— блеск на наших губах

Ужин кланов завершился лишь незадолго до одиннадцати, день выдался по-настоящему безумным и выматывающим. В зале стояла такая духота, что даже Бьякуя, человек терпеливый и неизменно сдержанный, то и дело поправлял воротник кимоно и обмахивался веером, лишь бы сбросить с себя эту липкую, тягучую тяжесть. А ещё — люди. Надоедливые, нахальные, они всё подходили и подходили, разглядывая его как заморскую диковинку. Их пристальные взгляды, приторные улыбки и бесконечные расспросы действовали хуже любой духоты. Каждому непременно нужно было выразить почтение, завести светскую беседу, отпустить пару «лестных» замечаний о его клане или внешности. Бьякуя молча стискивал зубы, веер в его руке двигался чуть резче, чем того требовало приличие, единственное позволенное себе проявление усталости и раздражения. К концу вечера даже его легендарная выдержка дала трещину: он поймал себя на мысли, что с трудом сдерживает желание просто встать и уйти, не прощаясь, оставив этот балаган с его назойливыми насекомыми. Один особенно наглый тип целый вечер пялился на него без тени стеснения. В этих глазах не читалось ничего здорового — одна лишь ненасытная жадность и примитивное желание. Бьякуя, конечно, отдавал себе отчёт в своей внешности: холодная, почти фарфоровая красота всегда притягивала взгляды, будь то в Обществе душ или здесь, среди смертных кланов. Но этот... этот Кайто из клана Сайкао смотрел так, будто уже раздевал его взглядом, мысленно прикидывая, какую выгоду можно извлечь из постели с главой дома Кучики. Это было омерзительно. Бьякуя лишь снисходительно, с той ледяной вежливостью, что резала острее любого клинка, окинул назойливого кавалера равнодушным взглядом, и тут же потерял к нему всякий интерес, словно тот был пустым местом. Поблизости, за спиной главы клана, стоял Рендзи Абарай, формально как лейтенант и телохранитель, хотя в данной ситуации было решительно непонятно, кого именно придётся защищать. Реджи, в своём парадном кимоно, которое сидело на нём непривычно, но даже как-то по-своему привлекательно, целый вечер не сводил взгляда с Бьякуи... и с Кайто. Его карие глаза опасно сузились, в них плескалось то же самое жадное пламя, но совершенно иного рода. Взгляд Абарая был жадным до боли родной, требовательным, собственническим, горячим, каким Бьякуя привык и любил его видеть. В этом взгляде читалось: «Он мой. И не смей даже дышать в его сторону, ничтожество». И от этого, от этого молчаливого, почти звериного оскала на лице обычно такого простодушного Ренджи, по спине Бьякуи пробежала приятная дрожь, которую он тщательно скрыл за очередным взмахом веера. Бьякуя сидел в просторной ванной комнате, смывая с тела липкий пот и навязчивый запах чужих духов, тот самый, приторно-цветочный, что почти резал глаза и застревал в горле. Он ненавидел этот запах. Каждый раз, когда кто-то приближался слишком близко на том проклятом ужине, аромат чужой парфюмерии въедался в ткань кимоно, в волосы, в кожу, словно метка территории. Теперь, под струями горячей воды, пар медленно вымывал всё чужеродное, возвращая ему его собственный, чистый запах — вишни, бумаги и лёгкой горчинки, как у старого свитка. Намыливая немного уставшие, затекшие от долгого сидения в неподвижной позе плечи, мужчина прикрыл глаза. Пальцы — длинные, аристократичные, привыкшие держать меч, а не губку, методично растирали мыльную пену по бледной коже. И тут ему почудился стук в дверь. Тихий, почти робкий. Бьякуя мысленно отмахнулся, он всегда чувствовал себя в полной безопасности в стенах своего дома, здесь, среди вековых традиций и безупречной тишины клана Кучики. Поэтому был на 100% уверен: показалось. Наверное, дверь просто скрипнула от перепада температур — старая, капризная деревянная рама вечно жила своей жизнью. Надо будет завтра приказать садовнику осмотреть её, а то скрип раздражает. Не обращая внимания на мнимый раздражитель, Бьякуя провёл рукой по груди. Бледная, почти фарфоровая, плоская, без единой лишней морщинки, только мышцы, сухие и рельефные, как у мечника, который всю жизнь не выпускал клинка из руки. Он спустил ладонь вниз, скользнул по рёбрам, они отчётливо проступали под тонкой кожей, особенно когда он так сидел, немного ссутулившись, расслабив спину после долгого дня. Тело было красивым в своей аскетичной, почти болезненной утончённости, тело воина и аристократа, в котором не было ни грамма лишнего. Он знал это, но никогда не придавал значения. До сегодняшнего вечера. До взгляда Кайто. И до другого взгляда, того, от которого внутри разгорался медленный, тягучий огонь, совсем не похожий на усталость. Он хотел было повернуться, чтобы достать с полки масло для тела, то самое, с лёгким ароматом вишнёвого