Два берега одной реки

      Тихое вязание плавно перетекло в звуки флейты, которые то и дело прерывались на громкий смех. Яньли делилась своими знаниями и показывала книги о методах рукоделия, помогала Усяню вернее подбирать ноты на Чэньцин и просто поддерживала его игривое настроение.       Час собаки подобрался быстро. Дождь уже несколько часов лил без остановок вгоняя Пристань Лотоса в ночной туман и сырость. Холод, в миг накрывший собирающего уходить Вэй Ина, пробрался под одежды и заставил сильнее укутаться в отданный сестрой плащ.       — Что-то я совсем задержался у тебя, шицзе. Дядя Цзян наверняка заждался. Как ты думаешь, что натворил А-Чэн в Гусу?       Отчего то думалось, что именно в этом дело. Раз уж очередное письмо оказалось в руках главы ордена – дело было серьезное… Но от того не менее забавнее смотрелось: вот если его действительно отправят домой – он долго будет припоминать Цзян Чэну его же слова про то, что только «такой бездарь как Вэй Усянь» может натворить дел!       — Я всегда тебе рада, А-Сянь! Завтра обязательно приходи, я кое-что довяжу для тебя. — Девушка аккуратно поправила темно-фиолетовый капюшон на голове юноши, прикрывая его лицо сильнее и оказываясь на пару секунд в крепких объятиях. — Отец наверняка еще занят делами ордена. Но ты все равно поспеши.       — Хорошо, шицзе. Доброй ночи!       Напоследок подмигнув бете, парень выскочил прямо под ливень и поспешил в отдельный рабочий кабинет дяди Цзяна… Но там никого не оказалось. Неужели, тот так устал с пути, что решил лечь пораньше? Или, возможно, просто не стал больше ждать несносного старшего ученика? Как бы дела не обстояли, Усянь бы не смог заснуть, пока не узнал что случилось с А-Чэном. Именно поэтому, придержав почти что полностью слетевший от порыва ветра капюшон, пошлепал обратно в сторону покоев семьи Цзян. По старой традиции старшие супруги жили в разных покоях. И нарваться на недовольное лицо госпожи Юй Усянь уж точно не мог – это несказанно радовало. А еще… Почему то пугало. Он, омега, стучится в такой поздний час в покои главы ордена совсем один… Это могло бы быть неправильно истолковано любой прислугой, если бы не было такого ужасного проливного ливня: никто не желал высовываться из помещений.       Вэй Усяню не пришлось стучать дважды. Ему открыли дверь почти что сразу и пропустили в большие покои, закрывая двери на замок. Здесь пахло землистым, древесно-дымным ароматом с оттенками темного шоколада… До бабочек в животе приятным, домашним и родным. Так же, как однажды запахло в подвороте Илина – защитой.       — Дядя Цзян, извините, что так поздно… Я задержался у Яньли. Это моя вина. — Одним движением руки скинув капюшон, юноша уважительно поклонился, явно прося прощения сразу и за то, что посмел нарушить покой главы клана. Ведь тот… Был в ночном легком комплекте. И видеть обычно собранного, во всех смыслах этого слова, мужчину в свободной фиолетовой накидке и светло-сером комплекте для сна было необычно.       — Оставь, Вэй Ин. Я ждал тебя…       Бархатный, уставший голос альфы обволакивает продрогшего омегу лучше любого сухого одеяла. Но он все равно оказывается освобожден от промокшего насквозь женского плаща, когда глава ордена помогает ему в этом и на секунду между ними устанавливается молчаливая связь: Вэй Усянь, аккуратно убирая прилипшие к мокрому лицу пряди волос, замирает, ловя на себе уже более чем понятный взгляд альфы… Но на этот раз не смущается и не пытается от него сбежать, только неловко улыбается в ответ и… Громко чихает, успевая отвернуться чуть в сторону.       — Ты, верно, замерз совсем. Садись, я заварю тебе чай. — мужчина не торопясь разворачивается, явно желая помочь омеге. И пока его руки уверенно занимались привычным делом, глаза то и дело возвращались к тому, кто неловко прошелся до чайного столика у камина. Но не успел Усянь выполнить первую просьбу, как ему поступает вторая. — Ты весь промок. Я дам тебе одежду, переоденься за ширмой.       И, пожалуй, это можно было бы считать чем то невозможно запретным… Если бы за Усянем не тянулись мокрые следы и разводы от мокрых одеяний. Но омега все равно чувствует себя неловко, когда приходится раздеться в чужих покоях… И хотя за ним не подглядывали, а делать что-то такое теперь, когда он пробудился и чувствовал к своему дяде странную привязанность, было стыдно. Но юноша покорно и без лишнего «все в порядке» укутался в сухую одежду…       Она была ему большой. И, что было более всего страннее, глава ордена закинул на ширму с другой стороны только самое нижнее одеяние, в котором мог перед другим человеком ходить лишь тот, с кем были особенно близкие отношения. Дорогой шелк приятно и по-домашнему холодил кожу. Большие рукава ненароком прикрывали его кисти.. А подол и вовсе чуть тянулся следом. Благо, подвязывающая лента оказалась достаточно длинной, чтобы юноша смог завязать халат на талии и прикрыть короткие штаны, служившие бельем.       На столике уже стоял чайничек, из горлышка тонкой струйкой шел пар… Усянь аккуратно присел на свободное место напротив дяди Цзяна, ожидающе поглядывая то на него, то на письмо на столе… Что же случилось со Цзян Чэном?       — Вэй Ин, я позвал тебя, чтобы обсудить это письмо. — Бумагу со стола поднимает тот, кому она не принадлежала изначально… Получателем значился Вэй Усянь, как и все прошлые разы… Но до этого дня – письма друзей не содержали ничего значимого. Сегодня же случилось то, чего так боялся Вэй Ин. И то, что заставило отца написавшего напрячься и понять, как же далеко все зашло.— Цзян Чэн написал тебе… Я вскрыл его, и прошу у тебя прощения за это.       Альфа не стал говорить, что и до этого искусно занимался чтением чужой переписки… Потому, чтобы не акцентировать внимание юноши на этом неблаговидном деле для главы ордена, передал письмо во все еще холодные ладони омеги.       Вэй Ин непонимающе принял бумагу, переводя все свое внимание на вскрытый сургуч… Его сердце нервно застучало, будто уже что-то предчувствуя… И даже грустный взор старшего Усянь пропустил без внимания… Его волновало лишь одно: что же случилось?! Он желал знать ответ незамедлительно! И уже потом разбираться и со вскрытым письмом, и тем, к чему же приведет вот-вот изученная информация.       Бумага была смята: то ли еще автором письма, то ли тем, кто первый прочел… То ли оба в этом виновны. Но серые глаза моментально цепляются за первые строчки, унося омегу в пучину отчаяния и… страха. «Вэй Усянь. Дошло.       Не от тебя, разумеется. Через третьи руки, будто речь о каком-то чужом клане. Полтора месяца… Полтора месяца ты знал, что ты… что проявился. И молчал.       Я не в шоке. Слышишь? Не удивлён. Потому что ты всегда был таким – тащил на себе чужую ношу, притворялся, что у тебя все легко, а сам гнил заживо. Только раньше ты скрывал, что тебе больно. А теперь скрываешь, кем стал.       Омега.       Я должен был узнать это от тебя. Лично. А не от случайного разговора с ланьским старейшиной, который спросил меня, как поживает «тот самый омега из Пристани».       Знаешь, что я сделал? Сломал кисть. Не свою — учебный меч. Хорошо, что это был не чей-то нос.       