Нежно

Чимин прекрасно помнит дату знакомства с Юнги, и хоть он и был официально представлен ещё целой куче людей, и это даже праздновалось, глубоко в душе он лелеял — вот, ровно тогда в жизни появилось больше моментов, которые стали очень важными и начали затмевать собой все остальные. День неловкости, когда Чимин на эмоциях вёл себя как придурок. День гордости — Юнги уважительно по плечу похлопал. День доверия — Чимину дали доступ в студию. День в толстовке хёна. День чашки кофе на двоих. День слёз и объятий. Случались и особенные ночи — ночь совместного сна или любования звёздами. В жизни много чего происходит, и хорошего, и плохого, и с другими тоже, но в голове остаётся блеклое: «Не получили награду» и болезненное и тревожащее, переживаемое труднее: «День грустных глаз хёна» Чимин оправдывается тем, что у него хорошая память — когда вдруг в разговоре упоминает детали. Юнги щурится подозрительно, но потом пожимает плечами. Конечно, в хронологическом порядке и абсолютно все дни Чимин не вспомнит. В прошлом году, к примеру, на двадцатое был день тверка на сцене, в позапрошлом — что-то другое, а сегодня — это день встречи на кухне. С Юнги и с Намджун-хёном. — Ты чего так рано, Чимини? — Пить захотелось. Врачи рекомендуют… Чимин готовился, ему есть что рассказать и про необходимую температуру воды на голодный желудок — не выше тридцати градусов, и про бактерии, которые смоет в желудок и до завтрака нет смысла чистить зубы, а вот после — и нитка, и щётка, и скребок для языка… Ему так хотелось поговорить с Юнги с самого утра, полюбоваться на него, заспанного и лохматого, постоять рядом. Поймать взгляд. Улыбнуться. Набрать столько моментов, чтобы это стал день Юнги-Юнги-Юнги-Юнги. С Юнги. А у Намджуна это был день шоколадного хлеба. И день нервного срыва, хотя планировался день покоя. Он полчаса уже как ловил на кухне дзен, поглощая сладкие кусочки из упаковки, и ему хотелось курить ужасно, а нельзя, и акция с карточками покемонов закончилась, коллекция так и не собрана, и вообще он на пакет с хлебом сел сначала, а как примятый есть начал, то хохотнул — иронично, подсел так подсел. — А не при мне можно? Поиграйте где-нибудь ещё или попозже? — Во что? Голос Юнги бывает хриплый, и ощущается как шершавый язык котёнка, а бывает что грубый как наждачка. — Во флирт и влюблённость. — Никто и не играет. День шока. День позора. День, когда опущенную голову лучше не поднимать вовсе, а то вдруг ещё разревётся. Чимин ставит стакан на стол с громким стуком и прячет дрожащие руки в длинных рукавах пижамы. Мысленно молится о защите и представляет себе Чонгука, что часто шутливо разворачивал за плечи и легонько толкал в спину, как будто Чимин ему больше не нужен. Держась за этот образ, Чимин заставляет себя уйти из кухни. В ушах шумит, и звучащие слова Юнги-хёна похожи на шипение, шепелявое и неразборчивое. Вернувшись в спальню, Чимин садится на кровать и обнимает подушку. Всё плохо. Намджун заметил, и как давно знает? Чимин в чём спалился? Он очевиден? И Юнги в курсе? И терпит? Ему льстит внимание, или бесит? Хоть какие-то дни были для него особенными и приятными — из-за Чимина? На деликатный стук в дверь Хосок отзывается горестным стоном. — Что, уже? Я не слышал будильник. Стук повторяется. Тихо матерясь, Хосок вдевает ноги в тапки и энергичным шагом идёт разбираться в чём дело. В коридоре стоит Юнги, скрестив на груди руки. С кухни слышен недовольный речитатив Сокджина. Чимин думает, что это он во всём виноват. Понапридумывал себе, что притяжение взаимно и однажды они переедут в отдельный дом и будут жить долго и счастливо, а в действительности… Юнги садится на дальний край кровати и неожиданно загребает ступни Чимина себе в ладони. Смотрит на согнутые колени, обтянутые мягкой тканью в клеточку, хмурится напряжённо. — В чём-то Намджун и прав. Нужно прояснить, объясниться, и тогда мы не будем напрягать свидетелей своими танцами. Чимин ничего не понимает кроме того, что не сделал ничего плохого. И Юнги не сделал, и зачем-то потирает большими пальцами — мизинцы. Улыбается нежно.