цвета, которое так приятно успокаивало разгорячённую кожу после долгого дня, но замер, не успев сделать и движения. Широкие, сильные и до боли знакомые ладони легли на его плечи — грубо, почти собственнически, пальцы вжались в ещё влажную после душа кожу, не давая ему даже обернуться. Бьякуя и не пытался сопротивляться. Он не вздрогнул, не напрягся, лишь чуть прикрыл глаза, чувствуя, как тяжёлое горячее дыхание опаляет затылок, а затем лёгкое щекотание чужих алых и длинных волос, касается шеи, спускаясь ниже к лопаткам. — Абарай, — голос главы клана Кучики прозвучал ровно, почти лениво, лишь на самую малость с хрипотцой от выпитого на ужине саке, — я вроде бы ясно выразился однажды, прежде чем войти ко мне, постучись. Слова вышли холодными, но в них не было настоящего льда, скорее, привычная игра, ритуал, который они оба знали наизусть. Руки на плечах не убрались. Напротив, пальцы Ренджи сжались чуть сильнее, почти до боли, а затем один из них медленно, с нарочитой неспешностью, провёл по ключице, собирая оставшиеся капли воды. — Стучался, — голос лейтенанта прозвучал глухо, где-то прямо над ухом, и Бьякуя кожей ощутил, как тот усмехается. — Ты не ответил. Я забеспокоился. — Забеспокоился, — повторил Бьякуя с лёгкой, едва уловимой насмешкой. Он опустил руку, так и не взяв масло, и позволил себе откинуть голову назад, на широкую грудь того, кто стоял за спиной. — Или тебе просто не терпелось проверить, не утащил ли тебя кто-то из гостей? — Тот, с фамилией Сайкао, слишком долго смотрел, — в голосе Ренджи вдруг прорезались низкие, почти рычащие нотки. — Я его запомнил. Бьякуя чуть приоткрыл глаза, и в полумраке ванной, освещённой лишь парой свечей, увидел их отражение в тёмном стекле шкафчика. Абарай стоял за его спиной, нагнувшись так, что их лица почти соприкасались, и в его глазах горело то самое, дикое, собственническое, жадное. То, от чего у Бьякуи внутри всё сжималось в сладкий тугой узел, а разум требовал сохранять достоинство, но тело уже начинало плавиться. — Наглый... — шепнул капитан, когда почувствовал, как губы его лейтенанта коснулись задней части шеи, того самого места, где кожа особенно тонкая, а пульс бьётся ближе всего к поверхности. Голос Бьякуи дрогнул ровно настолько, чтобы это заметил только тот, кто стоял вплотную. Никто другой никогда бы не услышал этой едва уловимой хрипотцы, этого разрешения, спрятанного за внешне холодными словами. — Будешь так долго стоять? Или залезешь ко мне? Вопрос повис в тёплом влажном воздухе, пропитанном паром и ароматом дорогого мыла. Ренджи не заставил себя ждать, лейтенант всегда умел слушать, когда это действительно имело значение. Раздался тихий всплеск воды, и ванна, рассчитанная на одного человека, вдруг стала тесной. Сильные руки обвили талию Бьякуи, притягивая его спиной к широкой груди, к горячей коже, к бешено колотящемуся сердцу, которое так не вязалось с образом невозмутимого лейтенанта. Они редко принимали ванные вместе, слишком рискованно. Слишком много глаз в поместье Кучики, слишком много слухов, которые даже ледяной капитан не мог заморозить навсегда. Чаще всего один из них был на миссии, или на собрании, или просто слишком далеко, долг всегда вставал между ними стеной. Но эти редкие мгновения они ценили почти болезненно. Потому что именно здесь, в этой тесной, наполненной паром комнате, можно было наконец сбросить маски. Здесь Бьякуя позволял себе расслабиться, откинувшись на грудь Ренджи, чувствуя, как чужие руки методично, с какой-то нежной одержимостью перебирают его мокрые чёрные волосы. Здесь Ренджи мог позволить себе даже немного задремать, что было немыслимо в любом другом месте, крепко прижимая к себе самого неприступного капитана Готея 13, и чувствовать, как мерное дыхание Бьякуи смешивается с его собственным. — Ты слишком много думаешь, — пробормотал Абарай, уткнувшись носом в макушку капитана. Его голос был низким, сонным, почти утробным. — Сегодня. Об этом... как его там. О том придурке. — Я вообще о нём не думаю, — соврал Бьякуя, и ложь вышла такой прозрачной, что даже сквозь пар было видно. — Врёшь, — усмехнулся Абарай и крепче сжал руки, как будто боялся, что капитана вот-вот украдут. — Но это ничего. Я сам за него подумаю. Как следует. Завтра. Они просидели в тишине так долго, что вода начала понемногу остывать, а пар рассеиваться, обнажая бледные плечи и влажные пряди чёрных волос, прилипшие к вискам. Тишина была тёплой, почти осязаемой — из тех, что не давят, а, наоборот, обволакивают, позволяя просто быть рядом без лишних слов. Ренджи уже почти задремал, его дыхание стало глубоким и размеренным, руки расслабленно лежали на талии Бьякуи, пальцы бессознательно чертили на коже какие-то невидимые узоры. И именно в