Фансервис для себя

Ким Сынмин не привык копаться в себе. В его мире все устроено просто: если что-то приносит удовольствие, он делает это снова, если раздражает — он отворачивается и идет дальше. Именно поэтому ситуация с Феликсом выбивала его из колеи сильнее, чем любой забытый танец или сложная нота. Все началось незаметно, как трещина на экране телефона, которую сначала не замечаешь, а потом вдруг понимаешь, что она перегораживает полкартинки. Первые полгода после того, как они переехали в новое жилье, и фанаты сочли это за распределение по парочкам, Сынмину было абсолютно все равно, подыгрывает ему Феликс или нет. Они работали вместе, иногда пересекались в коридорах просторной квартиры, и единственное, что Сынмин отмечал про себя — это то, что австралиец очень громко смеется и слишком много ест, когда не сидит на диете. Когда на съемках очередного челленджа менеджер попросил их изобразить что-то милое вдвоем, Феликс послушно улыбнулся, прижался плечом и даже позволил Сынмину взять себя за подбородок. В его глазах не было ни радости, ни отвращения — просто спокойное, почти профессиональное «сделаем, и пойдем дальше». Сынмин тогда лишь мысленно пожал плечами и забыл об этом через пять минут. Проблема пришла оттуда, откуда он не ждал. Это случилось на одном из фансайн-мероприятий в Сеуле. Тот день выдался особенно долгим: они раздавали автографы после многочасовой развлекательной программы, у Сынмина затекла шея, а улыбка превратилась в механическое движение губ. Когда очередная фанатка попросила их сложить пальцы в сердечко, Феликс на секунду задержал дыхание. Сынмин заметил это только потому, что сидел к нему вплотную. Это был не выдох, а крошечная, едва заметная пауза, а потом австралиец улыбнулся своей фирменной солнечной улыбкой и поднял руку. Сердечко вышло идеальным. Фанатка завизжала. Но Сынмин уже смотрел не на улыбку, а на глаза Феликса в тот самый миг перед тем, как друг согласился. И там было что-то, что заставило внутренности Сынмина скрутиться в тугой узел. Не раздражение, не неприязнь, а какая-то тихая, обреченная покорность, будто Феликс говорил себе: «Ну вот опять, ладно, переживу». Словно это был не безобидный фансервис, а поход к стоматологу. Сынмин тогда не понял, почему это его задело. Но задело. Настолько, что он продумывал следующий ход два дня подряд, прежде чем решился на эксперимент. Он дождался момента, когда остальные мемберы уйдут из квартиры, когда никого не останется, кроме них двоих. Феликс лежал на диване, свернувшись калачиком под пледом, и листал что-то в телефоне. Сынмин молча подошел к кухне, достал из шкафа коробку Pepero, открыл ее и, зажав палочку в зубах, присел на край дивана. — Ты что-то хотел? — лениво спросил Феликс, поднимая глаза. Его голос был спокойным, даже сонным. Сынмин просто наклонился ближе, держа палочку горизонтально, так, чтобы второй конец оказался прямо перед губами Феликса. Все это заняло не больше трех секунд. Он ожидал чего угодно: смеха, удивления, даже того, что сосед отодвинется и скажет: «Ты с ума сошел». Вместо этого Феликс посмотрел на палочку, потом на Сынмина, потом снова на палочку — и спокойно откусил свой конец, даже не меняя позы. Просто протянул шею, откусил хрустящее печенье и откинулся обратно на подушку. — Вкусно, — сказал он и снова уткнулся в телефон. Сынмин так и застыл с оставшейся половиной Pepero во рту. Он не знал, злиться ему или смеяться. Феликс сделал вид, что не понял намека. Но Сынмин-то видел, как тот на долю секунды задержал взгляд на его губах, прежде чем откусить. Все понял, просто не захотел играть. Три дня спустя Сынмин повторил попытку. На этот раз он ранним утром застал Феликса на кухне, когда тот резал овощи для салата. Сынмин подошел сзади, положил подбородок ему на плечо и протянул новую палочку Pepero прямо к лицу. — Сынмин, я режу капусту, — сказал Феликс, даже не оборачиваясь. — У меня руки заняты. — А рот у тебя свободен, — парировал тот, чувствуя, как начинает закипать глупое раздражение. Феликс