Глупые щенки

Январь в этом году выдался особенно беспощадным. Колючий ветер завывал в вентиляционных шахтах университета, а серый лед на тротуарах казался вечным. После того злополучного медосмотра атмосфера вокруг педагогического факультета изменилась. Сплетни, еще вчера ядовитые и громкие, превратились в неловкое, тягучее молчание. Люди отводили глаза, когда младший проходил мимо. Никто не хотел быть тем, кто «добил». Ли Феликс существовал в своем вакууме. Он механически записывал лекции, вовремя сдавал работы и уходил из здания сразу после последней пары. Его движения стали скупыми, экономными, словно внутри него остался очень ограниченный запас батарейки, которую нельзя было тратить на лишние жесты или эмоции. В один из таких серых четвергов, когда метель за окном окончательно стерла горизонт, юноша сидел в самом дальнем углу университетской библиотеки. Перед ним лежал учебник по возрастной психологии, но взгляд застыл на одной строчке уже минут двадцать. — Знаешь, если долго смотреть в одну точку, точка начинает смотреть в тебя, — раздался рядом мягкий, низкий голос с едва уловимым акцентом. Блондин вздрогнул. Рефлекс защиты сработал мгновенно: он дернул рукав худи вниз, хотя тот и так закрывал запястья до самых пальцев. Подняв голову, он увидел парня старше себя. У того были вьющиеся волосы, добрая улыбка и взгляд, в котором не было ни жалости, ни любопытства — только спокойное понимание. — Я Кристофер, — незнакомец протянул руку, но, заметив, как Ликс сжался, плавно опустил её на стол. — Но друзья зовут меня Бан Чан. Я с четвертого курса, тоже педфак. Видел тебя на общих лекциях. Ли промолчал, надеясь, что старший просто уйдет. Но Чан не уходил. Он сел напротив, выложив из рюкзака термос и две бумажные салфетки. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно либо очень много сна, либо очень горячий чай, — продолжил Крис, откручивая крышку термоса. Запах корицы и яблок мгновенно заполнил пространство между ними. — Сон я организовать не могу, а вот чаем поделюсь. — Почему ты заговорил со мной? — голос Феликса прозвучал хрипло, отвыкший от длинных фраз. — Ты ведь слышал... всё, что обо мне говорят. И видел, что произошло в медпункте. Австралиец замер, внимательно глядя на собеседника. Он не стал врать. — Видел. И слышал. Но я привык доверять своим глазам, а не чужим ртам. Твои глаза говорят мне, что ты чертовски устал бороться с этим в одиночку. В этот момент в библиотеку зашла группа студентов с юрфака. Во главе, как обычно, шел Хван. Он смеялся над чьей-то шуткой, но, едва заметив Ликса в углу, его смех оборвался. Брюнет замедлил шаг, его взгляд метнулся к незнакомому парню, сидящему рядом с его «бывшим другом». Ревность? Вина? В глазах высокого парня смешался целый коктейль эмоций, который он не успел спрятать. Феликс почувствовал, как по телу прошла дрожь. Он инстинктивно вжал голову в плечи. Бан Чан проследил за его взглядом. Он мгновенно считал ситуацию: от затравленного вида младшего до застывшего в дверях Хенджина. Старший не спеша поднялся, расправив плечи. Он был не выше Хвана, но от него исходила такая мощная, приземленная уверенность, что это ощущалось физически. — Пей чай, Ликс, — негромко, но твердо сказал Чан, намеренно используя сокращенное имя. — Он остынет. Крис обернулся к дверям и встретился взглядом с юристом. Секундная дуэль взглядов закончилась тем, что брюнет первым отвел глаза и поспешно прошел вглубь зала. —————————— Так началось восстановление. Бан Чан стал для Феликса тем якорем, которого у него никогда не было. Он не задавал лишних вопросов о шрамах. Он просто был рядом. — Сегодня идем в кофейню за углом, — объявлял старший после пар. — У меня много заданий... — пытался сопротивляться Ли. — Сделаем их вместе. Я помогу с теорией, а ты купишь мне черничный маффин. Постепенно веснушчатый парень начал оттаивать. Это не была мгновенная трансформация — скорее долгий, болезненный процесс прорастания травы сквозь бетон. Он начал понемногу улыбаться. Сначала это были лишь уголки губ, судорожные и робкие, словно он боялся, что за проявление радости его снова ударят. Хенджин наблюдал за этим со стороны, и это зрелище терзало его сильнее, чем любая открытая ненависть. Он видел, как Кристофер накидывает свою куртку на плечи Ликса, когда тот замерзает. Видел, как они смеются над чем-то в телефоне. Внутри Хвана клокотала ярость. Ему хотелось подойти, оттолкнуть этого «спасателя» и закричать, что это его место. Что это он должен быть рядом. Но каждый раз, когда он собирался сделать шаг, перед глазами всплывали две вертикальные багровые линии на тонком запястье. Он понимал: он потерял право даже на извинение. Один раз, в конце февраля, они столкнулись в узком коридоре один на один. Ликс шел навстречу, погруженный в свои мысли. Увидев старшего, он замер, и его лицо мгновенно стало той самой непроницаемой маской. — Феликс... — выдохнул Хенджин, его голос сорвался. Он сделал шаг вперед, протягивая руку. — Пожалуйста, я... В этот момент из-за поворота появился Бан Чан. Он не стал кричать или лезть в драку. Он просто положил руку на плечо младшего, мягко, но собственнически притягивая его к себе. — У тебя какие-то вопросы по учебе, Хван? — голос Криса был холодным как лед. — Если нет, то нам пора. У нас планы. Ликс даже не посмотрел на бывшего друга. Он просто позволил Чану увести себя, оставив брюнета стоять в пустом коридоре, задыхаясь от собственной ненужности. —————————— К весне младший начал меняться. Он перестал носить только черное и серое. В его гардеробе появились светлые худи, а в голосе — прежняя мягкая глубина. Он нашел новых друзей через Чана, которые принимали его таким, какой он есть, не оглядываясь на старые сплетни. Шрамы все еще были там. Два тонких напоминания о самой темной ночи в его жизни. Но теперь они были просто частью его истории, а не финальной точкой. Под конец второго курса все уже почти забыли о слухах. Феликс шел по кампусу, подставив лицо первому весеннему солнцу. Он больше не был «прилипалой» или «пустым местом». Он был человеком, который выжил. А Хенджин... Хенджин всё так же смотрел на него издалека. Он видел эту редкую, еще хрупкую улыбку и понимал, что эта улыбка — самая дорогая вещь, которую он когда-либо разрушал. И самое страшное было в том, что теперь эта радость принадлежала не ему.