этот момент Бьякуя решил поиграть. — Знаешь, — голос капитана прозвучал лениво, с той опасной небрежностью, которая всегда предвещала что-то нехорошее,— а он, вроде бы, неплохой мужчина. Статный. Высокий. И явно умён, такие с пустыми разговорами не лезут, сразу чувствуют, с кем имеют дело. Он говорил это так, будто обсуждал погоду или качество поданного на ужине саке, ровно, спокойно, с лёгким оттенком задумчивости. Рендзиг за спиной напрягся, но промолчал, только пальцы на талии чуть сильнее вжались в кожу. — Редко таких встретишь, знаешь, — продолжил Бьякуя, нарочно растягивая слова, пробуя их на вкус. — Они... очень полезны. В нужных кругах. Правильные связи, правильная родословная... Клан Сайкао, кажется, не из последних. Он не успел договорить. Рендзи резко, почти грубо вжал его в себя, так что спина капитана вжалась в широкую грудь, а вода плеснула через край ванны, громко ударившись о каменный пол. Руки лейтенанта сомкнулись стальным кольцом, не оставляя ни миллиметра свободы. — Замолчи, — голос Абарая прозвучал глухо, низко, с рычащими нотками, которые обычно появлялись перед боем. — Не говори хотя бы здесь про этого урода. Не при мне. Не сейчас. Его губы коснулись уха Бьякуи, горячие, почти обжигающие, с лёгким прикусом мочки, от которого по всему телу капитана пробежала судорога. Бьякуя выдохнул, тихо, прерывисто, пальцы вцепились в край ванны, чтобы не выдать себя окончательно. Но он не унимался. — Абарай, — выдохнул капитан, запрокидывая голову ему на плечо, и в глазах у него плясали те самые чёртовы искры, которые Ренджи видел только в самые опасные моменты, — ты ревнуешь? Прямо сейчас? К человеку, чьё имя я уже забыл? — Я не ревную, — Ренджи говорил прямо в губы, почти касаясь их, не разжимая хватки. — Я предупреждаю. Если он ещё раз посмотрит на тебя так... я сотру этот его взгляд вместе с его жалкой рожей. Понял? Бьякуя медленно, очень медленно, улыбнулся — той редкой, опасной улыбкой, от которой даже у лейтенанта, знавшего его годы, всё переворачивалось внутри. — Понял, — шепнул капитан. — А теперь... докажи. Они не помнили, как добрались до спальни — будто само пространство сжалось, свернулось, пропустив их сквозь коридоры поместья Кучики, которые никогда не казались такими длинными и одновременно такими короткими. Ступени, тени, шелест мокрых кимоно, брошенных где-то по пути, — всё это осталось за гранью сознания. Бьякуя упал на спину на мягкий футон, и дорогой шёлк постельного белья принял его тело, ещё влажное после ванны, прохладное и расслабленное. А сверху уже нависал Абарай. широкий, горячий, нетерпеливый. Его длинные алые волосы рассыпались по обе стороны, падая вниз и закрывая их от остального мира, словно занавес. За этим занавесом не было ни кланов, ни званий, ни «капитанов» и «лейтенантов» — только двое. Руки Ренджи легли на бёдра Бьякуи, пальцы скользнули по выступающим тазовым костям — тем самым, которые так красиво обрисовывались под тонкой бледной кожей, особенно когда капитан лежал расслабленный и беззащитный. Он гладил их с какой-то почти болезненной нежностью, будто пытался запомнить каждый миллиметр, каждую неровность, каждый хрящик под пальцами. Их губы встретились, сначала медленно, почти лениво, как будто они изучали друг друга заново. Губы парня были сладкими и горячими, пахли тем самым саке, которое он пил на ужине, и ещё чем-то неуловимо родным, так пахнет дерево, нагретое солнцем. Он двигался неторопливо, проводя по холодным, чуть приоткрытым губам Бьякуи, пробуя их на вкус, заставляя их теплеть с каждым новым движением. А потом настойчивость сменилась наглостью, язык скользнул внутрь, требуя, подчиняя, заставляя капитана выгнуться навстречу. — Снова играешь в нежности, Абарай, — шепнул Бьякуя в поцелуй, и голос его дрожал ровно настолько, чтобы это заметил только тот, кто держал его лицо в своих ладонях. В ответ, укус. Короткий, чувствительный, почти болезненный, на нижнюю губу, которая тут же припухла и стала тёплой. Кучики прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разгорается привычный, но оттого не менее жгучий огонь. — Ренджи, — выдохнул капитан, исправляясь, и имя прозвучало совсем иначе — мягче, глубже, с тем оттенком доверия, который он не дарил никому больше, — тут я Ренджи, а не Абарай. — Вот так, — голос лейтенанта стал низким, почти мурлыкающим, он снова припал к губам капитана, но на этот раз мягче, почти благодарно. — А то «Абарай» да «Абарай»... будто я всё ещё твой лейтенант. — А ты разве нет? — Бьякуя открыл глаза, и в них плясали опасные искры. — Сейчас нет, — Ренджи усмехнулся в самые губы, провёл языком по месту укуса, залечивая, дразня. — Сейчас я твоё наказание за то, что ты говорил про того ублюдка в ванной. — Какое