Жалостливый Джон

Пола невозможно жалеть. Джон ненавидел быть слишком жалостливым к другим, к тем, кто совершенно не готов получать подзатыльники от этого невыносимого и бессмысленного мира. Его отвращала мысль о том, что кто-то кроме него, самого Джона, заслуживает хоть каплю сочувствия и утешения — а ещё больше то, что кто-то мог ждать этого от него. Мерзкое чувство, похожее на застрявшее между зубами нечто, от чего хочется сплюнуть и сжать челюсти ещё сильнее. Слабые люди не должны находиться рядом с ним, потому что слабость — это так скучно, а Джон не хотел держать возле себя ничего, что заставляло бы его скучать. Тем более он не хотел выслушивать очередные жалобы от Пола Маккартни. Вечный оптимист, улыбающийся счастливый Пол, в чьей юной голове талант спутался в один неразборчивый клубок с наивностью и блаженством. Чувство обиды иногда заскальзывало в рой этих хаотичных, и в то же время очень стройных правильных мыслей, но Пол с изяществом и грацией уворачивался от всякого, что могло потревожить его учтивый, вежливый и энергичный вид. Вероятно его батарейка никогда не иссякала, даже когда Джон терял терпение и желал бросить всё, чем они занимались — Пол поражал его абсолютной последовательностью и упрямством. Именно не дисциплина держала Пола, а постоянное тихое упрямство, которое пугало Джона столь же, сколь восхищало. Они были разными. Именно поэтому Пол не заслуживает того, чтобы его жалели и к его мелким надуманным проблемам прислушивались. Джон ненавидел то, что кто-то кроме него самого позволяет себе быть слабым. Но когда он увидел рассечёную влажную губу и огромный вспухший синяк прямо около левого глаза — глаза, которым Пол всегда смотрит на Джона, стоя на сцене рядом с ним — ему захотелось прикончить своего лучшего друга Сатклиффа. Стю выглядел более подранным чем Пол, возможно только это остановило Джона от того, что бы не закончить то, что начал Маккартни. Помимо крови у рта и мерзкой ссадины на лбу, на его щеках были видны длинные продолговатые линии, одна из которых протянулась аж до самой шеи. Пол пытался царапать его — он что, настолько девочка? — пока Стю сжимал пальцы до побеления и целился куда-то в переносицу. Драться они оба не умели. Кого вообще могут покалечить руки двух художников? Но тем не менее Джону показалось, будто его самого ударили куда-то даже не по лицу, а унизительно в грудь, чуть выше солнечного сплетения. Возможно он бы с удовольствием избил Стюарта самостоятельно, в конце концов он часто, забавы ради, угрожал ему отколотить какое-нибудь мягкое место. Да что там, Сатклифф натурально получал от него, возможно не раз, возможно не всегда заслуженно. Ему бы стоило оторвать тому руку, ту самую, которая проехалась по виску так близко к глазам, — этим глазам! — чтобы больше не смог рисовать и никогда не пытался стать хорошим басистом. А затем избить его красивую и умную девушку, которая всё равно возомнила о себе слишком многое. Джон наверняка бы так и поступил, если бы его не накрыла внезапная волна какого-то восхитительного восторга, похожего на бред. Именно это чувство резко притупило возрастающий гнев, оставив место ошеломлению. Стю дерётся? С Полом? Они, конечно, и раньше постоянно грызлись, но чтобы перейти от угроз к действиям? Это было удивительно, неожиданно, и от того настолько замечательно. В конце концов Джон не нашёл ничего лучше, чем просто назвать их обоих клоунами и пообещать выкинуть из группы в ту же секунду. Конечно он не собирался делать этого. И, честно говоря, больше всего на свете ему хотелось сейчас занять сторону Стю. Он никогда не был задирой, он постоянно сносил характер Леннона, он был мягким человеком и также, очевидно, просто добрым и хорошим парнем. В то же время Пол позволял себе слишком многое, но только потому, что это позволял ему Джон. Очень хотелось сделать правильный и единственно логичный выбор в ситуации между двумя друзьями, поставить выскочку на место и показать, что только он здесь в праве распоряжаться