УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

Сон наконец забрал его, но переход не был резким. Это было как погружение в теплую воду. Холод дома Хелены и вина за то «да», которое он сказал Алексу, исчезли, растворились полностью. Джордж открыл глаза, и белый потолок спальни сменился деревянными балками под крышей и мягким светом, просачивающимся сквозь льняные занавески. Он больше не сидел на краю кровати — он лежал на боку на матрасе, пахнущем лавандой и солнцем. Рядом с ним — Макс. Они были не посреди поля, а внутри маленькой хижины, которая, казалось, выросла из самых потаенных желаний Джорджа. Убежище внутри убежища. Макс спал, его лицо было безмятежным — таким, каким реальность никогда не позволяла ему быть. Дыхание было медленным, глубоким, грудная клетка размеренно вздымалась и опускалась под легкой простыней. Джордж долго лежал неподвижно, просто глядя. Во сне круги под глазами Макса исчезли, а кожа приобрела здоровый оттенок. Он выглядел... в безопасности. Джордж протянул руку с почти священной медлительностью и коснулся плеча Макса. Кожа была теплой. Настоящей. — Макс... — прошептал Джордж, его голос был полон нежности, которую он никогда не позволял себе наяву. Макс пошевелился, издал тихий вздох и медленно открыл глаза. Голубизна его радужек встретилась с взглядом Джорджа, и на губах появилась ленивая, сонная улыбка. — Ты вернулся, — пробормотал Макс, голос был хриплым со сна. Он, казалось, ничего не знал об Алексе, об ужине, о мире снаружи. Для него время существовало только тогда, когда Джордж был рядом. — Я всегда возвращаюсь, — ответил Джордж, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он подвинулся ближе, ощущая тепло тела Макса рядом с собой. — Я боялся, что после сегодняшнего... я не смогу сюда попасть. Макс протянул руку и погладил Джорджа по щеке, его большой палец очертил линию челюсти с абсолютной нежностью. — Это место — наше, Джордж. То, что происходит там, снаружи, — просто тени. Здесь мы живем по-настоящему. Джордж закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. В безопасности этой воображаемой хижины он чувствовал, что может признаться в чем угодно, но слова об Алексе умерли на языке. Он не хотел осквернять этот момент. — Ты в порядке? — спросил Джордж, вспомнив холод и голод, которые чувствовал перед сном. Макс посмотрел ему в глаза, и в его взгляде промелькнуло глубокое понимание. — Я чувствую тебя рядом с собой, даже когда я один в темноте. Пока ты думаешь обо мне, Джордж, я никогда не буду по-настоящему замерзать. Макс приподнялся на локте и потянул Джорджа к себе, чтобы тот положил голову ему на плечо. Они замерли в тишине, слушая, как ветер снаружи ласкает золотое поле, — двое потерпевших кораблекрушение, нашедших свой собственный частный остров. В уютном полумраке хижины внешний мир — Мэр, клиника, поцелуй Алекса и ожидания Хелены — стал не более чем воспоминанием. Словно они были в пузыре остановленного времени. Джордж и Макс остались лежать, лицом к лицу, так близко, что дышали одним воздухом. Разговор тёк легко, без тяжести настоящей жизни. — Ты знаешь, я всегда хотел попробовать яблоко прямо с дерева, — сказал Макс с мягким смешком, его пальцы играли с прядью волос у виска Джорджа. — В клинике фрукты выглядят так, будто они пластиковые. Джордж рассмеялся — тихий звук, который вибрировал в груди Макса. — Ну, здесь они на вкус такие, какими ты их представляешь. И у них нет косточек, если ты не хочешь. Макс хихикнул и, спонтанным, нежным движением, потерся носом о нос Джорджа. Эскимосский поцелуй. Жест был настолько полным невинности и близости, что Джордж почувствовал, как по спине пробежала дрожь чистого удовольствия. Они замерли на мгновение, кончики носов касались друг друга, оба улыбались с закрытыми глазами. — Здесь от тебя хорошо пахнет, — прошептал Макс, проводя носом по