Почему ты не сказал? Боялся, что я буду смотреть на тебя иначе? Или боялся, что я посмотрю на тебя так, как ты всегда хотел?       А, не отвечай. Я и сам знаю. Ты решил, что это «неважно», что ты справишься, что я занят этими дурацкими правилами Гусу. Но я не настолько чёрствый, чтобы плевать на то, кто ты есть.       Я зол. Очень зол. Но не на то, что ты омега. А на то, что ты снова решил за меня – что мне можно знать, а что нельзя. Я не отец. Я не буду тебя жалеть или оберегать как хрупкую вещь. Ты всегда был тем, кто лезет в драку первым. И если теперь твоя драка – с собственным телом, я хочу быть рядом.       Потому что… (тут строка зачёркнута, но можно разобрать) …потому что в душе я, наверное, всегда этого хотел. Не того, чтобы ты страдал. А того, чтобы ты перестал притворяться. Чтобы ты был тем, кто ты есть. И чтобы этот «кто-то» был рядом со мной. Не как брат. Не как тень. А как…       Чёрт. Я не умею писать такие вещи. Короче!       Приеду, как только закончится этот семестр зубрёжки. Жди. И не смей ничего скрывать, когда я вернусь. А то я сам тебя привяжу к кровати и вытрясу всю правду. И неважно, альфа ты, омега или летучая мышь.       Ты мой. Был. Есть. Будешь.       Не вздумай сдохнуть до моего возвращения. Цзян Чэн. P.S. Я скучаю. Не говори никому. Особенно отцу. И себе тоже не говори. Просто знай.»       Это случилось. Цзян Чэн не просто прознал… А был повергнут в эту истину резко. От чужого человека. И теперь Усянь не сможет никак сгладить углы… Не сможет посмеяться в письме над шуткой судьбы, прикрыть неприглядную правду… И не сможет смотреть в глаза брату, когда он ступит на этот берег.       Письмо оказывается смято в который раз. Руки так и замирают на коленях, голова опускается вслед за плечами… Он не мог поверить, что Цзян Чэн считал, считает и будет считать его своим. Не братом. Не товарищем по оружию. И даже не просто омегой. А тем, кого хочет видеть рядом… Как… Как..? О боги, Вэй Ин не может даже подумать о таком! Неужели Цзян Чэн все это время притворялся, что ничего не замечает? Не замечает его чувств к себе..? Нет, конечно, он ведь не слепой! Он тоже… Тоже чувствует к Усяню что то такое? Или же, нечто гораздо более сильное? Ведь то, что было написано на этой бумаге можно охарактеризовать как «признание». Признание в чувствах.. Признание только для Вэй Усяня.       Смущение заливает лицо омеги, заставляя потеряться в собственных руках и совсем забыть о том, кто так внимательно следил за его реакцией. И, кажется, был сам потерян не меньше. Цзян Фэнмянь был зол на себя – за то, что не предусмотрел такого поворота. За то, что отправил сына в Гусу, где тот, вдали от дома, на расстоянии, вдруг осознал свои чувства. За то, что сам, будучи альфой и отцом, не увидел раньше, как Чэн смотрит на Вэя.       Он не может ненавидеть собственного сына. Ведь в этом письме… В его тоне было что-то знакомое. Такое, что когда то давно поселилось в сердце Фэнмяня по отношению к отцу Усяня. А теперь… Он был взрослым, мудрым и являл собой главу одного из великих кланов. И прекрасно осознавал, что и Вэй Усяня не сможет отпустить. Он выбрал его, захотел и проявил свое желание первее. Да и молодой омега не оказал сопротивления, очевидно, в его сердце тоже зарождалось нечто прекрасное. Как бы влюблен он ни был – никогда не стал бы держать Вэй Ина возле себя силой. Готов ли он отступить, если вдруг омега ответит взаимностью его сыну? Сможет ли принять, что Усянь возжелает молодого, горячего умом и телом парня, похожего на него самого? Сможет. Наверняка отпустит и не будет мешать их отношениям. Но навсегда останется тем островком, на который Вэй Усянь сможет вернуться… Конечно, как в альфе, в нем проснулось собственничество еще при первом прочтении этого грубого признания. Но не жестокое – скорее усталое. Он ведь уже один раз уступил дорогу другому, а точнее другой... И больше не хочет терять половину жизни, чтобы понять, как плоха это идея.       — Вэй Ин, скажи мне, что ты думаешь?       Нет смысла больше молчать и ждать. Цзян Фэнмянь достаточно показал, чего хочет от омеги… И на что готов пойти и чем поступиться ради его защиты. Он хочет видеть Вэй Усяня не наложником… А хозяином Пристани Лотоса.       — Дядя Цзян…       Тяжелый, но тихий вздох слышится вместо ответа, когда Усянь пытается подобрать слова… Те не идут. А любит ли Усянь Цзян Чэна? И любил ли когда-нибудь? Да, он ему нравился… И нравится сейчас. Но и сравнивать чувства к Цзян Чэну и то, что он питает к главе ордена – глупо.       — Я не стану препятствовать ни одному твоему решению, Вэй Ин. Но прошу тебя дать ответ сейчас. — Альфа поднимается с места, явно не желая напрягать омегу своим взглядом… И, тем более, заставлять чувствовать стыд за вполне нормальные вещи. Но выбор… Он желал услышать ответ сейчас. Как бы Цзян Фэнмянь ни привык ждать, а терпение – штука не вечная. — Подумай. Хорошо подумай и прими решение.       И пока мужчина отвернулся к темному окну, по которому моросил уже уставший дождь, Вэй Ин… Вэй Ин вдруг осознал, что все это время играл с чужими чувствами. Одно дело – прятать свои, другое – закрывать глаза на чужие. Нет, «чужими» их назвать уже не поворачивался язык. Это были их общие чувства, хотя для младшего эти молнии и были впервые.       — Дядя… Фэнмянь. — Омега поднимается лишь спустя долгие минуты, успевая себя поправить. Он явно старался держаться спокойно и уверенно. Хотя тело отказывалось подчиняться, выдавая волнение и нервозность через красную кожу, быстрое дыхание и сильно сжатые меж собой руки. Обычно подвижный, ярко жестикулирующий, он делал короткие шаги и… Пол холодил голые ступни так, словно он шел по чувствам Цзян Чэна и был готов вот-вот через них переступить раз и навсегда. Возможно, все дело в том, что… Молодого господина Цзяна не было рядом? И именно поэтому Усянь проникся к его отцу столь сильно..?       — Ты просишь ответа сейчас… — Голос его чуть севший, без привычный усмешки. — Сейчас, когда я даже не знаю, кто я. Вчера я был альфой-приемышем, сегодня – проявившимся омегой. Завтра - кем? Ты хочешь, чтобы я решил, чей я, когда я сам себя ещё не нашёл?       Холодная рука стирает с лица невидимую усталость и Усянь снова вздыхает:       — Но ты не отпустишь без ответа, да? — он наконец поднимает глаза на того, кто обернулся. — Я не выбираю Цзян Чэна. Не потому, что разлюбил. Я любил его так долго, что эта боль стала частью меня. Но он… Он никогда не был готов. Он боялся. И сейчас, даже если он вернётся из Гусу и скажет, что хочет меня… Я ни за что не поверю, что это надолго. — Болезненная усмешка растягивает его губы. Все на секунду. — Он снова испугается. Снова оттолкнёт. А я устал быть тем, кого отталкивают…. Я устал ждать и надеяться.       На секунду они оказываются в тишине. Но она вовсе не гложет чувства, а дает подобрать слова… Тому, кто вдруг понял, что устал молчать. Вэй Ин желал выговорить все, что накопилось, чтобы потом… Жить?       — Я хочу выбрать тебя. И я выберу, Фэнмянь… Не потому что ты был моим первым. И не потому что ты тот, кому я благодарен за спасение. — Ком в горле снова заставляет омегу замолчать. На этот раз – чуть дольше… Но лишь потому, что теперь фиолетовые глаза напротив загорелись огнем. Не похоти и обладания, а любви. Той любви и благодарности, которая бывает лишь у умирающего от жажды, когда ему протягивают огромную кружку воды и говорят, что теперь не придется терпеть и ждать. — С тобой я чувствую себя спокойно. Где ты – там мой дом… И только сейчас я… Я это понял. Куда бы ты меня ни забрал тогда – с тобой я готовый быть везде.       Было необычно обращаться к приемному отцу так. Но иначе уже было невозможно… Они сменили роли. И Цзян Фэнмянь признательно улыбается, ласково касаясь лица… Лица своего омеги. И наклоняясь, целует. Мягко, ловя податливые пересохшие губы, сминая те в ликующем танце… И обнимая, прижимает к себе. Пока Цзян Чэн теряет – Цзян Фэнмянь получает вдвойне.       Горький древесный аромат становится влекущим, уносящим потерявшийся лотос к одному из берегов реки. И указывая теперь лишь один путь: вечность.       Тихий стон нарушает тишину, когда руки альфы, расправляясь без лишних заминок с поясом, сбрасывают его вниз, оглаживают желанное все эти ночи тело… Раз уж душа выбрала оазис спокойствия, Цзян Фэнмянь обязан пригласить туда же и ее физическую оболочку.       — Вэй Ин…       Омега уже давно стоял на подрагивающих носочках и главе ордена оказывается гораздо удобнее коснуться его уха. Опалить дыханием и довести до мурашек… А затем утопить в смущении и стыде.       — Никогда больше не одевай ничего под халат в этих покоях.       Он смеется, ласково, но явно предупреждающе. Ровно в тот момент, когда ненужное белье оказывается спущено с боков. А напряженная молодая плоть ожидающе приподнялась вверх, за что и получила касание… Оно вырывает новый стон из покрасневших, чуть слюнявых от страсти губ… Но поглаживание, до того уж слишком трепетное, перерастает в уверенное прямо на упругих ягодицах.       Юноша напрягается, но быстро сводит это чувство на нет, податливо закидывая руки за шею альфы… И ловя очередной ворох поцелуев лицом, заливается смехом. Таким, от которого сердце Фэнмяня всегда заходилось словно лихорадочное.       — То есть теперь… Я живу здесь?       Знакомая лисичка пробегает между словами, виляя своим цветастым хвостиком… И возбуждая этим внимание ненасытного охотника. Юноша оказывается поднят на руки так же быстро, как и уложен на большую холодную постель… Которую теперь будет греть каждую ночь.       — Живешь, если пожелаешь.       — Я желаю!       Его голос громкий, заливистый от смеха и счастливый. Несмотря ни на что – решение уже принято…. А остальное значения не имеет. Даже если… Если Цзян Чэн вдруг перестанет боятся правды и ответственности.       — Завтра же слуги перенесут твои вещи, Вэй Ин…       Небольшая передышка заканчивается чувственным поцелуем, пока глава ордена наспех расстается со своей одеждой… И оказывается меж знакомых ног. На этот раз Усянь не горит от течки. Он горит от желания и любви… Хочет быть единственным для него. И Фэнмянь ни за что не предаст это требование.       — Мы не будем ничего делать если ты… — Как бы его плоть не горела, как бы не чесались клыки… Брать омегу силой не входило в планы. И пока он не скажет прямо, что готов и хочет… Он ни за что не тронет его. На этот раз – сдержится.       — Фэнмянь..! — Омега рычит, явно уже заведенный действиями альфы и хватая того за плечо, тянет ближе к постели. Одному было холодно лежать… Но ведь это ненадолго, верно? — Я смутно помню течку… И хочу сегодня все ощутить… Как следует.       