жестокое наказание, — Бьякуя приподнял бровь, но пальцы его уже скользнули в волосы лейтенанта, сжимая их, притягивая ближе. — Продолжай. Губы Ренджи скользнули ниже, от припухших, искусанных губ капитана к подбородку, затем к острому кадыку, который судорожно дёрнулся под горячим дыханием. А потом — к шее. Длинной, бледной, почти фарфоровой шее, которую обычно скрывал высокий воротник кимоно и которую никто, кроме Абарая, никогда не видел полностью обнажённой. Зубы лейтенанта сомкнулись на нежной коже, не больно, но достаточно ощутимо, чтобы оставить след. Бьякуя выдохнул сквозь стиснутые зубы, пальцы впились в алые пряди, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. Ренджи кусал снова и снова, спускаясь всё ниже, оставляя на шее капитана багровые пятна, метки, которые тот потом будет скрывать под шёлком, которые будут саднить и напоминать о себе при каждом повороте головы. Это была месть. Собственничество. Заявление, написанное на коже: «Он мой». — Ренджи...— голос Бьякуи сорвался на хрип, когда особенно чувствительный укус пришёлся на то место, где шея переходит в плечо. Капитан запрокинул голову, открывая ещё больше пространства, и это было самым откровенным приглашением из всех возможных. Абарай не заставил ждать. Он спустился ниже, сначала к груди, широкой и плоской, с сухими, рельефными мышцами, которые подрагивали от каждого прикосновения. Губы лейтенанта прошлись по ключице, вычерчивая влажную дорожку, язык лизнул впадинку между ними, заставив капитана выгнуться дугой. А затем рот накрыл розовую горошину — твёрдую, набухшую от холода и возбуждения. Бьякуя всхлипнул. Он не издавал громких звуков — никогда, это было ниже его достоинства, но этот сдавленный, рваный выдох, вырвавшийся из самой глубины горла, говорил больше, чем любые крики. Пальцы в волосах Ренджи дёрнулись, сначала сжимая, а затем поглаживая, словно прося не останавливаться. Язык лейтенанта описывал круги вокруг напряжённого соска, зубы осторожно прикусывали, дразнили, заставляли чувствовать каждую секунду этой пытки. А вторая рука, та, что до этого лежала на бедре возлюбленного, скользнула выше, к другому соску, и большим пальцем начала давить на него, растирая, подкручивая, играя в унисон с губами. — Тише, капитан, — прошептал Ренджи, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть в затуманенные глаза главы. Его губы блестели, алые волосы рассыпались по бледной груди, и он выглядел как дикое, прекрасное животное. — Ты же не хочешь, чтобы вся охрана услышала, как их господин... стонет? — Я... не стону, — выдохнул Бьякуя, но тут же сам себе противоречил, когда Ренджи снова взял его сосок в рот, на этот раз с нажимом, почти грубо. — Конечно, нет, — усмехнулся лейтенант прямо в кожу, вибрируя голосом. — Ты просто... дышишь. Очень... выразительно. В наказание за дерзость Бьякуя дёрнул его за волосы, притягивая обратно к губам, чтобы заставить замолчать. Но он уже знал: этот поцелуй будет не наказанием, а наградой. Глава клана закрыл глаза. Губы приоткрылись, влажные, припухшие, ещё хранящие тепло чужих поцелуев, и он чуть закинул голову назад, полностью открываясь, доверяясь. Чёрные пряди разметались по белоснежной наволочке, как трещины на фарфоре, и в тусклом свете ночника, пробивающемся сквозь бумажные двери, он выглядел непривычно уязвимым, без маски, без ледяного спокойствия, без меча под рукой. Только кожа, только дыхание, только этот сдавленный ритм сердца, который он чувствовал губами. Парень медленно спустился ниже. От груди к животу — не торопясь, смакуя каждый миллиметр. Губы прошлись по рёбрам, и Ренджи принялся пересчитывать их языком: один, два, три... Бьякуя выгнулся, когда влажное тепло коснулось особенно чувствительного места под грудной клеткой, и тихо выдохнул что-то неразборчивое. Ребра отчётливо проступали под тонкой кожей, лейтенант любил эту почти болезненную аристократичную худобу, любил чувствовать под губами каждую косточку, каждый переход, будто читал карту тела, которую знал уже наизусть, но каждый раз открывал заново. А затем горячие, широкие ладони Ренджи легли на бока капитана, и резко, но не грубо, перевернули его на живот. Бьякуя даже не успел вдохнуть, как уже лежал лицом в подушке, а тяжёлое тело лейтенанта нависло сверху, прижимая к футону, не давая пошевелиться. Руки Абарая легли на мягкие полушария — туда, где спина переходила в ягодицы, и замерли, поглаживая, сминая, привыкая. Кожа была совсем гладкой, почти скользкой после ванны, и от неё невозможно было оторваться, она манила, требовала касаний, новых и новых, и под пальцами любовника она медленно покрывалась мурашками. Не от холода. От нетерпения. Кучики потянулся к подушкам. Длинная бледная рука скользнула под край