щеке Джорджа к уху. — Пахнет свободой. Джордж издал прерывистый вздох, смешанный с тихим смехом. Он ответил на ласку, проведя рукой по спине Макса, чувствуя твердость мышц под легкой рубашкой. Он начал легонько щекотать Макса по ребрам, что вызвало игривую борьбу под одеялом. — Перестань! — засмеялся Макс, пытаясь схватить Джорджа за запястья, но без всякой силы. — Доктор не должен пытать своих пациентов. — Здесь я не доктор, — парировал Джордж, его глаза блестели от веселья, когда он слегка навис над Максом на кровати. — И ты здесь никто. Игра прекратилась. Оба запыхались и улыбались. Макс взял лицо Джорджа в ладони с такой преданностью, что Джордж чуть не заплакал от облегчения. Быть счастливым здесь было так легко. Так просто — любить и быть любимым без тяжести последствий. Смех перешел в довольные вздохи. Макс снова притянул Джорджа к себе, чтобы тот лежал на его руке, и они смотрели на потолок хижины, обмениваясь нежными ласками — поцелуями в лоб, поглаживаниями ладоней, пальцами, обводящими брови. — Я мог бы остаться здесь навсегда, — сказал Макс, его голос стал тише, почти секретом. — Я тоже, — ответил Джордж, сжимая его руку. — Я тоже, Макс. Впервые за долгое время сердце Джорджа билось не от тревоги или страха, а от покоя, который он считал навсегда потерянным. В этой постели из сна, среди ласк и смеха, он был именно тем, кем хотел быть. — Ммм... — промычал Джордж, его голос едва покидал горло, совершенно загипнотизированный глубокой синевой глаз Макса. Его пальцы двигались сами по себе, обводя светлые брови Макса с легкостью прикосновения к чему-то священному, медленно спускаясь по вискам, пока он не почувствовал текстуру его кожи. Макс издал тихий вздох — звук чистого удовлетворения — и закрыл глаза, наклонив голову, чтобы полностью отдаться прикосновению. Джордж чувствовал, что в этот момент ничто во вселенной не имело значения; каменные стены камеры и ожидания матери были просто шумом жизни, которую он больше не узнавал. Отдавшись этой близости, Макс медленно подвинулся, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джорджа. Тепло его дыхания на коже Джорджа заставило его вздрогнуть с головы до ног — дрожь, не имевшая ничего общего с холодом реальности. Джордж вцепился в простыни одной рукой, а другой запутался в волосах Макса, притягивая его ближе. Затем он почувствовал это. Полные губы Макса мягко прижались к его коже, оставляя долгий, горячий поцелуй прямо у основания шеи. Сердце Джорджа подпрыгнуло. Это было прикосновение, наполненное безмолвной преданностью, тот вид нежности, который Алекс никогда не смог бы повторить, как бы ни старался. — Макс... — прошептал Джордж, его голос сорвался, слезы жгли глаза, потому что он знал, что этот момент соткан из нитей сна. — Останься здесь... — прошептал Макс ему в кожу, его голос был приглушен, руки скользили по спине Джорджа, удерживая его в этом убежище. — Не уходи туда пока. Джордж крепко зажмурился, желая заморозить время. Он чувствовал запах Макса, тепло его тела и искренность этого поцелуя. В этой хижине он не был ничьим парнем, не был ничьим доктором. Он был просто Джорджем, и он принадлежал этому человеку. Джордж чувствовал, как его сердце колотится о ребра, синхронно с сердцем Макса. Он знал, что время в этом убежище истекает; он чувствовал, как свет реальности пробивается сквозь трещины в деревянных стенах хижины. Но он не позволит вырвать себя, не закончив то, что судьба прервала на дороге. С отчаянной нежностью Джордж пальцами приподнял подбородок Макса, поворачивая его лицо к себе. Голубые глаза Макса открылись, влажные и полные такой интенсивности, что читали каждую частицу желания и боли на лице доктора. Джордж больше не колебался. Он преодолел оставшееся расстояние, прильнув губами к губам Макса в поцелуе, который нес вес всего, что осталось недосказанным. Это был