Конечно ему смешно! Хотя в глубине души все еще сидит обида – в его первую течку все так спонтанно произошло... Но Вэй Ин никогда не был тем, кто может долго такое в себе держать. Тем более, что повлиявшая причина на решение взять его в тот вечер – ясна как день.       Фэнмянь поддается этому порыву, моля своими ласками забыть роковую несдержанность. Поцелуи градом осыпались на дрожащее тело… На этот раз не боясь оставить следов. Плечи, шея, грудь, соски… И пока он расслабляет, отвлекает… Пальцы уже в Усяне, терпеливо подготавливают стонущего к скорому началу…       — Вэй Ин… Мой А-Ин…       Феромоны уже давно смешались, пригвождая влюбленных друг к другу. И когда ноги омеги оказываются раздвинуты еще сильнее, они снова целуются. Жарко. Горячо.       Точно так же оказывается в Вэй Усяне. Узкий, еще не привыкший ни к чему подобному, сладкий. Безумно сладкий. Такой – что точно мог образоваться сахарный диабет, не будь Фэнмянь умелым заклинателем.       Он снова толкается, на этот раз сильнее, входя наполовину и ловя ртом болезненный стон удовольствия. Омега под ним выгибается, но сбежать уж точно не пытается. И глава ордена двигает бедрами до конца, растягивая омегу так, что Вэй Ин царапает его спину, теряясь в ощущениях… И руках альфы. Он гладил его, сжимал, изучал… Любил. Каждый сантимер уже мокрого тела. И желал. Безумно. Настолько же сильно, насколько и показывал внизу… Шлепки почти что сразу переросли из медлительных в более жесткие, вырывая при каждом входе громкий стон. На этот раз – чистого удовольствия. И это лучший звук для ушей альфы из всех возможных. Вэй Усянь полностью принадлежал ему: от кончиков запутанных волос до пальцев на ногах.       В какой то момент Цзян Фэнмянь резко выходит, явно желая оттянуть момент своего окончания… Хотя Вэй Ин уже кончил куда то между ними, но даже несмотря на это – требовал продолжения. И альфа дает ему такую возможность: переворачивает их двоих. На этот раз уже от омеги зависит и скорость, и угол, и общее удовольствие.       Цзян Фэнмянь по-доброму, но все таки с некоторой насмешкой, помогает ему привстать и снова упасть на него. Взлохмаченный, разгоряченный, мокрый и стонущий его имя – таким Вэй Ин был на нем. Двигался, не тратя время на привыкание к новой позе. Вверх-вниз… Вверх-вниз… То набирая скорость, то открывая альфе лучший обзор на место их слияния и насаживаясь до конца… Омега был полон жизненных сил. Ровно до того момента, пока глава ордена не наклоняет его к себе, унося в царство поцелуев разум… А тело оставляя на растерзание пульсирующей плоти. Вэй Ин кончает во второй раз вместе с ним. Сжимает его так, что вытащить до узла Фэнмянь не успевает… Да и не видит смысла: до течки еще есть время. И насладиться остывающими ласками омеги удалось сполна…       — Не желаю оставаться без тебя, А-Ин. — тихо и искренне – так звучит его правда. Так звучит то, что хотелось кричать… Но было достаточно и того, что Вэй Усянь дарит поцелуй. Нестерпимый, горящий огнем юношеской любви… И хватаясь за сильные расслабленные плечи, верит каждому слову. Больше не нужно было искать гулей под водой – каждое слово говорило само за себя. И за это Усянь любил благовидного Цзян Фэнмяня – каждая фраза это правда. Такая, какая есть. И при этом всегда хорошая. По-крайней мере теперь, когда остаться дома – стало действительно наилучшим решением. Может быть, тот день, когда его не пустили в Гусу – и стал судьбоносным?Чтобы с ним стало там, в незнакомом ордене? Стал бы он омегой Цзян Чэна.. Или, может быть, полюбил бы другого?