вздохнул — этот вздох был таким же обреченным, как и те взгляды за кулисами, — и аккуратно откусил кусочек, стараясь не касаться чужих губ. Потом спокойно вернулся к нарезке и сказал: — Это был второй раз. Ты можешь просто сказать, что хочешь меня поцеловать, без всех этих игр. Сынмин поперхнулся воздухом, убрал голову с плеча Феликса и ушел в свою комнату, хлопнув дверью громче, чем планировал. Он злился. Но злился не на Феликса, а на то, что не мог понять: почему это вообще имеет для него значение? Раньше ему было все равно. Раньше он не замечал этих обреченных вздохов, не всматривался в глаза перед каждым совместным фансервисом. А теперь замечал. И каждый раз, когда Феликс с этим своим спокойным, почти вежливым «ладно, давай уже» подыгрывал камерам, Сынмина охватывала такая ярость, что хотелось схватить его за плечи и встряхнуть. «Почему ты так на это смотришь? — хотелось крикнуть ему. — Это не пытка. Это я. Почему для тебя это как приговор?» Но Сынмин молчал. Он вообще не умел говорить о таких вещах. Он умел только делать. А потом начался фанмитинг. Четыре дня подряд они выходили на сцену, улыбались, танцевали, играли в дурацкие игры и разыгрывали сцены, которые фанаты ждали увидеть. И каждый раз, когда ведущий объявлял конкурс или задание, где нужно было изобразить романтику между участниками, Сынмин замечал одну и ту же картину: Феликс сначала бросал быстрый взгляд на него, потом на камеры, потом снова на него, а затем его плечи чуть опускались, будто он принимал неизбежное. И он делал ровно то, что от него требовали. Ни шага в сторону, ни лишней эмоции. На третий день фанмитинга Сынмин специально во время одного из конкурсов спрятался за старших и прижал Феликса к себе чуть сильнее, чем нужно, и прошептал на ухо: «Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе не противно?». Феликс дернулся, как от удара током, и отстранился. Его глаза стали круглыми, а потом в них появилось что-то, чего Сынмин давно не видел: не обида, не злость, а растерянность. Настоящая, детская растерянность, будто ему только что сказали, что он неправильно дышит. — Мне не противно, — тихо ответил Феликс, но ведущий уже объявлял следующий конкурс, и Сынмин не успел ничего сказать в ответ. Вечером четвертого дня, когда последние зрители покинули зал, когда отгремели аплодисменты и погасли софиты, Сынмин чувствовал себя выжатым как лимон. Но не от усталости — от этого постоянного, ноющего раздражения, которое сидело где-то под ребрами и не проходило. В общежитие к ним, всей толпой, они вернулись около одиннадцати. Кто-то — кажется, Джисон, потому что он всегда был главным заводилой на таких посиделках — предложил отметить конец фанмитинга. Идею поддержали все, даже обычно сдержанный Чан. Заказали четыре большие пиццы, набрали закусок, и через час обычно идеально вылизанная гостиная превратилась в филиал корейского фастфуда: на полу разложили подушки, по центру поставили пластиковые стаканчики, а Чанбин сбегал в их с Хенджином квартиру и из своего тайника прихватил соджу и виски. Они сидели тесным кругом, кто как мог: Чонин забрался на диван с ногами, Джисон и Чан устроились на большом пуфе, а остальные рассредоточились по полу на подушках. Сынмин специально выбрал место напротив Феликса, чтобы видеть его лицо. Тот сидел, поджав под себя ноги, и кутался в забавное плюшевое худи, которое ему подарила старшая сестра. Длинные светлые волосы падали на лицо, и он то и дело заправлял их за уши, но они все равно лезли обратно. — Давайте во что-нибудь поиграем, — предложил Хенджин, жуя кусок пиццы. — А то просто сидеть и жрать скучно. — В бутылочку? — спросил Чонин с таким видом, будто предлагал сыграть в шахматы. Сынмин обычно не был первым, кто поддерживал такие идеи, но в этот раз у него не было шанса на то, чтобы все обдумать. — Давайте, — сказал он, и его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал. Все обернулись на него, и Сынмин почувствовал, как к щекам приливает кровь. — В смысле, почему бы