поцелуй, смешивающий мягкость сна с неотвратимостью прощания. Макс на вкус был точь-в-точь как то поле: теплый, сладкий и свободный. Джордж чувствовал, как руки Макса сжимаются на его талии, притягивая его так, словно он хотел сплавить их души воедино, чтобы никакой мир не мог их разлучить. В этом прикосновении Джордж вложил всё свое обещание, всё свое отрицание того «да», которое он дал Алексу, превратив этот поцелуй в свое единственное настоящее обязательство. Они отстранились ровно настолько, чтобы их лбы остались прижатыми друг к другу, их дыхание все еще смешивалось. Джордж открыл глаза, наблюдая, как образ Макса начинает колебаться, становясь полупрозрачным, как туман под утренним солнцем, заливающим его реальную спальню. — Подожди меня, — прошептал Джордж в его губы, обещание, вибрирующее в каждом волокне его существа. — Подожди меня, Макс... я вернусь. Я клянусь, я вернусь к тебе. Макс улыбнулся — выражение печали и надежды, которое было последним, что Джордж увидел, прежде чем стены хижины превратились в белый шелк, а тепло Макса стало весом пухового одеяла на его кровати в доме Хелены в деревне — растворилось. Джордж резко открыл глаза в реальности. Комната была залита мягким светом рассвета. Он задыхался, его губы все еще покалывало от следа поцелуя. Он поднес руку ко рту, пытаясь удержать призрак Макса, в то время как тишина дома Хелены кричала о том, что он вернулся в свою золотую клетку. — Ничего себе, ты запыхался... — Алекс приподнял бровь с полуулыбкой-полубеспокойством. Он кивнул в сторону подноса с завтраком, который только что поставил на комод. — Тебе приснился кошмар? Или ты марафон во сне бежал? Джордж прижал руку к груди, пытаясь отдышаться. Холодный пот стекал по затылку. Увидеть Алекса здесь, с этим  видом «преданного парня» и подносом с фруктами и хлебом, было как ушат ледяной воды. Реальность казалась тусклой и бесцветной по сравнению с тем, что он только что пережил. — Я... — начал Джордж, голос сорвался. Он прочистил горло, пытаясь взять себя в руки. — Просто беспокойный сон. Мое тело все еще перерабатывает шок от ситуации, наверное. Алекс приблизился, садясь на край кровати. Вес его тела на матрасе заставил Джорджа инстинктивно сжаться — реакция, которую он попытался скрыть, поправляя свитер. — Эй, всё в порядке. Ты теперь в безопасности, — мягко сказал Алекс, протягивая руку, чтобы потрогать лоб Джорджа, проверяя, нет ли температуры. — Твоя мама всё это приготовила. Она внизу, уже планирует праздничный обед в честь... ну, в честь нас. Джордж посмотрел на поднос. Запах кофе был сильным, но желудок скрутило. Каждое слово Алекса о «нас» или о планах Хелены звучало как гвоздь, забиваемый в гроб его свободы. — Спасибо, Алекс. Мне просто... нужна минута, чтобы по-настоящему проснуться, — пробормотал Джордж, избегая его взгляда. Обещание, которое он дал во сне — «Подожди меня, я вернусь» — все еще эхом отдавалось в его голове, как мантра. Он посмотрел в окно на солнце, сияющее над полем Хелены, и все, о чем он мог думать, — это как сбежать из этого рая, чтобы вернуться в ад, где Макс ждал его. Джордж почувствовал, как пальцы Алекса сжали его подбородок с твердостью, которая, хотя и была задумана как ласковая, вдруг показалась навязчивой. Давление на скулы заставило его губы слегка приоткрыться, и прежде чем он успел осознать движение, Алекс наклонился и легко поцеловал их. Это было сухое прикосновение, без электричества и глубины того, что он только что пережил во сне. Для Джорджа этот поцелуй был не празднованием, а меткой обладания, которое он принял из страха. — Собирайся, — прошептал Алекс, отстраняясь с довольным блеском в глазах и вставая с кровати. — Я буду ждать тебя снаружи. Все уже там, ждут нас. Он ободряюще похлопал Джорджа по колену и вышел из комнаты, закрыв дверь с щелчком, который эхом разнесся, как закрытие