Жизнь стоит того, чтоб украсть

Ищи невесту, Анзор. Ищи. Не поисковик и не гадалка? Без разницы. Просто найди её, ту самую, которую захочется затащить в авто, и увезти далеко-далеко, туда, где говорят на певучем языке, языке эха и гор. Давай, найди её, прислушайся к громогласным науськиваниям и каким-то старым традициям, очаруй её — ты легко ладишь с женщинами, не так ли? Она уйдёт с тобой сама, положит голову на плечо, улыбнётся и скажет, что согласна, что всю жизнь мечтала жить подальше от этих злых людей, которые ничего не смыслят в настоящей жизни и тонут в иллюзиях. Она выберет твою иллюзию, потому что она посимпатичнее. Анзор уже однажды находил, однажды схватил за руку иностранку, одолжил у неё сердце — а потом вернул обратно, положил на место, потому что не мог, не мог быть скалой, не мог оставаться на месте, никогда не мог, всегда делил жизнь пополам, швырял по куску разным странам, как швыряют мясо хищной птице, чтобы она могла лететь и видеть далеко-далеко хозяину во благо. Твоя птица сокол, Анзор. Девушек нынче в горах запрещается красть. А здесь? В центре Единоверной? Можно ли утащить кого-то с собой? Неважно. Число двадцать восемь — ты говорил сам когда-то, Анзор, в древнем интервью какому-то каналу — людям, которые связаны с этим числом, важно иметь якорь, быть стабильными, важно следить за собой, иначе они принесут хаос и разруху остальным. Что делать человеку, у которого в этот день рухнула жизнь, рухнуло другое число, поменьше, соскользнуло с пальца кольцо, всё сменилось на до и после? Мысль — вихрем, штормом, бурей. Язык мой — враг мой. Язык всегда ближе к зубам, чем к устам — об этом думает Анзор, когда отрезает один за одним ответы недостойному в зале. Жаль, что к зубам ближе, чем к устам — думается, смотря на потерянного Виталия, который стоит через несколько силуэтов. Виталий снова щурится, в попытке нащупать злосчастные цифры, цифры, которые взбесновались, которые решили, что могут вертеть его жизнью так, как им пожелается. Ему бы не помешал взгляд, чужой взгляд, который видит не только то, что сокрыто за людскими оболочками. Имя — наблюдающий, имя — благородный, имя — видящий. Виталий — жизнь, и Анзор с этим согласен. Виталий и правда жизнь, настоящая, бьющая ключом. Им можно напитаться, понять, наконец, жизнь на самом деле. Виталий тоже совсем не похож на скалу. Он похож на того, кто на гору взошёл, взошёл на гору Фудзи, и обрёл то, о чём способны лишь мечтать другие. Обрёл саму жизнь, обжёгшись о неё. Если бы Анзор растерял бы своё благородство, и позволил бы себе заняться кражами, вернуться к варварским обычаям древности — он бы похитил Виталия. Этот кусочек жизни, вечно верящий лишь своим глазам, и, кажется, не верящий даже своим восточным друзьям. Анзор думает об этом, смотря Виталию в лицо. «Я вас боюсь» — это высшая форма признательности? Тогда в этот момент он ужасно боится Виталия, боится одного лишь того, что он стоит здесь, потому что одним лишь своим здесь присутствием Виталий заставляет его надеяться и делать расчёты, расчёты наконец не нумерологических объяснений, а того, как увести его за собой. И это страшно. Виталий восхищает бесстрашием. Тем, что бросает четыре, зная, что это смерть. Тем, что готов положить голову на плаху. Тем, что ни прячет ни одной карты в рукаве, а бросает их все на стол. А ещё берёт нити и иглу, которые ничтожный и боязливый человек в этом особняке нарекал атрибутами смерти и превращает их в любовь. Это всё бесстрашие, принятие, всю эту жизнь — это хочется увезти Анзору домой, в Тбилиси. Когда выключаются камеры, Анзор берёт ладонь Виталия в свою. Обводит пальцами кольца — все цвета серого, цвета затерянных в дымке рассветов. Ни одного золотого. Солнце осталось на Востоке. Виталий смотрит недоумённо. — Зачем? Зачем? Какой же сложный этот язык. Не русский, не грузинский, а язык человеческий. Почему же нельзя донести