Тебя нет, но ты везде.

      Лондон был большим. Чертовски большим. Как и вся Англия, как и, впрочем, весь остальной мир. Вселенная, конечно, со своими габаритами даже тягаться в размерах не станет с какой-либо другой страной (даже с Россией), но факт оставался фактом. На Земле было пять материков, а если того было мало, то были острова. На крайний случай где-то на дне океана покоилась и затонувшая Атлантида, и прочие города, которые уже чистого голубого неба никогда не увидят. В общем, вариантов, куда можно было бы сбежать, не считая Ада, у Кроули в арсенале имелось предостаточно. Одно маленькое «чудо» — и он бы мог оказаться в Америке или какой-нибудь Австралии (или Австрии, если по пьяне вновь что-то напутает). Это не так трудно, как может показаться на первый взгляд. И тем не менее… Он понимал бессмысленность таких действий. Мир был разным, в каждой стране таились свои особенности, но куда бы Кроули ни пошел, насколько далеко он бы ни пытался улететь от Лондона, проблема оставалась той же: Азирафель был везде. Точнее, его вообще, будь он проклят, не было, но потому ангел везде и мерещился. И от отчаяния демону просто хотелось выть.       В каждой вывеске, в каждой витрине, в каждой песне он виделся везде. Услышит, например, Кроули какое-нибудь имя, начинающееся на букву «А», как на языке моментально возникнет горечь вперемешку с чем-то металлическим; заметит где-нибудь на корешке или в обсуждениях «Джейн Остин», как в горле появится неприятный ком; попадет в поле зрения хоть малейший намек на что-нибудь ангельское или светлое, как глаза еле заметно начнет жечь. Кроули не мог слушать ни Баха, ни Моцарта, пускай даже если на этих пластинках, как и обычно, на самом деле были «Queen»: от воспоминаний, накрывавших с головой, приходилось с шипением вырубать песню где-нибудь на середине. Уже просто тошнило. Даже Бентли сдавала позиции: она злила своего хозяина тем, что, хоть и не напрямую, но все-таки показывала, что тоже скучает по… Нему. «Предательница» — проговаривал в такие моменты сквозь зубы Кроули, с трудом сдерживаясь от ударов (жалко ведь все-таки), а у самого в глубине души что-то бесповоротно ломалось. Но признать того, что тоже скучает (и скучает гораздо больше, чем Бентли и все остальные существа вместе взятые), он не мог, ведь это бы означало предательство самого себя. И признание в слабости. А так было нельзя. Ой, как нельзя…       Никакой из известных демону методов (а он ведь тот еще изобретатель), чтобы заглушить боль, не помогал. Без алкоголя было плохо, с алкоголем — еще хуже. Мысли, от которых он так старательно пытался убежать в трезвом состоянии, в опьянении (пусть даже если и выпьет залпом целую бутылку виски) они лишь усиливались, раскручивались, а в качестве бонуса еще и привносили глубокие философские вопросы из разряда: «а что, если?..» Да не знал Кроули ничего! Да, он в первое время напивался так, что из стеклянных бутылок уже можно было бы выстраивать настоящий дом, но ничего совсем не спасало. Он закапывал себя лишь только глубже. А в один момент то ли от разочарования, то ли еще из-за чего-то этот обжигающий привкус на языке и совсем не согревающее тепло в груди так приелись, что даже начало тошнить, что бы у людей это ни значило. Пришлось отказаться. Ведь в пьяном угаре Кроули мог не только усиленно страдать, но и пытаться даже писать письма Азирафелю или очень громко, с отборным матом его проклинать. Соседям такой концерт наверняка был не по нраву. Ну а кто еще кого спрашивал?       Впадать в желаемое беспамятство демону не удавалось. Попытка пойти по старому примеру и проспать несколько десятилетий (а то и столетий) успехом не увенчалась: перед глазами то и дело возникал образ этого ненавистного ангела. А если Кроули его упорно игнорировал, то тогда Азирафель возникал во сне. И так по кругу. Не было демону нигде покоя. Его бесконечно богатое воображение просто того не позволяло, рисуя все новые картины. Кроули ненавидел так, как еще, наверное, никогда не ненавидел, невзирая на то, что он и есть нечистая сила сама по себе, привнесшая первородный грех в этот мир. Кроули ненавидел Рай и Ад, ненавидел всех ангелов и демонов вместе взятых, ненавидел Богиню, ненавидел чертов Непостижимый план, но больше всего, конечно, ненавидел себя: за то, что вообще шесть тысяч лет назад посмел заговорить с Азирафелем там, возле Эдемовской стены, а после и закрутить с ним дружбу; за его наивную мечту в «счастливы навсегда» и за в целом веру в то, что у них что-то может получиться. Демонам вообще верить и надеяться неположено. Кроули и так был однажды уже отвергнут Творцом со своими «предложениями», в правоте которых он был убежден, вот теперь… И настало время второго раза. Наступать на одни и те же грабли не особенно приятно. Но Кроули, кажется, всегда был мазохистом.       