камеры. Джордж остался неподвижен, его губы все еще покалывали, но неприятно. Он поднес тыльную сторону ладони ко рту — не чтобы сохранить поцелуй Алекса, а чтобы попытаться стереть это ощущение и вернуть след Макса, который он все еще пытался защитить в своей памяти. «Все там», — горько подумал он. Его мать, друзья, его новый «парень». Весь мир сговаривался, чтобы удержать его здесь, внутри этого стеклянного купола, пока единственный человек, который действительно видел его, страдал где-то в темноте города. Он посмотрел на поднос с едой на комоде. Мысль спуститься вниз и притворяться счастливым еще один час казалась невыносимой. Его пальцы вцепились в простыню. Обещание, данное в хижине — подожди меня, я вернусь — было не просто сном. Это был план. Джордж встал с кровати дрожащими ногами, игнорируя поднос с завтраком, словно он был отравлен. Каждый шаг к ванной был огромным усилием. Как только он вошел, он повернул ключ в замке — звук щелчка эхом разнесся как единственная защита от внешнего мира. Он включил душ на полную мощность. Звук воды, бьющей о керамический пол, служил акустическим занавесом, щитом, чтобы никто не услышал того, что должно было произойти. Джордж прислонился к закрытой двери и сполз на пол, уткнувшись лицом в ладони. Рыдания обрушились лавиной, жестокие и удушающие. Это был не просто плач от грусти — это была полноценная паническая атака. Его грудь вздымалась и опускалась короткими спазмами, воздух, казалось, отказывался входить в легкие. Он чувствовал тяжесть лжи, сдавливающую его сломанные ребра — «да» Алексу, улыбку матери, фасад доктора, которому самому нужно исцеление. Хуже всего, что причиняло больше всего боли, было осознание, что это не вина Алекса. Алекс был хорошим человеком, верным другом, тем, кто действительно любил его в реальном мире. А Джордж использовал его как человеческий щит, в то время как его душа принадлежала «монстру», запертому в камере. — Я не могу... я не могу этого сделать, — рыдал он, его слова терялись в шуме воды. Он прижал руки к телу, чувствуя холод, который никакая горячая вода не могла рассеять. Он чувствовал Макса. В этой темноте кризиса связь горела, как открытая рана. Он чувствовал изоляцию Макса, абсолютное одиночество той каменной камеры, и сравнение с теплым свитером и роскошным загородным домом вызывало у него отвращение к самому себе. Его «спасали», а Макса заживо хоронили. Джордж рванул себя за волосы, пытаясь сосредоточиться на физической боли, чтобы остановить падение в бездну. Он терял контроль над тем, кем был. Доктор Джордж Расселл, сын Хелены, парень Алекса... все эти версии казались пустыми оболочками. Единственный Джордж, который чувствовал себя живым, был тем, кто поцеловал Макса в хижине из сна. Он остался там, свернувшись калачиком на холодном полу ванной, пока пар начал запотевать зеркала, чувствуя себя самым трусливым человеком в мире за то, что не смог сказать простое «нет», и живя жизнью, которая с каждой секундой казалась все больше похожей на смертный приговор. Джордж остановился перед запотевшим зеркалом, его раскрасневшееся лицо и слегка опухшие глаза выдавали внутреннюю бурю. Он плеснул холодной водой в лицо, чувствуя, как тепловой шок возвращает его к реальности. Будь сильным, — повторил он мысленно, как врачебный приказ. Он поправил свитер, убедившись, что каждый волосок на месте, чтобы скрыть сломленного человека, который только что рухнул на пол. С последним глубоким вдохом он открыл дверь и вышел из комнаты. Когда он вышел наружу, контраст был мгновенным: яркий утренний свет, пение птиц, аромат кофе и свежего пирога. — Ух ты, смотрите, кто проснулся! — воскликнул Ландо со своим обычным юмором, запихивая в рот огромный кусок пирога без всяких церемоний. Стол был полон. Хелена улыбалась во главе, сияя от того, что дом наполнился молодежью. Оскар сидел