и нет, мы же все равно ничего не делаем. — О, Минни хочет играть, — протянул Джисон с хитрой улыбкой. — Это интересно. Феликс, который до этого смотрел в коробку с пиццей и искал кусок с большим количеством начинки, поднял глаза на Сынмина. Их взгляды встретились на долю секунды, и австралиец первым отвел глаза. — Я, наверное, пас, — проворчал он, поливая пышный бортик сырным соусом, и Сынмин почувствовал, как внутри снова закипает то самое дурацкое раздражение. — Опять? — вырвалось у него прежде, чем он успел проглотить этот порыв. Феликс удивленно моргнул. — Я просто не очень хочу… ну, целоваться со всеми вами, — сказал он, пожимая плечами. В его голосе не было пренебрежения, только спокойная констатация факта. — Вы же потом против меня это и используете. Чан, который всегда знал, как разрядить обстановку, вмешался с видом мудрого старшего: — Слушайте, а давайте так: если не хочешь выполнять задание, ты пьешь шот. Но не простой, а из смеси соджу, пива и острого васаби. Это чтобы никому не было скучно. — Жестоко, — прокомментировал Минхо, но не без садистского удовольствия в голосе. Феликс побледнел ровно на полтона, потому что васаби он ненавидел так же сильно, как Сынмин ненавидел те обреченные взгляды на сцене. Но все равно кивнул. — Идет, — сказал он, и Сынмину показалось, или в его голосе действительно прозвучала та самая обреченная покорность? Минхо нашел в баре пустую бутылку из-под тоника, и игра началась. Они сидели на полу, расставив стаканы со смесью в центре круга. Жидкость выглядела отвратительно: мутная, желтовато-зеленая, с хлопьями нерастворившегося васаби. Джисон сделал первый ход — крутанул бутылку, и та указала на Чанбина. — О, мне повезло, — ухмыльнулся тоти, не дожидаясь дальнейших инструкций, чмокнул младшего в щеку. Все засвистели и захлопали. Джисон покраснел, но довольно улыбнулся. Следующим крутил Хенджин. Бутылка остановилась на Чонине, и забавно поморщился, а затем поджал губы в тонкую линию и прижался ими к подставленной щеке. Это сошло за поцелуй, потому что правила были расплывчатыми, и никто не хотел спорить. Видимо, слишком устали или слишком мало выпили. Феликс в этих двух раундах не участвовал, потому что бутылка ни разу не указала на него, и Сынмин заметил, как австралиец расслабленно откинулся на подложенную под спину подушку. Его лицо больше не было напряженным, губы чуть приоткрылись, и он даже позволил себе улыбнуться, когда Джисон начал рассказывать сюжет какого-то посредственного ужастика, в котором эта игра закончилась горой трупов. Потом бутылку крутил Минхо. Она провернулась три раза и замерла, указывая прямо на Сынмина. — Твой выход, — сказал Минхо, пододвигая к нему стакан со смесью, будто заранее знал ответ. Сынмин посмотрел на Феликса. Тот наблюдал за ними с едва заметной ухмылкой, но в его глазах не было ни надежды, ни страха — просто спокойное ожидание. И это безразличие снова задело. — Я выберу поцелуй, — сказал он, поднялся на коленях и чмокнул Минхо в макушку. Хен даже не дернулся, только хмыкнул. Феликс тихо хохотнул. Однако Сынмин все равно услышал этот звук, хотя сидел на другом конце круга. Дальше бутылку крутил сам Сынмин. Он зажал горлышко пальцами, закрыл глаза и крутанул со всей силы. Бутылка завертелась, как юла, и когда остановилась, ее горлышко смотрело прямо на Феликса. Неужели Бог действительно существует? В комнате повисла тишина. Все смотрели то на Сынмина, то на Феликса. — Ну? — спросил Чан. Феликс молча взглянул сначала на бутылку, потом на Сынмина, затем на стакан с мутной жидкостью. Его лицо по-прежнему не выражало ничего — ни досады, ни ликования, ни даже того обреченного спокойствия, которое Сынмин так ненавидел. Просто пустота. — Я выпью, — сказал Феликс и потянулся к стакану. — Ты уверен? — спросил Чонин . — Мог бы просто поцеловать его в щеку. — Я выпью, — повторил Феликс и залпом опрокинул содержимое. Смесь оказалась жуткой. Сынмин видел, как сосед задрожал, закашлялся, как покраснели его глаза, как он судорожно