***

      Все будто также, как в то утро: приятная нега внизу, легкое жжение искусанных губ, холод окружавшего шелка и одиночество. От последнего сон окончательно сходит, но Вэй Ин, не предавая себя, только переваливается на спину, сладко потягиваясь… И наконец замечая, что все шторы в покоях было задернуты – лишь бы юноша выспался. Он действительно был не у себя. Все произошедшее – далеко не ложь. А пленительная правда. Он и Цзян Фэнмянь. Он и глава ордена. Он – единственный Фэнмяня. Фэнмянь – его альфа. Даже несмотря на то, что метки на пахучей железе снова не оказалось, будто Фэнмянь ждал определенного момента. Хотя чего? Вэй Ин дал свое согласие, буквально отдался ему снова и… Возжелал сейчас же его увидеть.       Юноша снова переворачивается на живот, наконец приподнимаясь на локти и, сладко зевая, уже более тщательно осматривает сумрачные покои. Было тихо. Хотя с улицы время от времени пробивалось пение птиц. Ему не хотелось вставать… Особенно сегодня. Теперь, когда больше не нужно было бороться со своим телом и чувствами. Когда часть забот он сложил на своего альфу. Он мог совсем ничего не делать, как раньше! Хотя и то, что делали они со Цзян Чэном – теперь точно нельзя… Или Фэнмянь закроет глаза на все его проделки?       Ему не дают понежиться в кровати и двух палочек благовоний – двери раскрываются тихо, пропуская внутрь своего хозяина… И когда мужчина замечает, что новый обитатель проснулся – более не пытается ступать тише обычного.       — Вэй Ин, доброе утро. Как твое здоровье?       — Фэнмянь! Мм, хорошо. Теперь все правда хорошо. — Вэй Усянь снова потягивается, но не пытается встать. Лишь берет за руку мужчину, присевшего на край кроват, и улыбается еще сонной улыбкой. В нос с новой силой ударил уже совсем родной феромон, окончательно вводя омегу в состояние нежного покоя. — Я хочу позавтракать…       Ощущение уюта приводит с собой жгучее желание съесть целого кабана! И Вэй Ину не приходится выражать свое желание во второй раз – Цзян Фэнмянь нарушает громкое урчание его живота своим обыкновенно мягким, но достаточно громким голосом:       — Ли Ян!       — Да, глава ордена?        В миг двери открываются снова. На пороге оказывается верный слуга Цзян Фэнмяня, склоненный в глубоком поклоне. Что ж, теперь Вэй Ин знает, что их почти что постоянно подслушивают…       — Немедленно распорядись о завтраке. Пусть приносят сюда.       — Как скажете, глава ордена.       Мужчина пуще прежнего сгибается, пока делает пару шагов за дверь и быстро, но очень уж тихо ту прикрывая.       Неужели теперь он действительно живет здесь? С главой клана? И… О боги, как быть с мадам Юй и Яньли?! Особенно с хозяйкой Пристани Лотоса?! Теперь его точно захлестают Цзыдянем до смерти…!       — Вэй Ин, в чем дело?       Альфа замечает поникшее лицо юноши сразу. И следом напрягается тоже, снова беря распластавшегося омегу за руку, слабо ту сжимает.       — Фэнмянь… Твоя жена, она..?       Так вот в чем дело. Глава ордена аккуратно хлопает по ладошке и окончательно поднимается с постели, все еще поглядывая на того, кто явно испугался… Хотя и пытался этого не показывать.       — Не знает, Вэй Ин. Но тебе не стоит об этом думать. Я улажу все вопросы как можно скорее.       Он говорил чистую правду: Цзян Фэнмянь намерен покопаться в донесениях шпионов клана внимательнее… Раньше он всегда откладывал в сторону записки про секреты жены, а теперь скрываться от них смысла не было. Госпожа Юй – не так уж чиста, как ей хотелось казаться.       А теперь и у него самого появился очень яркий и веселый секрет. Который совсем скоро, благодаря слугам, окажется узнан всеми в ордене… И миром заклинателей. Нужно было действовать на опережение любых острых слов и действий со стороны. Но время еще было… И этих парочки дней – вполне достаточно, чтобы наконец разобрать изначально сломанную систему и настроить ее на работу, заменив лишь один единственный компонент…