рядом с Ландо, наблюдая за другом аналитическим и безмолвным взглядом, словно пытаясь прочитать, что скрывается за его спокойным выражением. Шарль, всегда экспрессивный, жестикулировал, рассказывая какую-то историю Карлосу. Алекс, который был сосредоточен на нарезке пирога, сразу остановился, увидев Джорджа. Он протянул тарелку Карлосу автоматическим жестом. — Вот, — сказал Алекс, его тон был полон внимания, которое Джордж теперь находил удушающим. — Алекс, как всегда, великолепен на кухне! — похвалил Карлос с набитым ртом, поднимая большой палец вверх, когда получил кусок. — Садись сюда, дорогой, — сказала Хелена, указывая на пустой стул рядом с Алексом. — Тебе нужно поесть. Ты выглядишь так, будто совсем не спал, такой бледный. Джордж прошел к столу под пристальными взглядами всех. Он чувствовал себя так, будто идет по канату. Шарль перестал говорить на секунду, подмигнув Джорджу. — Ну и как ощущения — просыпаться официально занятым? — пошутил Шарль, толкая локтем Карлоса. — Деревенский воздух такой романтичный, правда? Желудок Джорджа сжался. Он медленно сел, чувствуя, как рука Алекса собственнически ложится ему на плечо. В этой обстановке, похожей на рекламу майонеза, в окружении друзей и семьи, Джордж никогда не чувствовал себя таким одиноким. Каждый смех Ландо и каждое замечание Карлоса о пироге были напоминанием, что жизнь идет своим чередом, игнорируя тот факт, что часть его все еще была заперта в холодной камере, ожидая возвращения, которое казалось все более невозможным. — Съешь немного, пожалуйста, — мягко попросил Алекс. Он протянул Джорджу стакан свежего апельсинового сока, его глаза были прикованы к нему с такой искренней нежностью, что трудно было игнорировать. Алекс не просто играл роль; он был действительно там, заботился о каждой детали, внимательный к бледности Джорджа и тому, как он, казалось, был готов сломаться. Этот простой, заботливый жест на мгновение пробил ледяную броню, которую Джордж пытался построить. На короткую секунду сердце Джорджа потеплело. Это был комфорт нормальности, привязанность того, кто знал его много лет и кто просто хотел его благополучия. Он почувствовал укол благодарности, смешанной с ужасной виной. — Спасибо, Алекс, — пробормотал Джордж, принимая стакан. Он отпил глоток сока и взял маленький кусочек тоста, заставляя себя жевать под ободряющим взглядом Хелены. — Видишь? — улыбнулась Хелена, довольная, что ее сын ест. — Алекс знает, что тебе нужно. Вы двое всегда были такими, заботились друг о друге. — Да, Джордж всегда витал в облаках, а Алекс твердо стоял на земле, — прокомментировал Шарль, смеясь и воруя виноградину с тарелки Карлоса. — Но слушай, Джордж, тебе нужно восстановить силы. Хелена сказала, что позже мы все идем к озеру. Джордж просто кивнул, чувствуя, как рука Алекса слегка сжимает его плечо в жесте поддержки. На несколько минут, среди шуток Ландо и солнечного света, падающего на деревянную террасу, Джордж позволил себе просто быть здесь. Тепло сока, вкус еды и привязанность людей вокруг создали почти гипнотический пузырь безопасности. Но когда он жевал, он смотрел за сад, туда, где лес становился густым и темным. Ощущение поцелуя Макса все еще было призрачным эхом на его губах, ужасный контраст с апельсиновым соком и тривиальным разговором об озере. Он был там, его сердце согрето заботой Алекса, но его душа продолжала тянуться в темноту, к обещанию, которое он дал во сне. Летний вечер опустился на поместье с янтарным светом, окрашивая пейзаж в тот же золотой оттенок, который Джордж обычно видел во сне, но тепло здесь было другим — реальным и тяжелым. Группа спускалась с холма в оживленной процессии; смех Ландо и Оскара эхом разносился, пока они принимали драматические позы для камеры, щелчок затвора запечатлевал воспоминания о счастье, которое Джордж чувствовал, что лишь притворяется