местами в группе и в своей жизни. Но Джон выбрал не это. Только потому, что гнев на Стюарта в моменте был настолько силён. Он видел, как тот сорвался с места прямо на сцене и бросился в сторону Пола. В сторону его — Джона, таланта внутри этой блаженной, набитой опилками головы. И в минуту, когда ему и Астрид наконец-то удалось разнять этих двоих конченных идиотов, Джон впервые позволил Полу то, что не позволял никому. Даже Стюарту. Он позволил мерзкому, наглому, беспринципному чувству жалости кольнуть его прямо под горло, когда он на секунду представил, что было бы, если бы кулак Сатклиффа всё-таки пришёлся прямо в цель. Джон оторвал Пола от земли и поставил на ноги так легко, будто бы тряпичную куклу. Схватил сильно, чтобы не думал попытаться вырваться и возобновить свои жалкие попытки открыть карьеру боксёра. Хотя лицо Стюарта объективно выглядело гораздо хуже, Джон с одержимостью впился глазами сначала в губу, а затем и в два глаза-блюдца, которые испуганно и растерянно моргали в такт сбившемуся в пылу сражения дыханию. Пол выглядел как Пол, никакого безумия во взгляде после того, как несколько минут колотил на земле человека под радостные крики и улюлюканье толпы. Как будто даже после искреннего эмоционального надрыва продолжать корчить из себя джентльмена было важнее всего. Джон тряхнул его, проверяя, несколько вообще Пол сейчас способен соображать. Толпа, всё ещё заряженная, прыгала и настаивала на продолжении шоу. Это раззадорило в Джоне желание подыграть, поэтому он энергично, на потеху толпе, замахнулся в воздухе, притворяясь, будто собирается уронить свой кулак на бошку Маккартни. Конечно он не хотел его бить. Честно говоря к тому моменту, когда все более ли менее успокоились, Джону вообще уже не хотелось никого бить. Видя, как Астрид всерьёз забеспокоилась о Стю, с какой нежностью притянула к себе и с материнской заботой коснулась его раны на лбу — он понял как это всё на самом деле глупо. И теперь его собственная рука просвистела мимо Пола, даже не пытаясь по-настоящему задеть его. Джон шутил и корчил рожи, якобы действительно готовился продолжить выяснение отношений внутри клуба, а лицо Маккартни всё ещё оставалось таким же удивлённым, но абсолютно бесстрастным. Его ни на секунду не напугала рука Джона, обещавшая зачинить новую разборку. И это поразило Леннона больше всего. В пылу драки, пьяных криков, подначиваний, проклятий, продолжавших сыпаться со стороны Стюарта, и приувеличенного бредового выступления Джона — Пол смотрел на него с таким доверием, будто бы ни в чём на свете не был так уверен, как в Джоне. Присущая его чертам мягкость и детская невинность проступила только сильнее, когда он всё ещё хлопал этими глазами-блюдцами, опираясь на Джона. Стюарт выкрикнул, назвав его "паршивой овцой". Джон очень любил Стюарта. Но ему бы следовало следить за своим языком, особенно, когда он открывает рот в сторону Пола. Спустя кое какое время после инцидента у Джона с Астрид выдался разговор. К тому моменту Джон окончательно забыл о том, что хотел и её когда-то ударить — в конце концов это уже не имело никакого значения. — Меня в нём настораживает вот что, — прозвучало от девушки Стю в адрес Пола. — Разве может человек всегда быть таким приятным? Ну, глупо конечно. Подозревать в чём-то людей из-за того, что они такие симпатичные, это полный идиотизм. Просто это что ли закономерно, что он наконец-то сорвался. — И что? — поинтересовался Джон. — Стю говорил, что на самом деле очень жалел его. Ну, ты и сам же видишь, как парень в себе не уверен? Стю хотел как лучше, а он, ну... «Какая разница?» — подумал в сердцах Джон. — «Самое главное, что он уверен во мне.» И до тех пор, пока эта группа — группа Джона, будет его группой, он продолжит принимать в ней основные решения. В том числе кого держать рядом с собой, а кого нет. И до времени, когда это вдруг изменится, Пол Маккартни будет верить в его решения. А личные сомнения, зависть и ревность — никак не повод для жалости.