наволочки, нащупала то, что лежало там, в тайнике, известном только им двоим. Небольшой стеклянный флакон, прохладный, гладкий, с тёмной жидкостью внутри. Бьякуя вытащил его и, не глядя, протянул назад, через плечо. Ренджи молча взял флакон, их пальцы на секунду соприкоснулись, и в этом коротком касании было больше доверия, чем в любых клятвах. Лейтенант откупорил пробку, и в воздух поднялся знакомый запах — камфора, сандал и что-то сладкое, тягучее, похожее на зимнюю вишню. Он аккуратно нагрел флакон в своих ладонях, перекатывая его между грубых, мозолистых пальцев, привыкших к мечу, но сейчас удивительно нежных. Он ждал, пока масло станет тёплым — не горячим, нет, чтобы не обжечь, а именно ласково-тёплым, как дыхание. Бьякуя тем временем уткнулся лицом в подушку, плечи его чуть дрожали, то ли от напряжения, то ли от предвкушения. И когда Ренджи, наконец, отставил флакон в сторону и капнул масло на кончики пальцев, капитан тихо, едва слышно, выдохнул: — Не заставляй себя ждать. Это было не приказом. Просьбой. И он не умел отказывать своему капитану, особенно когда тот просил так. Палец проник медленно, так медленно, что Бьякуя успел выдохнуть трижды, прежде чем почувствовал полное погружение. При всей своей огненной, почти необузданной страсти, в первую очередь заботился о том, чтобы капитану было хорошо. Чтобы тот был расслаблен. Чтобы тот был готов. Он помнил каждую их ночь, помнил, как Бьякуя — всегда такой собранный и контролирующий себя — превращался в дрожащее, податливое существо под умелыми пальцами. И поэтому лейтенант не торопился. Почувствовав, как Бьякуя толкнулся бёдрами навстречу, нетерпеливо, почти требовательно, Ренджи усмехнулся и начал движение. Медленное, глубокое, ритмичное. Палец скользил внутри, смазанный тёплым маслом, и Бьякуя прикусил губу, когда лейтенант добавил второй. А затем и третий, осторожно, но настойчиво, растягивая, подготавливая, заставляя тело капитана привыкать, раскрываться, принимать. Мокрые, такие жаркие звуки раздавались в тишине спальни, и, казалось, они были слышны даже в коридоре, за тонкими бумажными стенами древнего поместья Кучики. Бьякуя где-то в глубине сознания понимал, что это неприлично, что слуги могут услышать, что завтра придётся смотреть в глаза старейшинам с обычным ледяным спокойствием, делая вид, что ничего не случилось. Но сейчас ему было всё равно. Пальцы Ренджи двигались внутри него — медленно, терпеливо, методично ощупывая каждый миллиметр, ища ту самую точку, ту маленькую сферу нервных окончаний, которая заставляла неприступного Бьякую Кучики дрожать и закатывать глаза. Нашёл. Бьякуя выгнулся дугой, когда пальцы лейтенанта надавили на заветное местечко, и из горла капитана вырвался сдавленный, хриплый стон, тот, который он пытался проглотить, спрятать, уничтожить. Он вцепился в простыни, пальцы побелели, постельное бельё смялось под его хваткой. Бьякуя закусил губу так сильно, что почувствовал привкус крови, лишь бы не издавать больше этих позорных, этих неприличных звуков. Но Абарай наклонился. Горячее дыхание коснулось уха, алые волосы упали на щёку капитана, и голос лейтенанта, низкий, хриплый, полный желания, прошептал прямо в самое чувствительное место: — Не сдерживай себя. Бьякуя замер. Пальцы Ренджи внутри него замерли тоже, в наказание, в ожидании. — Я хочу слышать тебя, — продолжил лейтенант, и в его голосе не было насмешки, только просьба, почти мольба. — Здесь только я. Только мы. Никто не услышит. Никому нет дела. Дай мне услышать тебя. Пожалуйста. «Пожалуйста» от Ренджи Абарая — это было то, от чего у Бьякуи внутри всё переворачивалось. Капитан медленно разжал зубы, выпуская искусанную губу, и выдохнул — шумно, дрожаще, разрешая себе наконец быть уязвимым. — Двигайся, — приказал он, но голос его сорвался на середине слова, и получилось не приказание, а мольба. Ренджи улыбнулся, Бьякуя кожей почувствовал эту улыбку, и пальцы внутри снова пришли в движение, на этот раз быстрее, настойчивее, снова и снова надавливая на ту самую точку. Кучики держался. Честное слово, он держался из последних сил, не скрывал голос, не зажимал рта ладонью, позволял себе эти сорванные выдохи и приглушённые стоны, что разбивались о стены спальни, как волны о скалы. Но этого было мало. Пальцы Ренджи длинные, грубые, умелыес двигались внутри него с той убийственной нежностью, от которой хотелось то ли благодарить, то ли убивать. Слишком медленно. Слишком осторожно. Слишком... нежно. — Ты... — голос Бьякуи сорвался на шипение, когда он почувствовал, как пальцы парня вошли по самые костяшки, растягивая его до предела, но всё ещё не давая того, чего требовало разгорячённое тело. — Ты слишком нежный... Слова выплюнуты сквозь зубы, с той ледяной