проживать. Хелена шла впереди, ее соломенная шляпа покачивалась, когда она несла плетеную корзину с гордостью человека, у которого наконец воссоединилась «семья». Позади нее Карлос и Шарль несли пляжные стулья, перебрасываясь шутками и легкими толчками, выглядя как идеальная картина будущего, которое Джордж, теоретически, должен был хотеть для себя. В центре всего этого Джордж шел осторожными шагами. Утренний свитер был заменен на легкую льняную рубашку и широкополую шляпу, которая затеняла его глаза, скрывая меланхолию, которую он не мог стереть. Алекс был его физическим якорем; его рука твердо обнимала талию Джорджа, направляя его через корни и камни на тропинке. — Недалеко осталось, Джордж. Озеро сегодня красивое, — прошептал Алекс, наклоняя голову ближе к нему. Когда они наконец достигли поляны, озеро открылось перед ними. Вода была глубокой, синей гладью, окруженной камышами и высокими деревьями. При виде спокойной бесконечности воды Джордж почувствовал внезапное сжатие в груди. Он резко остановился, его пальцы впились в предплечье Алекса с такой силой, что тот вздрогнул. — Джордж? — Алекс остановился, глядя на него с беспокойством. — У тебя что-то болит? Джордж не ответил сразу. Он смотрел на отражение солнца в воде, и на секунду поверхность озера, казалось, заколебалась, превратившись в стекло окна одиночной камеры. Он вцепился в руку Алекса еще крепче — не из нежности, а потому что волна головокружения захлестнула его. Контраст между смехом друзей, устанавливающих лагерь у воды, и темным обещанием, которое он оставил позади в клинике, становился невыносимым. Он был здесь, в раю, но каждый сантиметр его тела кричал, что он принадлежит месту, куда не доходит солнце. — Я... я просто потерял равновесие на мгновение, — солгал он, его голос вырвался шепотом, пока он пытался отдышаться. — Всё хорошо, я держу тебя, — ответил Алекс, притягивая его ближе и целуя в макушку его шляпы. — Давай присядем там, в тени. Тебе не нужно напрягаться, просто расслабься. Джордж позволил вести себя, но его глаза оставались прикованными к горизонту, ища что-то, чего он знал, что там не найдет. Вечер только начинался, и «театр» идеальной жизни потребует от него большего, чем он мог дать. Джордж сел в пляжное кресло, чувствуя, как легкий ветерок с озера касается его лица. Рядом с ним Хелена была сама безмятежность — она нарезала ломтики персика и с тихой нежностью протягивала их сыну, словно пытаясь накормить не только его тело, но и уставшую душу. Вдалеке радостные крики Ландо и Шарля, прыгающих в воду, и звук плывущего Алекса создавали саундтрек жизни и нормальности. — Тебе нравится, дорогой? — сладко спросила Хелена, вытирая уголок его рта льняной салфеткой. — Да, мам. Всё замечательно, — ответил Джордж, и впервые за этот день ложь не тянула так сильно. Ему нужен был этот миг перемирия. Спустя какое-то время ощущение, что за ним наблюдают и о нем заботятся, начало беспокоить его. Ему нужна была тишина — не та, что рождается из чужих разговоров, а настоящая. Он медленно встал, показывая Хелене жестом, что просто пройдется по берегу. — Далеко не уходи, Джордж! — крикнула Хелена, помахав ему. Джордж просто помахал в ответ и зашагал прочь, оставляя голоса позади. Он вошел на опушку леса, где деревья были высокими, а земля покрыта ковром из сухих листьев и мха. Когда он двинулся дальше, шум озера стих, сменившись треском веток и пением спрятавшихся птиц. В этот момент что-то изменилось. Мир, который он искал в загородном доме, наконец нашел его — но он пришел не от людей, а от одиночества. Джордж закрыл глаза и глубоко вдохнул запах влажной земли и сосен. Он чувствовал себя легким. Таким легким, что его ноги едва касались земли. Боль в ребрах, тяжесть обязательств перед Алексом и даже тоска по клинике — всё, казалось, растворилось в густоте зелени. Словно лес был