Два берега одной реки

      Еще до рассвета, принесшего с собой пение птиц, в кабинете главы Цзян зашелестела бумага. Бессонная ночь идеально подходила для размышлений, принятия решений и поиска нужных слов. Свечи догорали, отбрасывая дрожащие тени на нетронутые свитки. Фэнмянь смотрел на бумаги так долго, что те, казалось, начали светиться.       Лишь через время, наконец собрав все мысли в стройный ряд, он взял кисть. Обмакнул в стойкие чернила. И замер. Мысль метнулась в прошлое: свадебный обряд, её лицо под красным покрывалом – красивое, гордое, холодное. «Я не выхожу за тебя по любви, — сказала она тогда. — Но я сделаю этот брак крепким». Не сделала. Не смогла. Или он не смог. Альфа отогнал воспоминания. Теперь они совсем не к чему.       И приложил кончик кисточки к бумаге, уверенно и методично выводя иероглиф за иероглифом. Каждая линия – точна и изящна. Словно вырезана мечом. Необратима. Желанна.       Он не торопился. Двадцать лет брака — это не шутка. Двадцать лет ожидания, надежд, разочарований. Двадцать лет, которые можно уместить в несколько строк, если хватит мужества.       «Я, Цзян Фэнмянь, глава ордена Юньмэн Цзян, сим заявляю о расторжении брака с Юй Цзыюань, урождённой из клана Мэйшань Юй.»       Первый иероглиф вышел твёрдым, без дрожи. Он писал ровно, каллиграфически выверенно — как и подобает главе ордена. Ни одного лишнего движения. Ни одного слова, которое можно было бы истолковать как слабость или месть.       «Брак заключён двадцать лет назад по соглашению кланов. Ввиду длительного охлаждения чувств, отсутствия совместного проживания последние годы и взаимного согласия сторон, брак считается недействительным с сего дня.»       «Охлаждение чувств» — очень мягкая формулировка. Можно было написать «супруга изменяла», «брак стал фикцией», «ненависть вместо любви». Но он не стал. Не ради неё – ради детей. Ради Цзян Чэна, который не должен знать, что его мать делила ложе с другими. Ради Яньли, которая и так слишком много видела слёз. Ради Вэй Ина, чтобы его имя не оказалось втянуто в грязный скандал.       «Имущество, принесённое Юй Цзыюань в качестве приданого, возвращается ей в полном объёме. Личные сбережения, нажитые за годы брака, делятся поровну.»       Он не жадничал. Пусть забирает. Деньги можно заработать, земли — отвоевать. А вот время не вернуть. Ни ей, ни ему.       «Сын Цзян Чэн и дочь Цзян Яньли остаются на воспитании отца с правом посещения матери по взаимной договорённости.»       Здесь он задумался. А-Чэн уже почти взрослый. А-Ли — невеста. Они не маленькие дети, которых делят при разводе. Но он не хотел отрывать их от матери полностью. Пусть видятся. Пусть помнят, что она – их мать, даже если она больше не его жена.       «Претензий друг к другу стороны не имеют.»       Ложь. У него были претензии. И у неё – тоже. Но он поставил эту фразу, потому что так надо. Для бумаги. Для кланов. Для тишины.       «Подписи: Цзян Фэнмянь (печать ордена Юньмэн Цзян), Юй Цзыюань (печать клана Мэйшань Юй).»       Он поставил свою подпись – размашистую, уверенную. Приложил личную печать, вдавил в горячий сургуч, капнувший на свиток. Печать клана – следом. Две красные метки, как два заката: один позади, другой – впереди.       Посыпал песком, стряхнул. Свернул свиток, перевязал алой лентой – цветом развода, а не брака. Затем написал короткое сопроводительное письмо главе клана Юй:       «Уважаемый глава клана Мэйшань Юй. Прилагаю свиток о расторжении брака между мной и вашей дочерью. Прошу заверить её согласие. Дело тихое, без совета. Все по-соседски. С надеждой на сохранение добрых отношений, Цзян Фэнмянь.»       Он сложил оба письма, позвал слугу. Тот вошёл беззвучно — старый, надёжный бета, служивший ещё отцу Фэнманя.       — Передай это лично госпоже Юй, — приказал глава. — Скажи: я жду её печати сегодня до отплытия. Если согласна — пусть приложит и вернёт один экземпляр.       Гонец поклонился, спрятал свиток за пазуху и вышел. Его шаги быстро затихли в предрассветной мгле.       Фэнмянь остался один. Не молился предкам – он просто ждал. Смотрел на пустой стол, где минуту назад лежала бумага, решившая судьбу двух людей. Двадцатилетняя связь разорвана в нескольких строках. Как легко. И как тяжело.       Он закрыл глаза и невольно вспомнил Вэй Ина. Его смех. Его улыбку. Его испуганные глаза, когда тот узнал о беременности. И понял: всё правильно. Больно, страшно, неправильно для мира – но правильно для них.       — Прости, Цзыюань, — прошептал он пустой комнате. — Мы не стали врагами. Но и не стали семьей. Пусть у тебя будет новая дорога.       Он встал, подошёл к окну. Небо на востоке светлело, окрашивая облака в розовый и золотой. Скоро взойдёт солнце. Скоро начнется новый день – первый день его свободы. Первый день, когда он может любить открыто. Не держаться в стороне. Не смотреть, боясь коснуться. А брать, целовать, любить.