всё это одним касанием? Почему нельзя быть кратким? — Разрешишь себя украсть на час? — почему на час, почему же? Разве стоит скромничать перед лицом самой жизни? Виталий кивает, лицо становится странным, смешным, но таким человечным, что хочется коснуться и проверить — правда ли есть такое лицо в мире, заполненном масками и иллюзиями? — Хорошо. Куда? — Просто на улицу. Я не успел узнать Москву. Покажешь? Виталий смеётся. — Вообще я Петербург лучше знаю. Но постараюсь. Анзор уверен — даже без очков, даже видя всё от пятна, щурясь и пытаясь спастись чужими глазами — Виталий способен увидеть здесь намного больше него. На улице весна постепенно вступает в свои силы. Кажется, пробиваются почки на деревьях. И снова — жизнь, жизнь, повсюду новая жизнь! Анзор смотрит на Виталия, который болтает о чём-то — кажется, о какой-то местной группе, на концерте которой он был вчера. Обычно иностранцев всегда стремятся научить русскому благому мату, но так случилось, что Анзора это обошло. А зря. Сейчас, при взгляде на Виталия, в голове нет ни одной приличной мысли, тем более, ни одной приличной мысли на неродном русском. Потому что Виталию, кажется, идёт всё, и белая рубашка, и пара блестящих колец, и пиджак, который делает его солидным и одновременно невыносимо невесомым. — Я, кстати, жил в Тбилиси две недели в прошлом году. — и кажется, он сейчас стал ещё прекраснее, потому что смог увидеть то, о чём думает Анзор, то, что если он перестанет жить на несколько стран, оставляя своё сердце в разных их уголках, то сможет ли выбранный им остаться рядом навсегда? — Мне он понравился. Я был бы рад прожить там три последних года. В голове щёлкает. Вот же, сейчас, схвати за ладонь, утяни в свой мир, покажи чудо, давай! И Анзор действительно протягивает чудо на ладони — кажется, вообще переставая думать хоть на каком-либо языке. — Хочешь прожить там всю оставшуюся жизнь? — А разве так можно? — Виталий становится растерянным, удивлённым, глаза из цвета неба перетекают в стеклянный серый. Голубые глаза Виталия только на морозе, это уже удалось запомнить. — Можно. Просто потому, что ты мне нравишься. — Правда? — Правда. Разрешишь мне украсть тебя навсегда? Кажется, это уже не кража. Это снова одалживание. Но на этот раз Анзор надеется на то, что сможет ничего не возвращать. Виталий беспокойно жестикулирует, ищет, куда бы деть руки, и, должно быть, куда сейчас деться самому. — Я соглашусь. Знаешь, в японском есть отличная фраза: koi no yokan. Она означает, что ты нашёл своего человека, или же уверен, что он таким станет. Это похоже на то, что я сейчас чувствую. — Ты действительно живёшь, как поэт, Анжела была права. — Анзор улыбается. — Подойди сюда. Виталий подходит, смотрит снова непонимающе. Очаровательно. Какое счастье, что на нём сейчас нет очков — думает Анзор перед тем, как наклониться и дотронуться до его губ своими. Не потому, что с ними неудобно, а потому, что ничего не мешает увидеть на мгновение сильнее распахнувшиеся глаза Виталия, которые светятся серебром, и в них ни капли синевы. Ладони Виталия опускаются на кудри Анзора, остаются там, как влитые, кольца мерещатся заколками. Всё заливается теплом, заставляет утонуть в нём. Кажется, солнце прикатилось с Востока на Север, нужно только заставить его замереть. Наконец Анзор отстраняется, открывает глаза — слегка смущённый Виталий так и оставляет ладони на его плечах. — Это входит в привилегии грузинского ВНЖ? — пытается сострить Виталий. — Это то, что ты заслуживаешь по праву. — улыбается Анзор. — А теперь покажи мне ещё кусочек Москвы. Обещаю купить тебе кофе. — Людей ты крадешь, а кофе покупаешь. Необычная логика, Анзор. — Какая есть. Дальше бродят где-то недалеко от Новой Басманной, Виталий задорно рассказывает что-то своё, какие-то нахлынувшие воспоминания. Кажется, этому городу Анзор тоже оставит кусочек жизни. И заберёт из этого города целую.