схватил бутылку с водой и сделал несколько глотков. Но он не пожаловался, не скривился — просто вытер губы тыльной стороной ладони и улыбнулся той же вежливой улыбкой, что и на сцене. — Все нормально, — заверил Феликс. Сынмин стиснул челюсть так сильно, что заболели зубы. Игра продолжилась. Бутылку крутили по очереди, и Сынмин заметил, что Феликсу снова не везло: на него указали еще дважды. И оба раза он, не колеблясь, тянулся к стакану с васаби, ехидно улыбаясь под обиженные крики: «Это читерство!». После второго раза у него пошли слезы. Не потому что он плакал, а потому что васаби разъедал носоглотку, и организм реагировал так, как реагировал. Феликс вытер глаза рукавом худи и ни слова не сказал. Сынмин сидел и смотрел на это, и внутри у него все кипело. Он злился на Феликса за эту дурацкую покорность на сцене, за то, что тот выбирает боль вместо того, чтобы просто чмокнуть кого-то в щеку, когда вокруг нет ни фанатов, ни камер. Но еще больше он злился на себя, потому что по-прежнему не мог понять: почему его это так бесит? Какое ему дело, пьет Феликс эту гадскую смесь или нет? И тут бутылку в очередной раз за вечер покрутил Феликс. Он сделал это почти механически, не глядя, просто положил пальцы на стекло и провернул. Бутылка завертелась, замедлилась и остановилась. Горлышко смотрело на Сынмина. Феликс перевел взгляд со стакана на него. Его глаза все еще были красными от реакции на острое, на ресницах блестели слезы, а губы чуть припухли от ядреному коктейлю. Он посмотрел на Сынмина, потом снова на стакан, и его рука потянулась к мутной жидкости. Этот жест — спокойный, размеренный, без единой эмоции — стал последней каплей. — Да сколько можно?! — заорал Сынмин, и его голос разнесся по комнате так громко, что Хенджин поперхнулся пиццей. Все замерли. Феликс тоже замер, держа стакан на полпути ко рту. — Ты что, собираешься к утру отъехать в больницу из-за открывшейся язвы? — Сынмин уже не контролировал свой голос, и слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. — Тебе не нравится игра? Скажи, что тебе не нравится! Откажись! Пошли всех к черту! Но нет, ты будешь молча пить эту дрянь, потому что тебе проще сделать вид, что все нормально, чем признать, что ты предпочел бы заняться чем-то другим. Феликс открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сынмин не дал ему этого сделать. Он рванул вперед, встал на колени, выхватил стакан из рук Феликса и с силой швырнул его в сторону. Стакан ударился о стену, и мутная жидкость разлетелась по обоям, но пока что Сынмину было плевать. Он схватил Феликса за запястье, притянул к себе и впился в его губы. Поцелуй был не нежным и не кинематографичным. Он был жадным, глубоким и совершенно неприличным для комнаты, полной людей. Сынмин почувствовал, как Феликс сначала замер, превратившись в статую, а потом — на какую-то долю секунды — выдохнул прямо ему в рот. Этот выдох был теплым, острым от васаби и горьким от пива, и Сынмин зарылся пальцами в чужие светлые волосы, притягивая его еще ближе. Длинные пряди лезли ему в рот, прилипали к языку, к губам, к подбородку, и он совершенно не обращал на это внимания. Он чувствовал, как дрожат губы Феликса под его губами, как тот наконец перестал притворяться безразличным и его пальцы вцепились в воротник кофты Сынмина — не отталкивая, а просто удерживая. Кто-то присвистнул. Кажется, это был Джисон, потому что только он умел свистеть так пронзительно. Потом кто-то захихикал — Минхо или Чанбин, было не разобрать. А потом сильные руки схватили Сынмина за воротник его хоккейной кофты и резко оттянули назад. Это был Хенджин. Он обладал нечеловеческой силой, когда дело касалось защиты личных границ, и сейчас он буквально оторвал парней друг от друга, отшвырнув виновника происходящего на подушку. Феликс же мягко приземлился на спину, раскинув руки, и на его лице было написано такое искреннее изумление, что даже Чан не смог сдержать смеха. — Ты… — выдохнул Феликс, глядя на Сынмина огромными глазами. Его губы были припухшими и мокрыми, щеки горели красным, а волосы торчали во все стороны. — Что? — спросил Сынмин, тяжело дыша. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдается в висках, и как его огромная хоккейная кофта скрывает то, что лучше не показывать при всех. Феликс помолчал секунду, а потом его лицо вдруг расплылось в улыбке — не той вежливой, профессиональной улыбке, которой он улыбался камерам, а настоящей, до ушей, с ямочками на щеках. И в следующую секунду он запустил руку в миску с чипсами, выхватил горсть и с размаху швырнул в Сынмина. — Ты просто мудак! — закричал Феликс на английском, и в его голосе не было злости, только облегчение, как будто он наконец-то сбросил с плеч тяжелый груз, потому что смог подобрать подходящее слово. — Ты совсем с ума сошел, Ким Сынмин?! Чипсы разлетелись по всей гостиной, несколько штук застряли в волосах у Сынмина, одна упала за шиворот, но он не двинулся с места, только вытер губы и сказал: — Фансервис. — Какой фансервис, идиот, камер нет! — Феликс швырнул в него еще одну горсть, но уже беззлобно, почти игриво. — Для себя, — ответил Сынмин, и в комнате повисла короткая тишина, а потом все засмеялись. Джисон схватился за живот и повалился на Чана, который тоже трясся от хохота. Минхо закрыл лицо руками и беззвучно сотрясался. Даже обычно невозмутимый Чанбин уронил голову на плечо Хенджина и завыл от смеха. — Ладно, — сказал Хенджин, все еще держа Сынмина за шкирку. — Игра закончена. Никто больше никого не целует и не швыряется едой. — Он первый начал, — фыркнул Феликс, показывая на соседа. — Я только поцеловал. — Ты вырвал у меня стакан и разбил его о стену. — Там была тысячная порция васаби, ты бы просто умер, если бы выпил. — И что с того? — А то, что я не хочу, чтобы ты умирал от язвы желудка, когда можно просто меня поцеловать. Феликс покраснел еще сильнее, если это вообще было возможно, и отвернулся, натягивая капюшон своего худи, полностью скрывая за ним лицо. — Ты невыносим, — пробормотал он оттуда. — Знаю, — с удовольствием ответил Сынмин. Игра быстро сошла на нет. Кто-то предложил посмотреть фильм, и Чан включил на проекторе какую-то старую комедию. Все расселись по местам, накрылись пледами, и через полчаса половина группы уже клевала носом. Сынмин не спал. Он сидел, прислонившись спиной к дивану, и чувствовал, как его огромная хоккейная кофта надежно скрывает все, что должно быть скрыто. Внутри было странное, пьянящее чувство удовлетворения. Он поцеловал Феликса. Наконец-то. И Феликс ответил — пусть всего на секунду, но ответил, и это было лучше, чем любой фансервис на камеру. Фильм шел уже больше часа, когда Сынмин заметил, что Феликс не спит. Он сидел в другом конце комнаты, поджав под себя ноги, и не смотрел на экран. Он смотрел на Сынмина. Их взгляды встретились. Феликс не отвернулся на этот раз. Он медленно, очень медленно, улыбнулся — не той своей солнечной улыбкой, а другой, более темной и обещающей. Потом он поднял руку, заправил длинную светлую прядь за ухо и едва заметно покачал головой, как будто говорил: «Ты еще пожалеешь об этом». Сынмин почувствовал, как по спине пробежали мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду. Когда фильм закончился, все начали расходиться по своим общежитиям. Феликс встал, когда все ушли, потянулся, чтобы размять спину, и его одежда задралась, открывая полоску живота. Он поймал этот наверняка облизывающий взгляд и словно намеренно задержался в этой позе на секунду дольше, чем нужно, а потом направился в сторону ванной, бросив через плечо: — Спокойной ночи. Сынмин сидел в темноте гостиной еще десять минут, переваривая произошедшее под включенный телевизор. Он понимал, что это не конец. Феликс не из тех, кто прощает такие выходки. Феликс — это тихая вода, в которой, как известно, водятся очень крупные и очень голодные крокодилы. Сынмин улыбнулся какому-то политику из ночного выпуска новостей и подумал, что, возможно, завтра его жизнь станет значительно интереснее. А он еще никогда не ошибался.