнётся и уйдёт к Денди, к камерам, к той жизни, где Космо больше не было места. — Ты должен был прийти только вечером, — сказал Космо почти обиженно. Голос дрожал. — Ты сказал «вечером». Я... я думал, у меня есть время. Я думал, я успею прийти в себя. — Зачем тебе приходить в себя? — спросил Спраут. Космо всхлипнул — не сдержался, не зажал рот, просто всхлипнул, и этот звук разбил что-то внутри Спраута. — Чтобы ты не видел, — ответил Космо. Просто. Честно. Без попыток приукрасить. — Чтобы ты не видел, какой я... жалкий. Спраут сжал его пальцы сильнее. Не больно — просто крепко, чтобы Космо почувствовал тепло. — Ты не жалкий, — сказал он. — Ты просто не знаешь, о чём я думаю, — выдохнул Космо. — Ты не знаешь, что у меня в голове. И если бы узнал... ты бы... Он не договорил. Не смог. Спрятал лицо обратно в колени. Спраут сидел и смотрел на него. На его дрожащие плечи. На затылок — тёмные волосы спутались, торчат в разные стороны. На уши — кончики красные, потому что он тёр их руками, вытирая слёзы. И вдруг он понял. Не всю картину целиком — слишком много кусочков пазла не хватало. Но главное он понял. Космо плачет не из-за работы. Не из-за того, что его заменили в шоу. Не из-за Денди. Всё это было только верхушкой, предлогом, последней каплей. Космо плакал из-за него. Из-за Спраута. Потому что Спраут был слепым идиотом, который не замечал ничего вокруг. Который уходил на съёмки в шесть утра, возвращался за полночь, падал на диван и засыпал, даже не спросив, как прошёл день у человека, который был с ним семь лет. Который был настолько занят своей карьерой, своими мечтами о звёздах Мишлен, что пропустил момент, когда его лучший друг начал разваливаться на части прямо у него под носом. — Кось, — позвал Спраут. Ответа не было. Только всхлипы — приглушённые, отчаянные. — Кось, посмотри на меня, — попросил он мягче. Космо покачал головой — всё ещё пряча лицо. Отказался. — Не могу, — прошептал он. — Если я сейчас на тебя посмотрю, я... я разревусь ещё сильнее. А у меня уже... у меня уже сил нет. Я больше не могу. Я больше не хочу. Я просто хочу, чтобы ты ушёл и вернулся вечером, когда я буду выглядеть нормально. — А если я не хочу, чтобы ты выглядел нормально? — спросил Спраут. Космо замер. — Что? — Если я не хочу, чтобы ты притворялся, что всё в порядке? — Спраут говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово было тяжёлым — выдавленным из самой глубины. — Если я хочу видеть тебя настоящего? Даже если ты плачешь. Даже если ты злишься. Даже если ты кричишь на меня или говоришь, какой я мудак. Потому что я мудак. Я знаю. Последние недели я вёл себя как мудак. Я не замечал... Космо поднял голову. В этот раз — полностью. Всё лицо мокрое, красное, опухшее. Губы дрожат. Глаза огромные, полные слёз, которые никак не могли остановиться. Он смотрел на Спраута так, будто видел его в первый раз. — Ты не мудак, — сказал Космо. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Ты... ты просто живёшь своей мечтой. И я не хочу... я не имею права... — Космо. Спраут отпустил его руки — Космо вздрогнул от потери тепла — и вместо этого осторожно, почти невесомо взял его лицо в ладони. Большие пальцы легли на скулы, чуть выше дорожек от слёз. Космо был ледяным. И мокрым. И мелко-мелко дрожал. — Ты имеешь право, — сказал Спраут. — Ты имеешь право на всё, что чувствуешь. Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право ревновать. Ты имеешь право плакать. И ты имеешь право сказать мне, какой я идиот, потому что я реально идиот. Я не замечал. Я не видел. Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Космо зажмурился. Слёзы покатились с новой силой — молча, без всхлипов, просто потоком по щекам, под пальцы Спраута. Он не пытался их вытереть. Не пытался отвернуться. Просто сидел и плакал, позволяя Спрауту держать его лицо в своих ладонях. — Я скучаю по тебе, — выдохнул Космо. Так тихо, что Спраут едва расслышал. — Я так по тебе скучаю. А ты всегда с ним. Ты всегда с Денди. Ты улыбаешься ему так, как никогда не улыбался мне. Ты проводишь с ним больше времени, чем со мной за последний месяц. И я... я понимаю, это работа. Я всё понимаю. Но мне так больно. Мне так чертовски больно, Спраут. Я не могу спать. Я не могу есть. Я пеку эти чёртовы рулеты в три часа ночи, потому что не знаю, как ещё с этим справиться. Спраут слушал. Молча. Не перебивая. Пальцы чуть сильнее прижались к щекам Космо — не сжимая, просто напоминая: я здесь. Я слышу. — А этим утром я хотел... — Космо сглотнул, снова всхлипнул. — Я хотел сказать тебе, что я не могу так больше. Что я ухожу. Что ты найдёшь кого-то получше, кого-то, кто не будет так сильно по тебе скучать, что это... что я ненормальный. Что это неправильно — так привязываться к другу. — Космо, — перебил Спраут. Твёрдо, но мягко. — Ты не ненормальный. — Я сидел на полу три часа и плакал из-за того, что мой лучший друг улыбнулся кому-то на камеру, — выпалил Космо. — Это нормально по-твоему? — Да, — сказал Спраут. — Потому что это был не просто кто-то. Это был я. И потому что ты думаешь, что я тебя заменил. Космо отвернулся. Не резко — Спраут убрал ладони, позволил. Космо уставился в стену, в какую-то точку между плинтусом и розеткой, и его плечи снова задрожали. — Ты меня не заменил, — сказал он. — Я сам себя заменил. Я... я же не мейн. Я недостаточно хорош для камеры. Продюсер сказал. И он прав. Я всегда был в твоей тени. А теперь твоя тень стала слишком маленькой, чтобы в ней помещаться нам двоим. — Космо, послушай меня, — Спраут взял его за подбородок, мягко повернул к себе. Космо сопротивлялся — недолго, секунду, а потом сдался. Устал. Слишком устал, чтобы спорить. — Ты не в моей тени. Ты — это моя тень. Без тебя меня не существует. Ты понял? Я могу быть Спраутом Сидли, знаменитым шефом, звездой экрана — но всё это дерьмо не стоит ни гроша, если мне не с кем его разделить. А разделить я хочу только с тобой. Не с Денди. Не с продюсером. Не со зрителями. С тобой. Глаза Космо распахнулись. В них отражался коридорный свет — узкая полоска, падающая на пол, и тени от ресниц, и слёзы, которые никак не хотели останавливаться. — Ты врёшь, — прошептал он. — Ты говоришь это, потому что я плачу. Потому что тебе меня жалко. — Я не вру, — сказал Спраут. — Я никогда тебе не врал. Даже когда говорил, что твой эксперимент с лаймом и базиликом был «интересным». Это была ложь во спасение. Космо хмыкнул. Это не был смех — скорее сдавленный, мокрый выдох, в котором угадывалось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но это был прогресс. — Твой базилично-лаймовый пирог был ужасен, — подтвердил Спраут серьёзно. — Но я съел два куска, потому что ты его готовил. — Ты сказал, что тебе понравилось, — голос Космо всё ещё дрожал, но в нём прорезалась нотка — слабая, едва уловимая — чего-то похожего на возмущение. — Я соврал, чтобы не расстраивать тебя, — признался Спраут. — И теперь я чувствую себя виноватым. Как видишь, я вообще много чего чувствую, Космо. И все эти чувства — про тебя. Просто я мудак, который не умеет их выражать иначе, кроме как через готовку. Но я учусь. Космо смотрел на него долго. Так долго, что Спраут начал беспокоиться — не переборщил ли, не сломал ли что-то в этом хрупком, уставшем космическом рулете, который сидел перед ним на холодном полу и сжимал в кулаке подушку. А потом Космо сделал неожиданное. Он протянул руку — ту самую, которая всё ещё сжимала подушку — и слабо стукнул Спраута в плечо. — Ты идиот, — сказал он. И заплакал снова. Но в этот раз — тише, спокойнее, будто напряжение наконец начало отпускать. — Ты такой идиот, Спраут. Ты не можешь вот так просто взять и сказать... всё