яростью, которую Бьякуя обычно приберегал для врагов на поле боя. Но сейчас эта ярость была совсем иной, она была пропитана желанием, нетерпением, почти отчаянием. Брюнет дёрнул бёдрами назад, насаживаясь на пальцы глубже, и из горла вырвался низкий, горловой стон. Ренджи замер на секунду. А затем усмехнулся — негромко, опасно, так, что мурашки пробежали по спине Бьякуи. — Нежный? — голос лейтенанта стал ниже на октаву, в нём появились те самые рычащие нотки, от которых у капитана внутри всё сжималось в тугой узел. — Ты называешь меня нежным? Пальцы резко вышли, тот не сдержал разочарованного выдоха,и тут же вернулись, но уже без всякой нежности. Быстро, глубоко, почти грубо, на этот раз без той мучительной медлительности. Лейтенант больше не играл, он брал. Пальцы двигались внутри капитана с настойчивостью завоевателя, каждый раз проходя мимо простаты, дразня, заставляя Бьякую выгибаться и хватать ртом воздух. — Я могу быть грубым, — прорычал Ренджи прямо в ухо, и его свободная рука легла на затылок Бьякуи, прижимая его лицом к подушке. — Я могу быть жёстким. Я могу разорвать тебя на части, если захочешь. Но я не хочу. Потому что ты моё сокровище, Бьякуя. И я не позволю себе сломать тебя. Бьякуя замер. Сердце пропустило удар, и забилось с новой силой. «Моё сокровище». От этих слов, сказанных низким, хриплым голосом, у капитана защипало в глазах. Но он не позволил себе растрогаться — вместо этого он выгнулся, толкнулся навстречу пальцам и прошептал, почти простонал: — Тогда... перестань играть... и возьми меня. По-настоящему. Ренджи выдохнул горячо, сбивчиво, и его пальцы выскользнули наружу, оставляя Бьякую пустым и дрожащим. Капитан услышал, как позади звякнул флакон с маслом, как лейтенант щедро смазал себя, как зашуршала ткань. А затем, горячее, твёрдое, нетерпеливое прикосновение к входу. — Ты уверен? — голос дрогнул. Вместо ответа Бьякуя сам толкнулся назад, принимая его внутрь, медленно, дюйм за дюймом, и закричал, тихо, сдавленно, но искренне. Движения начались сразу. без паузы, без лишней нежности, которой Рендзи уже отмерял сполна. Лёгкая, но приятная боль разлилась внизу живота, и Бьякуя почувствовал, как тело становится тягучим, податливым, будто воск в чужих руках. Он чувствовал себя лужей, растёкшейся, горячей, бесформенной. Если бы кто-то узнал, что неприступный глава клана Кучики, тот самый Бьякуя, чьё имя заставляло трепетать аристократов и врагов, сейчас лежит, сжимая простыни и издавая такие неприличные звуки... Он бы точно не смущался. Потому что это делало с ним только одно существо на свете, Ренджи Абарай, его лейтенант, его огненный, упрямый, невыносимый мужчина. Абарай двигался аккуратно. Спешить пока рано, он чувствовал, как мужчина снизу сжимает его, как узкое горячее тело принимает его неохотно, но так сладко, что голова идёт кругом. Было жарко. Невыносимо жарко, будто кто-то запер их обоих в тесной парилке, и воздух превратился в густой кисель, который не насыщал лёгкие, а только разжигал огонь где-то в груди. Пальцы Ренджи поднялись по позвоночнику главы, медленно, позвонок за позвонком, чувствуя каждый бугорок, каждое напряжение, а затем скользнули обратно к пояснице, очерчивая изгиб спины. А потом, схватили чёрные пряди, разметавшиеся по подушке, и мягко, почти нежно, намотали их на кулак, слегка потянув. Голос Кучики стал громче. Он больше не сдерживался. не мог, не хотел, и его стоны, низкие и рваные, разбивались о стены спальни, смешиваясь с влажными звуками их тел. Губы Бьякуи блестели от слюны, припухшие и алые, и он прикусывал нижнюю, когда особенно глубокий толчок заставлял его выгибаться. А взгляд серых глаз, обычно таких ледяных, непроницаемых, как зимнее небо, стал затуманенным, влажным, желающим продолжения. Требующим, чтобы его упрямый и такой горячий лейтенант не останавливался. Ни за что. Никогда. Со временем движения ускорились. Ренджи перестал думать о нежности, о том, чтобы не сделать больно, теперь он хотел только одного: чувствовать, слышать, видеть, как Бьякуя тает под ним. Руки лейтенанта сжали ягодицы капитана, помогая ему двигаться навстречу, и ритм стал жёстче, глубже, беспощаднее. Шлепки кожи об кожу били по голове, как пощёчины, заставляя красноволосого желать большего. Ещё. Ещё. Он хотел всего Бьякую, без остатка, до хрипа, до потери сознания. А затем Ренджи сделал то, что заставило сердце капитана пропустить удар. Он резко выскользнул, брюнет успел разочарованно выдохнуть, и прежде чем тот успел понять, что происходит, сильные руки перевернули его на спину. В мгновение ока Бьякуя оказался навзничь, глядя в потолок, а над ним нависал Ренджи, весь потный, с алыми волосами, прилипшими ко лбу, с горящими алыми глазами, в которых не было ничего человеческого, только дикое, первобытное желание. Лейтенант закинул длинные, бледные ноги капитана себе на плечи, приподнял его бёдра, и вошёл снова. Глубже. Намного глубже, чем раньше, так, что Бьякуя вскрикнул, громко, отчаянно, вцепившись ногтями в плечи парня. Внутри всё сжалось, перевернулось, взорвалось тысячей искр под закрытыми веками. — Ренджи...!!!