продолжением его золотого поля. Там, среди теней деревьев, ему не нужно было быть доктором Расселлом. Он прислонился к стволу старого дерева и откинул голову назад. На одну вечную секунду он не чувствовал ни страха, ни вины. Он чувствовал свободу. Словно Макс шел рядом с ним, где-то между измерениями. Лес, казалось, сговорился с желаниями Джорджа. Под пологом деревьев свет, просачивающийся сквозь листья, имел гипнотический изумрудно-зеленый оттенок, а тишина была настолько плотной, что он слышал собственное сердцебиение. В этом одиночестве воспоминание о поцелуе с Максом вернулось с подавляющей силой — не как далекое воспоминание, а как физическое ощущение. Джордж закрыл глаза и снова почувствовал сон, тепло губ Макса и обещание, что где-то за пределами этой реальности они свободны. Он поймал себя на том, что открыто улыбается — выражение чистой радости, которого он никому не показывал последние дни. Он чувствовал себя парящим, словно летел между древними стволами, лишенный всех якорей, что держали его привязанным к земле. Это был единственный момент, когда маска упала, и он наконец мог быть просто Джорджем. — БУМ! Шок был настолько внезапным, что тело Джорджа дернулось. Твердые руки опустились ему на плечи, и звук разбил транс, в котором он находился. Он подпрыгнул, сердце колотилось, и резко обернулся, чтобы увидеть Алекса, согнувшегося пополам от смеха над реакцией своего «бойфренда». — Боже мой, Алекс! — воскликнул Джордж, отдышавшись, когда испуг перешел в нервный, но искренний смех. — Ты пытаешься меня инфарктом угостить? Джордж игриво шлепнул Алекса по руке — жест, полный легкости, которой он не чувствовал давно. — Идиот! — выругался он сквозь смех, глаза сияли. На короткую секунду радость Алекса была настолько заразительной, что отодвинула тень Макса на задний план. — Ты был на другой планете, Джордж! — сказал Алекс, все еще пытаясь отдышаться, вытирая слезинку смеха из уголка глаза. — Я позвал тебя три раза, а ты даже не моргнул. Что в этом лесу сделало тебя таким... сияющим? Алекс не стал дожидаться ответа. Он шагнул вперед и обнял Джорджа крепко, защитно. Все еще смеясь, когда адреналин стихал, Джордж обнял его в ответ. Он уткнулся лицом в плечо Алекса, вдыхая запах солнцезащитного крема, озерной воды и успокаивающего тепла его кожи. Там, в объятиях человека, который любил его без осложнений, Джордж позволил себе на мгновение просто отдохнуть. Они остались так, в тишине, окруженные звуками природы. Алекс прижал его немного крепче, словно подтверждая, что Джордж в безопасности, что авария позади, что будущее надежно. Джордж закрыл глаза на груди Алекса, чувствуя ровное биение его сердца. Это была безопасная гавань, легкая жизнь, прямая дорога. — Давай пока не возвращаться, хорошо? — прошептал Алекс, гладя Джорджа по спине. — Еще пять минут. Только мы. Джордж легко кивнул, уткнувшись в его плечо. Ему хотелось верить, что этих объятий достаточно. Ему хотелось верить, что нежность Алекса сможет заполнить пустоту, оставленную сном. Но когда он прижался ближе, более глубокая часть его знала: пока Алекс держит его тело здесь, в лесу, его душа все еще бежит обратно, в темноту клиники, в поисках руки человека, который не мог обнять его в ответ. Объятия Алекса были крепкими, настоящими, полными ощущения безопасности, в котором, как всегда считал Джордж, он нуждался. Когда они стояли там, под деревьями, льняная рубашка Джорджа соскользнула, обнажив бледную линию плеча. Алекс, почувствовав уязвимость момента, не стал сопротивляться. Он наклонился и прижался губами к теплой коже Джорджа. Это был медленный поцелуй, который начался с плеча и двинулся вверх, прокладывая путь к изгибу шеи. Джордж зажмурился. Его пальцы впились в голые бицепсы Алекса, костяшки побелели от напряжения. Но когда губы Алекса двигались, разум Джорджа сыграл с ним жестокую, отчаянную