это... когда я выгляжу как... — Как человек, который три часа проплакал из-за меня? — закончил Спраут. — Могу. И говорю. И буду говорить, пока ты не поверишь. — Я никогда не поверю, — прошептал Космо. — Я... я не умею. — Тогда я буду говорить вечность, — ответил Спраут. Он снова взял лицо Космо в ладони. В этот раз Космо не отстранился. Наоборот — чуть прикрыл глаза, будто устал их держать открытыми, и позволил Спрауту вытереть большими пальцами слёзы с его щёк. Движения были неуклюжими — Спраут никогда не был нежным, он был поваром, его руки привыкли к ножам и горячим сковородкам, а не к вытиранию чужих слёз. Но Космо, кажется, было всё равно. Он просто сидел, дышал — прерывисто, тяжело — и позволял себя касаться. — Ты холодный, — заметил Спраут. — Как долго ты здесь сидишь? — Не знаю, — честно ответил Космо. — После того как ты ушёл. Наверное… часов пять? — Пять часов на полу? — Спраут ощутил, как что-то внутри него переворачивается. Гнев. На себя. На продюсера. На весь этот чёртов мир, который заставил Космо страдать. — Кось, ты… чёрт. — Пол тёплый, — слабо пошутил Космо. — Подогрев есть. Спраут не засмеялся. Он посмотрел на Космо — на его покрасневшие глаза, на опухшие веки, на искусанные губы, на дрожащие пальцы — и принял решение. — Идём, — сказал он, вставая и протягивая обе руки. Космо посмотрел на его ладони. Потом на лицо. Потом снова на ладони. — Куда? — спросил он. — На кухню, — ответил Спраут. — Там твой рулет. Я хочу съесть ещё кусок. А ты будешь сидеть рядом и рассказывать мне, что ещё ты испёк в три часа ночи за эту неделю. И мы не будем говорить о Денди, о съёмках, о работе и о том, какой я мудак. Поговорим об этом позже. Сейчас — только рулет. Идёт? Космо колебался секунду. Две. Три. А потом вложил свои ледяные, дрожащие пальцы в тёплые ладони Спраута. Спраут потянул его вверх. Космо поднялся — неуклюже, ноги затекли, он качнулся и ухватился Спраута за плечо. И замер. Так близко. Так близко, что Спраут чувствовал его дыхание — тёплое, неровное, пахнущее слезами и усталостью. — Ты как зефир, — сказал Спраут. — Раскис. — Сам ты зефир, — беззлобно огрызнулся Космо. Они стояли в полумраке комнаты, слишком близко для друзей, и Космо всё ещё плакал — не перестал, слёзы текли сами по себе, без всхлипов, без судорожных вздохов. Просто текли. Как вода из переполненной чаши. Спраут обнял его. Осторожно. Не сжимая — просто прижал к себе, положил ладонь на затылок, прижал голову Космо к своему плечу. Космо замер на секунду, а потом его руки поднялись и вцепились в футболку Спраута — сильно, почти до боли, будто боялся, что тот исчезнет. — Я здесь, — повторил Спраут. — Я не уйду. — Ты сказал «вечером», — прошептал Космо ему в плечо. — А сейчас ещё день. Ты... ты уйдёшь снова? — Нет, — ответил Спраут. — Я никуда не пойду. Даже если продюсер позвонит и скажет, что мир рушится без меня. Пусть рушится. Я нужен здесь. Космо всхлипнул — в плечо Спраута, глухо, почти беззвучно. Его пальцы сильнее сжали ткань футболки. — Ты не должен был это видеть, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты это видел. — А я рад, что увидел, — ответил Спраут. — Потому что теперь я знаю. И теперь я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не сидел на полу и не плакал в подушку. Понял? Космо не ответил. Он просто стоял — впервые за много дней, может быть, недель, месяцев — и позволял себя обнимать. Позволял себе быть слабым. Позволял себе не притворяться. А за окном медленно таял день, приближаясь к вечеру. Тому самому, где была обещана пицца. Но до вечера оставалось ещё несколько часов. Несколько часов тишины — другой тишины, не той, что за дверью, а той, что внутри объятий. Когда слова не нужны. Когда достаточно просто быть рядом. Спраут не отпускал. И Космо наконец перестал дрожать.

•⁠*⁠.⁠✧∘⁠˚⁠˳⁠°～⁠｡⁠☆

S.S.