***

      Вэй Усянь проснулся с тошнотой. Он едва дополз до тазика, стоящего в углу, и просидел над ним, пока желудок не успокоился. Служанка, услышав шум, хотела позвать лекаря, но он отмахнулся:       — Всё нормально. Просто нервы. Сегодня важный день.       Омега оделся, кое-как причесался и вышел на веранду подышать свежим воздухом. Лотосы только раскрывались, встречая солнце. Вэй Ин сел на ступеньки, обхватив колени, и уставился на воду. Он знал, почему Фэнмяня не было рядом, но отчего то стало совсем грустно просыпаться в холодной постели. Это гормоны. По-крайней мере, так думал сам Усянь. И потому отгонял это чувство подальше… Теперь он не один. И никогда больше не будет.       — А-Сянь, — раздался мягкий голос за его спиной. И когда девушка успела подойти? Да еще и так тихо? И что вообще она делает с утра пораньше у покоев отца? Неужели, ожидала появления брата? — Шицзе..! Доброго утра тебе.       Цзян Яньли опустилась рядом, поправив полы розово-фиолетового ханьфу. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом – той особой женской проницательностью, от которой невозможно спрятаться. Мурашки неприятно пробежались по спине от такого интереса.       — Ты бледный, — сказала она тихо. — И похудел. Слуги говорят, тебя тошнит по утрам.       — Просто нервы, — отмахнулся он, но она перехватила его руку и положила себе на колени. Вэй Ин замер. Что-то было не так.       — Я не слепая. И не глупая. Ты носишь ребёнка, правда?       Он не ожидал такой прямоты. Яньли всегда была мягкой, деликатной, она никогда не давила. Но сейчас в её глазах стояла не просьба – твёрдая уверенность.       — Откуда ты… — начал уж было он, но замолчал, не зная, что стоит рассказать… И стоит ли?       — Я видела, как ты держишься за живот, когда думаешь, что никто не смотрит. Как бледнеешь от запаха еды. И как отец… — она запнулась, но продолжила: — Как глава ордена смотрит на тебя. Он смотрит так, будто ты – самый драгоценный артефакт.       Вэй опустил голову, сжал пальцы. Он просто не мог заглянуть в глаза шицзе. Как смел? Ведь…       — Да, — прошептал омега. — Я беременен. От Цзян Фэнмяня.       Яньли не ахнула, не всплеснула руками. Только вздохнула – глубоко, понимающе – и погладила его по руке. Юноша оторопел. Чуть расслабился.       — Я рада за тебя, А-Сянь. Правда.       — Ты… не злишься? — он вдруг поднял на неё испуганные глаза. — Я разрушаю семью. Мадам Юй уезжает из-за меня.       — Матушка уезжает не из-за тебя, — мягко, но твёрдо сказала Яньли. — Она уезжает из-за того, что не смогла построить счастье здесь. Это не твоя вина. И не отца. Просто… так сложилось.       — Но я омега, который спутал все планы.       — Ты – человек, который нашёл любовь. — Яньли улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что у Вэй Ина защипало в глазах. — А ребёнок – это подарок небес. Я буду любить его как тётя. Ты позволишь?       — Шицзе… — Усянь благодарно взял ее ручку в свои, ощущая подступающий ком. — Ты слишком добрая. Я не заслуживаю…       — Заслуживаешь. Ты всегда был частью этой семьи. И останешься. Независимо от того, как теперь тебя называть: брат или… Или супруг отца. — она слегка покраснела, но договорила. — Главное, чтобы ты был счастлив.       Они сидели молча, глядя на лотосы. Вэй Учянь чувствовал, как внутри шевелится маленькая жизнь. Пока еще слабая ци.       — Спасибо, — выдохнул он. — Я постараюсь не подвести.       — Ты никогда не подводил. Просто иногда слишком много на себя брал.       Яньли встала, поправила складки одежды и вдруг наклонилась, поцеловав его в макушку. Как раньше. Когда Усянь еще не мог завязать себе хвост. Который хотя бы немного мог напоминать аккуратный.       — Береги себя. И малыша. Мы ещё успеем поговорить, когда всё утихнет.       Она ушла, оставив после себя запах цветочных духов и тихую уверенность, что не все в этом доме против него. И Вэй Ин доверился. Кому-кому, а сестре – он доверял больше всех. И был безумно благодарен за все, что она делала и делает.       Разговор с шицзе пошел ему на пользу. Юноша решил отзавтракать. Или хотя бы попытаться… Иначе совсем скоро его будет тошнить уже от голода.       — Господин Вэй, ваш завтрак.       Его личная служанка (которую, несомненно, выбирал Фэнмянь), вошла с привычным стуком, отвлекая омегу от разглядывания Чэньцин. Он собирался немного поиграть, чтобы отвлечься от легкой тошноты, но не успел. И наконец принялся за небольшой завтрак.       После которого, как рекомендовал лекарь, отправился на прогулку. Солнце сегодня не жарило, лишь по-матерински мягко припекало макушку. Юноша оставил везде следовавшего за ним слугу-альфу у входа в небольшой сад и не торопясь, лениво побрел к деревьям. Кроме постоянной тошноты его мучила усталость. Мышцы ныли не зависимо от физической активности. И даже взять в руки меч казалось для него чем-то невозможным. Но Вэй Ина не покидала робкая надежда, что скоро он сможет вернуться к тренировкам. Пусть и гораздо спокойным и легким.       За очередным деревом показалась деревянная резная скамейка. Занятая пурпурным подолом. Госпожа Юй была одна, без своих личных служанок. Омега уж было развернулся, чтобы уйти незамеченным, как его тут же окликнули:       — Ты, — сказала альфа без удивления. — Я думала, ты в покоях греешь бока.       — Я гуляю, — ответил Вэй Ин, не зная, уйти или остаться. Ему ужасно хотелось сбежать… Но отчего то – все равно замер на месте.       — Садись, — она кивнула на свободный край лавочки. — Я знаю, ты меня никогда не боялся, Вэй Усянь. И сейчас не нужно.       Он подошёл и медленно сел. Не близко, но и не слишком далеко. Между ними оставалось пространство, заполненное шелестом ветвей позади и плеском воды.       — Вы уезжаете сегодня, — сказал он тихо.       — Да. Через час.       — Я… Я хотел сказать вам кое-что.       Она усмехнулась, но без обычной горечи.       — Говори. Раз уж судьба свела нас здесь.       Вэй Усянь повернулся к ней. Собрался с духом. И заглянул в до боли знакомые глаза.       — Я не враг вам, мадам Юй. И никогда им не был. Я просто… полюбил того, кого вы перестали любить много лет назад.       — Ты думаешь, я перестала его любить? — её голос дрогнул. — Я никогда его не любила, Вэй Усянь. Я любила свой долг, свой клан, своих детей. А он… Он был просто стеной, о которую я разбивалась. Холодной, молчаливой стеной.       — А я не стена, — чуть громче прошлого сказал Вэй Ин. — Я просто человек, который хочет быть рядом с ним.       Юй Цзыюань долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на его живот – ещё плоский, но уже не такой, как раньше.       — Ты беременен, — сказала она не вопросом, утверждением.       Вэй вздрогнул, но не стал отрицать.       — Да.       — Его?       — Да.       Она вздохнула – тяжело, протяжно.       — Я знала. Слухи уже дошли. — Она помолчала. — Омеги в твоём положении… Должны быть осторожны.       — Я постараюсь.       Она отвернулась к воде. И плечи ее окутали длинные волосы, словно утешая.       — Знаешь, Вэй Усянь, я думала, что возненавижу тебя до смерти. А теперь поняла, что… Не могу. Ты слишком похож на него. На молодого Фэнмяня, которого я когда-то увидела на смотринах. Такой же светлый. Такой же бесшабашный. И такой же обречённый любить не того, кого нужно.       — Я не хотел причинять вам боль, — прошептал он, опуская глаза.       — Не ты мне её причинил. — она горько усмехнулась. — Мы сами, с ним, построили эту клетку. И сами в ней сгнили. А ты… Ты просто открыл дверцу.       Она встала, смотря прямо на омегу. И тот ответил ей взглядом.       — Я не прощу тебя. Наверное, никогда. Но и проклинать не стану. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Ребёнок не виноват. Пусть живёт.       — Спасибо, — выдохнул Вэй Усянь. — За всё. За то, что вы… Что вы не стали мстить.       — Мстить? — она покачала головой. — Устала. Мстить – это тратить силы на того, кто тебе не нужен. А я хочу просто… Жить. Оставьте меня в покое. Все.       Она шагнула на тропинку, ведущую к главному дому, но на полпути обернулась.       — Вэй Усянь.       — Да?       — Если ты сделаешь его несчастным – я вернусь. И Цзыдянь покажет тебе, что такое настоящая боль.       Он уверенно кивнул:       — Я сделаю его счастливым. Обещаю.       Она ушла, не прощаясь. Парень остался сидеть на лавочке, глядя на воду, где лотосы уже начали закрываться к полудню.       Через пару минут к нему подошёл Фэнмянь. Сел рядом, молча взял за руку, оглаживая и приводя в чувства. Вэй Ин только сейчас понял, что неотрывно смотрел вперед и совсем не двигался.       — Ты говорил с ней?       — Да. Она знает о ребёнке. И… Сама на себя не похожа.       — Она устала, — повторил Фэнмянь. — И это – лучший исход.       — Она сказала, что если я сделаю тебя несчастным – вернётся.       Фэнмянь усмехнулся.       — Не вернётся. Она слишком гордая, чтобы возвращаться туда, где её не ждут.       Они посидели ещё немного под убаюкивающий шепот листвы. А потом пошли готовиться к общему сбору – последнему в этом дне, который менял всё.

***

      Юй Цзыюань вышла из сада, оставив Вэй Ина на лавочке одного. Она направилась не к главному причалу, а в боковую аллею, где, знала, в это время Яньли обычно поливает цветы.       Дочь стояла на коленях перед клумбой с пионами, бережно орудуя маленькой лейкой. Услышав шаги, подняла голову. Увидела мать — и замерла.       — Матушка…       — Встань, — сказала Юй Цзыюань без обычной резкости. — Не надо кланяться. Просто… Постой рядом.       Яньли поднялась, отряхнула ханьфу. Но голову не подняла. Сжала ручки между собой и боялся вдохнуть. Боялась упустить момент.       — Вы уезжаете сегодня, — сказала она тихо.       — Да. Через час.       Юй Цзыюань смотрела на дочь долгим взглядом. В её глазах, обычно твёрдых как сталь, вдруг появилась влага.       — Ты всегда была моей опорой, Яньли. Даже когда я кричала на твоего отца. Даже когда плакала по ночам. Ты приходила, молча садилась рядом и гладила меня по руке.       — Я помню, — прошептала Яньли.       — Ты вырастила Цзян Чэна, когда я ожесточилась. Ты приняла этого… Вэй Усяня, когда я хотела его выгнать. Ты – лучшее, что я сделала в этом доме.       Юй Цзыюань шагнула вперёд и сделала то, чего не делала никогда — обняла дочь. Коротко, крепко, почти болезненно.       — Береги себя, — сказала она в макушку Яньли. — Не позволяй никому ломать тебя. Ты – дочь Юй и Цзян. Твоя кровь – огонь.       Яньли разрыдалась, уткнувшись в плечо матери. И та не оттолкнула, лишь прижала теснее.       — Я буду скучать, матушка. Очень.       — И я. — Юй Цзыюань медленно отстранилась, вытерла слезы с лица дочери — грубо, как умела. — Но мы ещё увидимся. Ты приедешь в Мэйшань, когда отец разрешит. Я покажу тебе наши горы. Они красивее этих плоских озер.       — Обязательно приеду.       Юй Цзыюань кивнула, развернулась и пошла к главному дому, где её уже ждали служанки, собирающие последний сундук. А Яньли осталась стоять среди цветов, глядя вслед матери, и тихо плакала, пока не пришла служанка и не увела её в дом – умываться перед проводами.

