Где ты?

"Ты веришь в чудо? Я вот очень даже. Оно для меня проявлялось во всём, особенно если это "всё" касалось тебя: солнце и ты в его лучах, цветы и ты с венком из них на голове, утреннее море и наше ребячество в нём летом или прогулки по его берегу весной и осенью, парк недалеко от дома и твои попытки обхватить полностью стволы огромных деревьев, пение птиц, которое ты ждал каждый февраль, комедии, которые вызывали в тебе бурю негодования из-за глупых шуток, зацикленных на пошлой двусмысленности. Я просто всегда любил твои яркие эмоции, мне было интересно наблюдать за ними изо дня в день. Поэтому я и не хотел омрачать ничего своими проблемами - зачем? У тебя и для слёз всегда было достаточно поводов, к чему навешивать лишние переживания. Наверное, мне стоило раньше осознать, что зачастую я сам и был их причиной. Не наверное, нет, мне точно следовало вовремя зарубить себе на носу, что ты знаешь меня так же хорошо, как и я тебя (ну по крайней мере, тогда мне так казалось), а потому расстраиваешься, увидев малейшие изменения эмоций на моём лице. Вот серьёзно, как ты это делал? Никто ничего не понимал, даже до меня порой не сразу доходило, а ты уже берёшь и тянешь меня вечером за руку в одно из наших любимых мест, покупаешь два какао и начинаешь рассказывать о том, что опять выкинули твои друзья, когда вы снова встретились всей компанией на днях. А потом молчишь и обязательно обнимаешь со спины, положив голову на плечо, иногда утыкаясь лицом мне в шею или зацеловывая щёки. Я прекрасно понимаю, почему ты устал. Кто бы не чувствовал себя выжатым после того, как много лет упорно пытался клешнями вытаскивать из чужой головы тревоги, а на его усилия бы просто закрывали глаза? Ты всегда пытался меня разговорить, но я никогда не делился переживаниями полностью. Если честно, пыткой ощущались даже несколко предложений, что мне удавалось выдавить из себя. Мне стоит извиниться за то, что на осознание таких простых вещей у меня ушло четыре года, за которые наше общение сократилось до редких переписок дай бог раз в месяц и ещё более редких разговоров по телефону. Мне тебя ужасно не хватает. Прости, что я не говорю это лично, прости, что даже не во время одного из наших созвонов. Ты когда-то говорил, что хотел бы общаться с кем-нибудь с помощью писем от руки, потому что раньше люди в ожидании такой весточки могли куда больше обдумать, вложить многим больше чувств в каждое слово. Вот я и решил, что так будет вернее, раз уж всё это в моей голове заняло не месяц, не два, а целых четыре года на хоть какое-то формирование. Сейчас мне жутко от того, что я не делился с тобой самыми важными и ужасными событиями. Был момент, который стал решающим для моего отъезда в другой город, после чего наше общение и сократилось. Тогда я сказал тебе, что просто проанализировал всё происходящее ещё раз и решил начать с чистого листа на новом месте, которое может открыть множество дверей при должных усилиях. Ты ещё заметил, что я перестал упоминать того самого старшего друга, у которого часто сидел часами после закрытия в книжном магазине за разговорами обо всём на свете, а я отмахнулся и ответил только, что его жизнь сильно изменилась и он больше не может видеться так часто. Ты поверил, потому что иногда я всё ещё пропадал из поля зрения и сети на несколько часов вечерами. Но дело в том, что я приходил не в его магазин, а на его могилу. Его смерть стала таким внезапным и сильным ударом, что мне хотелось только закрыться от всего мира и убежать куда подальше. Собственно, второе я и сделал. А тебе соврал. Опять. И касательно моей семьи я тоже многим не делился, всё уповал на то, что ты знаешь этих людей и сам спокойно складываешь два и два. Но это ведь тоже утомляет и вытягивает всякие силы. Насколько пропащим дураком надо быть, чтобы думать, что ты можешь заниматься всем этим бесконечно долго? Я безумно хочу искренне поговорить с тобой вживую, просто боюсь, что не смогу это сделать, если не найду повод. Надеюсь, это письмо сможет им стать для тебя, потому что для меня оно уже таковым и является. Я уже чему и кому угодно готов помолиться, чтобы тебе это было нужно хотя бы в четверть так же, как мне самому." Чуя продолжает всматриваться в постепенно становящиеся кривыми к концу листа буквы и круглые мятые области на бумаге - следы высохших слёз. Он ждал эти слова не четыре года. Он ждал их уже лет семь, если не восемь, с того самого момента, как Дазай начал постепенно закрываться от него. Восемь лет... Так много для тех, кому всего по двадцать два года. Всё написанное было чистой правдой: Чуя всегда видел его насквозь и каждый раз знал, что ему ответят полуправдой, полной ложью или вообще молчанием. Каждый раз он делал всё, чтобы его самому близкому человеку стало хоть чуточку лучше, даже если это состояние не продлится и дольше получаса. Он знал, что ни одно прикосновение не сотрёт переживания, ни одна смешная история не снимет лежащий на сердце груз. Он просто надеялся, что его сил хватит на них двоих, а вышло так, что они закончились, стоило Дазаю уехать. О, как же долго Чуя корил себя за это, и как же тяжело было мучаться от бессонницы и смотреть в потолокчуть ли не каждую ночь из-за всепоглощающих чувств одиночества, бессилия и невозможности помочь. Ему было до ужаса больно, что он не находит в себе энергии появляться в сети чаще, а когда ему также не писали в ответ, в сердце будто вкручивали очередную длинную иглу, забыв, что подобных там и так уже достаточно. Всё это копилось, а потом подкреплялось одной единственной мыслью: "А может, ему не надо было это всё с самого начала?". И вот теперь Чуя сидит за столом простым весенним днём, перед ним лежит это письмо, а он не понимает, что чувствует в первую очередь. Облегчение? В очередной раз волнение за другого? Боль от осознания упущенного времени? Но ведь Дазай приезжал в родной город несколько раз, чтобы разобраться с какими-то делами, они даже смогли увидеться, пусть эти немногие встречи и были слишком короткими и до непривычного наполненными неловкостью. Они же могли всё наверстать тогда... Хотя почему могли, если Дазай ясно дал понять, что разобрался с происходящим в голове хотя бы частично только сейчас. И ведь неспроста - скорее всего, ближущийся переезд Чуи в тот же город стал причиной этой перемены. А если бы ему так и не предложили новую работу, которая стала бы поводом нахождения в одном месте, Дазай так бы и не написал? Не сказал бы ничего? Как же Чуя хочет поговорить, ему нужно поговорить. За все четыре года он сам ни капельки не отпустил произошедшее, не открылся никому до такой же степени, не нашёл другого столь близкого человека и просто, вероятно, ждал чуда. И Дазай тоже ищет возможность поговорить. Значит, они могут решить то, что тянулось так долго. Значит, они могут быть честными друг с другом, могут и дальше учиться быть рядом. Значит, им может стать лучше.