— выдохнул капитан, и имя это прозвучало как молитва. — Не... не останавливайся... прошу... И тот не остановился. Он не мог. Не теперь, когда Бьякуя смотрел на него снизу вверх, беззащитный, раскрытый, прекрасный, и просил, впервые в жизни так откровенно просил его. Движения были быстрыми и почти грубыми, Абарай больше не сдерживал себя, не играл в нежности, не спрашивал разрешения. Он брал. Жестко, глубоко, беспощадно, вколачиваясь в податливое тело капитана с ритмом, от которого у самого лейтенанта темнело в глазах. Бьякуя выгибался от каждого удара по той самой нужной точке, почти видя звёзды перед глазами, маленькие, колючие, взрывающиеся где-то под веками. Его дыхание сбилось, превратилось в рваные, хриплые всхлипы, и он попытался прикрыться — хоть как-то спрятать это лицо, которое сейчас, он знал, не имело ничего общего с ледяной маской главы клана Кучики. Но тот не дал. Сильные пальцы сомкнулись на запястьях капитана, прижимая их к футону по обе стороны от головы, и глава клана оказался в плену, не в том унизительном, от которого хотелось брыкаться, а в том сладком, где хотелось остаться навсегда. Лейтенант не позволял закрыть это очаровательное лицо — раскрасневшееся, с затуманенными глазами, припухшими губами и разметавшимися по подушке чёрными прядями. Лицо, от которого Ренджи терял голову каждый раз, словно видел впервые. — Не прячься, — выдохнул лейтенант прямо в губы, и его голос дрожал от напряжения, от желания, от той всепоглощающей нежности, которую он не умел выражать иначе. — Ты прекрасен. Ты всегда прекрасен. Но сейчас... сейчас ты мой самый красивый сон. Руки Кучики, наконец освобождённые, скользнули вверх, и вместо того чтобы снова попытаться закрыться, они легли на шею Ренджи, пальцы запутались в мокрых алых волосах на затылке. Бьякуя притянул лейтенанта к себе, и Ренджи уткнулся носом в его ухо, горячо дыша, покусывая мочку, шепча что-то бессвязное и неприличное, отчего капитан только крепче сжимал его в своих объятиях. Они снова сменили позу, они любил. эту переменчивость, эту непрекращающуюся игру, в которой тела находили всё новые и новые способы касаться друг друга. Бьякуя оказался на коленях своего лейтенанта, спиной к нему, и теперь он сам задавал ритм, медленно, глубоко, чувствуя, как внутри разливается тягучее, почти болезненное удовольствие. Руки Абарая держали его бедра, широкие, тёплые, такие надёжные, но не управляли, только поддерживали, позволяя капитану самому решать, как быстро и как глубоко. Карие глаза Ренджи в этом свете, в этом полумраке, они казались почти чёрными, почти бездонными, смотрели на спину его капитана. На красивый, ровный позвоночник, который сейчас был изрисован его укусами и засосами, багровыми пятнами, что тянулись от шеи до поясницы, как варварская карта его владений. Он провёл пальцами по этому следу, от затылка до копчика, и Бьякуя вздрогнул, выгнулся, и из его горла вырвался низкий, почти печальный стон, от переполнявших его чувств, от этой невыносимой близости, от того, что он позволил себе такую роскошь, как быть любимым. — Ты мой, — прошептал Ренджи, и в этом «мой» было всё, и собственничество, и благоговение, и обещание. — Только мой. Навсегда. Бьякуя не ответил. Он только откинул голову назад, на плечо лейтенанта, закрыл глаза и позволил себе утонуть — в ритме, в тепле, в этом безумии, которое называлось «Ренджи Абарай». Первый раз был очень громким, настолько, что Бьякуя потом мысленно поблагодарил древние стены поместья Кучики за их толщину и слуг за их врождённый такт. Капитан кончил в тот самый момент, когда Ренджи, двигаясь в нём с почти звериной настойчивостью, случайно провёл шершавыми пальцами по его груди, сжав напряжённый сосок. Кучики выгнулся дугой, вскрикнул громко, отчаянно, не в силах сдержать этот первобытный звук, и его тело содрогнулось в долгой, тягучей судороге, рассыпаясь на миллион осколков в руках лейтенанта. Ренджи почувствовал, как капитан сжимается вокруг него, и это стало последней каплей, он полетел следом, почти сразу, уткнувшись лицом в мокрую шею Бьякуи и глухо зарычав, словно раненый зверь. Они лежали так несколько минут, сплетённые, мокрые, тяжело дышащие, и тишина казалась им самой громкой музыкой. Второй раз был у окна. Бьякуя не помнил, как они туда переместились — помнил только, что спина коснулась холодного стекла, и это резкое «ледяное» напоминание