***

      К полудню у главного причала Пристани Лотоса собралась небольшая толпа. Слуги выстроились вдоль деревянного настила, старейшины клана стояли чуть поодаль, сохраняя торжественное молчание. Лёгкий ветер колыхал лотосы, и их сладкий запах смешивался с горьковатым ароматом дорожных трав, которыми был набит один из узлов госпожи.       Цзян Яньли стояла у самой воды, бледная, с красными глазами, но прямая, как бамбук. Она уже поплакала в саду, наедине с матерью. Теперь — время достоинства. Цзян Фэнмянь замер в нескольких шагах от дочери, руки его были спрятаны в рукава. Лицо — каменная маска, но пальцы сжимали несчастный край дорого ханьфу так, что костяшки побелели. Вэй Усянь держался в тени колонн крытой галереи, откуда было всё видно, но он не мешал. Его рука бессознательно лежала на ещё плоском животе – жест, который он сам у себя подмечал всё чаще.       Юй Цзыюань спускалась к причалу медленно, с той особенной грацией, которая оставалась при ней даже после двадцати лет несчастливого брака. На руке – спавший Цзыдянь. В ладони – длинный свиток, перевязанный алой лентой.       Она остановилась у большой лодки, обвела взглядом присутствующих. Слуги кланялись. Старейшины склоняли головы. Никто не плакал вслух — не пристало.       Первой к ней шагнула Яньли.       — Матушка, — голос девушки дрогнул, но она сдержалась. — Счастливого пути.       Юй Цзыюань посмотрела на дочь. Все главные слова уже были сказаны в саду, у цветов. Сейчас был только последний взгляд. Не теплый, но с любовью и гордостью.       — Помни, что я тебе говорила, — тихо сказала она, только для ушей беты. — Ты сильная.       — Я помню.       Юй коснулась пальцами щеки Яньли — сухо, но не холодно. Потом перевела взгляд на мужа. Бывшего мужа.       — Цзян Фэнмянь.       — Юй Цзыюань.       Он не двинулся с места. Она подошла сама, протянула свиток.       — Возьми. Твоё.       Он принял, а затем сразу развернул — её личная печать, её подпись. Всё чисто.       — Благодарю, — сказал он, и в этом коротком слове было больше, чем в их двадцатилетнем разговоре.       — Письмо для отца у меня, — она небрежно шевельнула правой рукой в сторону лодки, где уже давно стояли еще вещи. — Поставит печать клана, как только я доеду. Не жди быстро – дорога долгая.       — Я подожду.       Она усмехнулась — горько, без злости.       — Ты всегда умел ждать. Это твоё проклятие.       — Возможно. — он спрятал свиток в рукав. — Но теперь я жду только счастья.       Она не ответила. Посмотрела на него долгим взглядом – в последний раз. Не как жена, не как союзник, не как враг. Как человек, который прожил рядом с другим человеком двадцать лет и наконец отпускает.       Потом её взгляд скользнул к колоннам, где стоял Вэй Усянь.       Он не прятался. Смотрел прямо, с той странной смесью вины, сочувствия и благодарности, которая появилась у него после утреннего разговора в саду. Он не вышел вперёд – не хотел мешать. Но поклонился издалека – низко, от всего сердца.       Юй Цзыюань задержала на нём взгляд на мгновение дольше, чем следовало. Потом отвернулась. — Отчаливайте, — сказала она слугам.       Шаг в лодку был как никогда легок. Цзыдянь — на пальце грел душу. Но скоро и он будет оставлен… Когда они с сыном наконец увидятся.       Лодка медленно отплыла от причала, разрезая водную гладь. Лотосы расступались перед ней, как живые. Провожали лепестками свою бывшую хозяйку.       Слуги и старейшины почти что сразу разошлись. Яньли стояла на причале, пока мать не скрылась за поворотом канала, и только тогда позволила слезам течь по щекам. Фэнмянь не оборачивался – смотрел в воду, но Вэй видел, как дрогнули его плечи. Омега вышел из тени, подошёл к Яньли, осторожно коснулся её локтя.       — Она вернётся? — спросила девушка.       — Не знаю, — честно ответил он. — Но вы со Цзян Чэном сможете приезжать к ней. Это не прощание навсегда.       — Я знаю. — Яньли вытерла слёзы. — Всё равно больно.       — Боль пройдёт. А память останется.       Яньли кивнула, взяла себя в руки и, бросив последний взгляд на пустую воду, пошла в сторону поместья.       Фэнмянь же подошёл к Вэй Ину, опуская ладони на его плечи и мягко те поглаживая, чуть опустил голову на бок.       — Ты молодец, раз решил поклонился ей.       — Она заслужила уважение. Не как жена, но как мать твоих детей.       — Идём, — альфа кивнул, взял его за руку одной рукой. — Нам нужно поговорить. О будущем.       Они ушли с причала, оставив позади тихий плеск волн и медленно успокаивающиеся лотосы. Старая хозяйка уплыла навсегда. Но в Пристани осталась новая жизнь — ещё не рождённая, но уже любимая. Маленький лотос новой любви.

***

Фэнмянь не повёл Вэй Ина в кабинет – не хотелось говорить о делах в комнате, где столько лет принимались холодные, расчётливые решения. Он свернул на боковую тропинку, к небольшой беседке у самого края воды, где лотосы росли особенно густо и где никто не мог их подслушать. К той самой беседке, где когда-то они уже разговаривали… И Вэй Усянь впервые ему ответил.       — Сядь, — сказал он, указывая на широкую скамью, обитую мягкой тканью. — Ты бледный.       — Я всегда бледный в последнее время, — омега опустился на скамью, вытянул ноги и устало откинулся на спинку. — Это, знаешь ли, работа над внутренним ребёнком отнимает много сил.       Вэй Ин улыбался, но слабо. И Фэнмянь сел рядом, не касаясь — только смотрел на него. В его взгляде было столько всего: и облегчение, и тревога, и нежность, которую он раньше прятал глубоко внутри.       — Ты в порядке? — спросил он.— Не только физически. После разговора с ней… После всего.       Усянь помолчал, глядя на воду. Ощутил, что ему совсем нечего сказать. Совсем… А потом все таки пожал плечами.       — Странно. Я думал, буду радоваться, что она уехала. Что мы теперь одни. А на душе… Не праздник. Как будто что-то оторвали.       — Это нормально, — Фэнмянь осторожно взял его руку, сжал пальцы. — Она была частью этого дома двадцать лет. Даже если мы не любили друг друга, её уход – это конец эпохи. Траур по тому, чего не было, но что могло бы быть.       — Ты философствуешь, — усмехнулся юноша, отвечая на поглаживание тем же. — А сам? Как ты?       — Устал. — Фэнмянь провёл рукой по лицу. — И одновременно легко. Как будто снял доспехи, которые носил не снимая двадцать лет. И теперь… Я дышу.       — Тогда давай дышать вместе, — Вэй Ин переплёл их пальцы, приподнимая уголки губ. — И не будем сегодня ни о чём тяжёлом. Только о приятном.       — О приятном, — Фэнмянь чуть улыбнулся, и эта улыбка сделала его суровое лицо почти молодым. — Например?       — О, глава ордена…       Серые глаза заволокло темной пеленой. Они смотрели долго, зовуще. Тот самый взгляд, от которого у Фэнмяня всегда перехватывало дыхание – с примесью вызова, желания и той особой уязвимости, которую Вэй Ин показывал только ему.       — Например, — юноша придвинулся поближе, провёл пальцем по воротнику ханьфу Фэнмяня, — о том, как ты целуешь меня. Как твои руки дрожат, когда ты раздеваешь меня. Как ты шепчешь моё имя, когда думаешь, что я сплю.       Фэнмянь перехватил его руку и неловко замер.       — Вэй Ин, здесь сад. Увидят слуги.       — А ты прикажи им не смотреть, — наглая усмешка коснулась его лица, но омега встал, и потянул альфу за собой. — Идём в покои. Я хочу, чтобы ты снял с меня эту усталость. И эту боль. И всё, что было сегодня.       Они прошли через внутренний двор, не касаясь друг друга, но между ними искрило. Слуги, попадавшиеся навстречу, опускали глаза и спешили убраться с дороги – глава ордена и его омега шли с таким выражением лиц, что лучше было не попадаться.       В покоях Фэнмянь закрыл двери сам – тяжелые, резные, отгораживающие их от всего мира. И отпустил слуг и охрану. Сегодня ему хотелось побыть только с любимым омегой.       — Наконец-то, — выдохнул Вэй Усянь, прислоняясь спиной к деревянной колонне. — Я уже думал, ты решил, что беременность – это как хрусталь, и меня нельзя трогать.       — Боюсь, — честно сказал Фэнмянь, подходя ближе. — что сделаю больно. Что наврежу. Что…       — Ничего ты не навредишь, — юноша обхватил его лицо ладонями, заставил смотреть в вниз, в глаза. — Лекарь сказал: можно, если осторожно. А ты умеешь быть осторожным. Ты всегда осторожен со мной. Даже когда я хочу, чтобы ты перестал со мной нежничать.       Фэнмянь шумно выдохнул, прижал омегу к себе – крепко, но не сжимая живота. Поцеловал – жадно, глубоко, как в первую ночь, когда они наконец перестали бояться. Вэй Усянь застонал ему в губы, вцепился в плечи, приподнялся на цыпочки – Фэнмянь подхватил его под бёдра, посадил на край кровати, а сам опустился рядом. Мира за пределами этой комнаты больше не было. Они видели и чувствовали только друг друга.       — Хочешь? — спросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Вэй Ина.       — Хочу. Тебя. Сейчас. — тот уже сам стягивал с себя верхнее ханьфу, уж очень торопливо, путаясь в завязках. — Помогите же мне, глава ордена. Фэнмянь усмехнулся – тем редким, тёплым смехом, который слышал только один человек в мире. И помог. Развязал пояс, снял новый шёлк, открывая плечи, грудь, бледную кожу, на которой уже проступили первые, едва заметные изменения: грудь стала чуть полнее, живот – мягче.       — Ты прекрасен, — прошептал он, проводя ладонями по рёбрам, по животу, останавливаясь на талии. — Всегда был прекрасен, но теперь… Теперь в тебе – наш ребёнок. Это сводит с ума.       — Меня тоже сводит, — Вэй Ин откинулся на подушки, следом потянув Фэнмяня за собой. — Иди сюда. Я хочу чувствовать тебя. Весь.       Он раздевался сам, не торопясь, давая омеге возможность смотреть. Фэнмянь знал, как тот любит это: как замирает, когда альфа снимает одежду, как облизывает губы, разглядывая широкие плечи, сильные руки, твёрдый живот. И как смущается, видя, до чего сам доводит его горящую страстью плоть.       — Ты слишком долго, — простонал он, когда Фэнмянь наконец лёг рядом и навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить. — Целуй меня. Везде.       И Фэнмянь целовал — плечи, ключицы, грудь, спускаясь всё ниже, обводя языком сосок, заставляя Вэя выгибаться и хватать его за волосы. Он не вырывался, ожидая, когда юноша спохватится и отпустит. Затем продолжал ласкать – трепетно, но с желанием.       — Тише, А-Ин, — шептал альфа. — Не торопись. Я хочу запомнить каждую секунду.       — Тогда делай быстрее, — выдохнул младший, разводя дрожащие от предвкушения ноги. — Потому что если ты будешь медлить, я умру от нетерпения.       