Демон не мог объяснить, почему в моменты особенных «слабостей» он приезжал к книжному и стоял около двери, злясь на все вокруг, пока не становилось еще хуже и он, разобидевшись так, словно его вновь только что отвергли, не уезжал. Хотя, по правде говоря, Кроули был готов поклясться, что с момента их последней встречи он ни разу не ехал туда намерено: это вела его Бентли, чувствуя то ли настроение хозяина, то ли, наоборот, стараясь над ним как следует поиздеваться. Сколько бы демон ни сокрушался на машину, сколько бы ни приказывал, она жила своей жизнью, нагло приезжала в Сохо и парковалась именно там, где и обычно. «Где и обычно…» — такое странное словосочетание, уже утратившее свой смысл… А там уже Кроули и сдавался (по правде говоря, он сдавался еще на моменте, как начинал видеть крыши других лавок и вспоминать, как именно от них нужно пройти к книжному), ведь старые, закопанные эмоции, которым хоть и давали волю, но меньше от того они не становились, вылезали наружу и брали над демоном контроль. Прочь из моей головы! Оборвав провода, спутав карты, фигуры сметая с доски, разбивая шлагбаумы на полном ходу, оставляя разрушенными города       Забавно… Сколько раз он заглядывал в это окно (теперь туда смотреть было страшно)? Сколько раз открывал эту дверь и слушал трель колокольчика? Не сосчитать. А именно потому теперь Кроули стабильно стоял напротив не в силах пошевелиться в полном понимании того, что больше уже никогда не прикоснется к этой ручке, больше никогда не увидит белых кудрей и голубых глаз. А если и увидит… То не сейчас. А тогда, когда все кончится. И они уже будут ни друзьями, ни даже приятелями, а заклятыми врагами по разные стороны баррикад. Хотя… Может, так оно и было все эти шесть тысяч лет? Может, эту светлую картинку с розовыми пони, скачущими по яркой радуге, Кроули сам себе и нарисовал где-то на подкорке сознания и воспринимал как должное? Для Азирафеля ведь, судя по всему, их общение ничего не значило. Ни общение, ни поцелуй, ни слова. Как Небеса позвали, так сразу прибежал. В этом и весь Азирафель. Он ничем не отличался ни от Гавриила, ни от Михаила, ни от кого-либо еще. Из моей головы, Где сферой становится плоскость, где то горит феерверк, то тлеет свечка из воска       — Ты ведь сам ушел… — и уже в моменты, когда от собственных мыслей все внутри закипало, бурлило, и Кроули уже был наготове вновь перерубить все электричество в Лондоне к чертям собачьим, он начинал говорить. Словно кому-то было дело до какого-то брошенного страдающего демона посреди Сохо. — Тогда почему это ты не выходишь из моей головы? Почему это я о тебе так много думаю? — и руки сразу сжимались в кулаки до такой степени, что ногти на ладонях оставляли след. — Уходи… Оставь меня в покое… — обычно что-то похожее из него вырвалось последним, и он после неудачных попыток наладить дыхание разворачивался и уходил к Бентли, стараясь не оглядываться и не разглядывать другие здания, лишь бы не навеять лишних воспоминаний. Тут все было чересчур пропитано Азирафелем. Этим чертовым ангелом. И не только тут. А везде. И это удручало. Где музыка Баха смешалась с полотнами Босха и не дружат между собой полушария мозга       Когда демон оказывался в машине, как правило, скрепя зубами от напряжения, он злобно и небрежно стирал проступившую слезу сквозь очки и корил себя сильнее. Сил на то, чтобы кричать на Бентли, тогда уже не оставалось. Он лишь молча ее заводил, вставлял первую попавшуюся кассету, заранее зная, что выключит ее буквально через минуту. Даже тут его (его, а не ангельская!) любимая группа умудрялась постоянно ненароком напоминать Азирафеля. Всегда и везде. Какая же… Жалость. Где крутится строчка одна днем и ночью: «ВАЛИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ ОЧЕНЬ СРОЧНО!»       И так было постоянно. Кроули знал, что легче ему после книжного не стало и не станет. Ему ничего не помогало, но демон почему-то с безумной вера идиота продолжал делать то, что делал. Что он там пытается найти? Или… Кого?.. Опять ложные глупые надежды. И без того ясно, что все кончено. И на что там только можно рассчитывать? Все и без того было сказано: ничего не вечно, а соловьи никогда не запоют. По крайней мере, для них уж точно больше не запоют. И вместе с собой забери о тебе мои мысли, чтобы Богу не показалось, что мы в этом мире слишком зависли…