о реальности заставило его на секунду открыть глаза. За окном спало поместье Кучики, сад в серебристой дымке, старые сосны, дорожки из белого камня. А здесь, в отражении, он видел себя: растрёпанного, раскрасневшегося, с алыми следами чужих губ на шее. И за своей спиной, Ренджи, прижимающего его к стеклу, входящего снова, медленно, почти лениво, как будто у них впереди была вечность. — Ренджи... — Бьякуя упирался ладонями в холодное стекло, чувствуя, как дрожат пальцы, как запотевает гладкая поверхность от его сбивчивого дыхания. Сзади двигался его пылкий лейтенант, не торопясь, но с каждым толчком всё глубже, всё настойчивее, и ноги капитана подкашивались, если бы не сильные руки, держащие его за бёдра. — Ренджи... боже... Голос Бьякуи сорвался на всхлип, когда лейтенант особенно сильно толкнулся вперёд, прижимая его грудью к стеклу. Бледные соски коснулись холодной поверхности, и капитан застонал, от этого контраста, от ледяного стекла и раскалённого тела за спиной, от того, как хорошо, как полно, как мучительно правильно. — Какой бог? — прошептал Ренджи ему в затылок, и в голосе его плясала усмешка. — Я здесь твой бог, капитан. — Наглый... — выдохнул Бьякуя, но в этом слове не было злости — только обречённая нежность и разрешение на всё. За стеклом проплыла чья-то тень, слуга с фонарём обходил сад. Бьякуя замер, закусив губу до крови, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ренджи тоже замер, и вдруг толкнулся снова, на этот раз резко, почти вызывающе. — Пусть видят, — прошептал лейтенант, и в его голосе была дикая, опасная гордость. — Пусть знают, кому принадлежит глава клана Кучики. Бьякуя хотел ответить что-то едкое, но вместо этого из его груди вырвался очередной стон, громкий, неприличный, разбившийся о стекло и улетевший в ночной сад. И в этот момент ему было всё равно. Третий раз случился уже под утро, когда за окном начало сереть, а тени в комнате смягчились, уступая место молочному рассветному свету. Они даже не успели толком дойти до кровати, сползли на пол прямо у подоконника, на ворох сбитых простыней и разбросанной одежды. Бьякуя сидел на коленях Ренджи, лицом к нему, обхватив ногами его талию, и двигался медленно, почти с закрытыми глазами. Усталость давно превратилась в ту тягучую, приятную тяжесть в каждой клетке тела, когда сил уже нет, но и останавливаться невозможно. Он положил ладони на плечи лейтенанту, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, и позволил себе просто быть, не капитаном, не главой клана, не тем, кто всегда держит спину прямой. Ренджи смотрел на него снизу вверх, алые волосы разметались по плечам, на скулах играли жёлтые отсветы утреннего солнца, а в карих глазах плескалось что-то настолько огромное, что у Бьякуи перехватывало дыхание. Он не торопил, не подгонял — просто держал за бёдра, поглаживал большими пальцами впадины у тазовых косточек и смотрел. Так, будто хотел запомнить каждую чёрточку, каждую тень на лице капитана, каждое дрожание его ресниц. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Ренджи. Негромко, почти буднично, как говорят о погоде или о том, что завтра на завтрак будет рис. Но в этой будничности было столько веса, что Бьякуя замер, даже перестал двигаться. — Знаю, что не имею права. Знаю, что ты — глава клана, что между нами пропасть. Но я люблю тебя, Бьякуя. И буду любить, даже если завтра ты скажешь мне уйти. Сердце капитана пропустило удар. Он хотел сказать что-то колкое, привычно ледяное, спрятаться за маской высокомерия,но не смог. Глаза защипало, и Бьякуя прижался лбом к лбу Ренджи, пряча лицо в его влажных алых прядях. — Глупый, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Какой же ты глупый, Ренджи. Если бы я хотел, чтобы ты ушёл... тебя бы здесь не было уже много лет назад. Ренджи всхлипнул — смешно, по-мальчишески, и притянул капитана к себе так сильно, будто хотел вплавить в собственную грудь. Кучики обхватил его лицо ладонями, провёл пальцами по скулам, по губам, по шраму на переносице, который так любил целовать, и прошептал в самые губы: — Я тоже. И не заставляй меня повторять это прилюдно. — А если заставлю? — Ренджи улыбнулся, и в этой улыбке разбитой, счастливой, почти детской, Бьякуя увидел всё, ради чего стоило жить. — Тогда я убью тебя, — спокойно ответил капитан и поцеловал его — мягко, почти целомудренно, как в тот первый раз, когда никто из них ещё не знал, что это продлится так долго. За окном вставало солнце, розовым светом заливая комнату, в которой двое мужчин сидели на полу, обнявшись, и не думали отпускать друг друга. Где-то в доме уже просыпались слуги, запели первые птицы, зашелестел под утренним ветром сад, но для них время остановилось. И было оно бесконечным.