Язык коснулся стоячей колом плоти. Омега под ним охнул, снова хватаясь за растрепавшуюся прическу альфы. На этот раз мужчина не дает себя держать слишком долго и оглаживая одной рукой его бедра – слизал сладкую смазку с покрасневшей головки. Вэй Ин выгнулся, но отпустил. Фэнмянь захватил в заложники половину юного яньского корня, вырывая из омеги стон наслаждения и просьбу оставить в покое его орган… Мужчина и сам хотел его до одури. Но на этот раз решил показать омеге то, ради чего люди подобным и занимаются – истинное наслаждение. Вэй Усяню хватает минуты манипуляций языком и движения головы, чтобы излиться прямо ему в рот. Привкус солоноватого лотоса затмил все остальное.       — Мм… Прости! Я..! Ты..?       Альфа не дает ему болтать чепуху. Сглатывает омежьи соки и вцепляется в шею долгими поцелуями, желая ощутить феромон своего избранника не только во рту. Вэй Ин снова стонет, стискивая обнаженные плечи главы в руках и, все еще находясь в полете после первого окончания, отставляет податливо шею… И требует метку. По-крайней мере, так шептали инстинкты альфы, навалившегося на несчастное существо. Клыки невероятно чесались. Но Фэньмянь ни за что бы не привязал к себе Усяня без его прямой просьбы. Он умеет ждать как никто другой… И может сдерживать даже такие желания, какими бы сильными те не были в моменты страсти. Желая отвечь себя от совершения ошибки – он впивается губами в чужие, жадно впитывая каждый хрип и стон.       Он вошёл в него медленно, осторожно, следя за каждым движением юноши. За каждым его вздохом и возможным требованием. Вэй Ин сладостно зажмурился, отвлекаясь от поцелуев… А затем так же быстро расслабился – полностью, без остатка.       — Всё хорошо? — спросил Фэнмянь, замирая, когда оказывается полностью в горящей влаге.       — Лучше, чем хорошо, — тихо шепчет Вэй Ин, открывая влажные глаза и резко щипая главу за плечо, рычит чуть громче. — Мне не больно..! Двигайся!       И он двигался — плавно, глубоко, не переставая гладить живот перед собой, словно напоминая себе и ему: там — жизнь, здесь — любовь, и они не мешают друг другу, а дополняют.       Вэй Усянь стонал громко, зная, что их точно не подслушивают и самовольно поддавался толчкам. Это будоражило кровь лишь сильнее, распаляя страстное желание в груди альфы – брать-брать-брать. И он брал. Грубо, резко, но все таки прислушиваясь к словам чужого тела. Омега оказывается в какой то момент поставлен на колени. Рука Фэнмяня уверенно, но все таки мягко, надавливает на поясницу юноши, прося его прогнуться сильнее… И они снова оказываются едины. Вэй Ин в моменте стонет громче обычного, почти что кричит, и изливается куда то вниз, пачкая несчастный шелк. И сжимается внутри. От чего альфа с глухим стоном останавливается тоже, входя по самые яйца в пульсирующую дырку.       Цзян Фэнмянь не падает на него, но утыкается в шею, находя то место, где скоро появится метка — не сейчас, потом, когда они станут супругами. Он не вышел — остался внутри, чувствуя, как Вэй Ин пульсирует вокруг него, как медленно отпускает напряжение. И как завязывается тугой узел.       — Я люблю тебя, — сказал Фэнмянь, целуя мокрую щёку. — Бесконечно. До конца.       — И я, — прошептал омега, обнимая его ослабевшими руками, когда они смогли лечь на бок. — Даже когда ты слишком серьёзный. Даже когда ты ворчишь. Даже когда ты меня перекармливаешь.       — Никогда не перекармливаю, — усмехнулся Фэнмянь, осторожно прижимая омегу. — Ты ешь за двоих.       — И буду есть, — Усянь пристроил его руку у себя на животе. — И ты будешь меня баловать. Потому что я – твой любимый омега.       — Мой единственный, — поправил Фэнмянь, едва касаясь губами нежной щеки рядом.       За окном тихо плескалась вода, лотосы закрывались на ночь, а они лежали в обнимку, не в силах разжать руки. И в этой тишине было всё: прощание с прошлым, обретение настоящего и обещание будущего.