шутку. Ощущение теплых губ на его коже вызвало что-то более глубокое. В одно мгновение запах сосны сменился теплом солнца и лавандой из хижины. Он больше не чувствовал рук Алекса — он чувствовал тяжесть тела Макса. Он больше не слышал дыхания Алекса — он слышал хриплый шепот Макса, просящий его остаться. В этом самонавязанном заблуждении Джордж представил, что это Макс держит его. Он слегка наклонил голову, открывая больше шеи, отдаваясь не мужчине, который обнимал его, а памяти о том, кого он оставил позади. Дрожь, пробежавшая по спине, была вызвана не Алексом, а образом Макса, уткнувшегося лицом туда, как тогда во сне. Джордж издал дрожащий выдох — почти стон, замаскированный под удовольствие. Это было молчаливое предательство, совершенное целиком в его собственном сознании. Он был там, в объятиях «идеального парня», под благословением матери, но каждая частица его жаждала заключенного, загадки, «монстра», который заставлял его чувствовать себя более живым, чем когда-либо мог бы сделать солнечный день у озера. Алекс, почувствовав капитуляцию Джорджа, прижал его крепче, веря, что наконец преодолел расстояние, существовавшее между ними с момента аварии. Он понятия не имел, что в этих объятиях Джордж ещё никогда не был так далеко. Прикосновение Алекса продолжило свой путь, скользя по шее Джорджа, пока не достигло мочки уха. Он оставил там долгий поцелуй — жест, полный интимности, которая должна была быть утешительной, — прежде чем мягко потереться носом о щеку Джорджа в нежном, ласковом прикосновении, почти идентичном «эскимосскому поцелую», которым Джордж поделился с Максом во сне. — Ты в порядке? — прошептал Алекс, его голос вибрировал у самого уха Джорджа. Он замер, его губы парили в миллиметрах от его кожи, ожидая знака, согласия, прежде чем продолжить. Джордж почувствовал, как гордиев узел затянулся в горле. Его пальцы еще сильнее впились в голые руки Алекса, чувствуя твердость его мышц. Но за закрытыми веками образ был другим. Он не видел темно-карих глаз Алекса или солнечного света, просачивающегося сквозь лес, — он видел электрическую синеву глаз Макса и золотистые сумерки хижины. В этом мысленном театре Джордж превратил прикосновение Алекса в продолжение обещания, которое он дал во сне. Он представил, что это Макс просит разрешения, Макс держит его с той же голодной страстью. Не в силах произнести ни слова, чтобы голос не выдал его, Джордж просто кивнул. Короткое, почти механическое движение — но достаточное, чтобы дать Алексу то, чего он хотел. Алекс улыбнулся в кожу Джорджа и возобновил поцелуи, теперь спускаясь обратно по шее, исследуя область с нарастающей интенсивностью. Джордж откинул голову назад, позволяя своему телу реагировать на физические ощущения, в то время как его разум отступал в единственное место, где он чувствовал себя целостным. Каждую ласку Алекса разум Джорджа обрабатывал так, будто она исходила от Макса. Это была отчаянная, нездоровая форма эмоционального выживания: он использовал тепло мужчины, который любил его, чтобы поддерживать пламя мужчины, которого он не мог иметь. Звук шелестящих листьев и тепло послеполуденного солнца казались далекими. Там, в тишине леса, Джордж совершал идеальное преступление — предательство без улик, где его тело присутствовало, а сердце было за мили отсюда, запертое в одиночной камере. Прикосновение наконец достигло места, которого Джордж и жаждал, и боялся больше всего. Когда губы Алекса встретились с его губами, барьер между реальностью и иллюзией упал полностью. Джордж больше не был в лесу Хелены; в своем сознании он вернулся на ту мягкую кровать в хижине, под светом солнца сна, который казался более реальным, чем сама жизнь. Веря, что это Макс целует его, Джордж ответил с отчаянным голодом. Он издал низкий звук — смесь облегчения и нетерпения — и поцеловал в ответ с такой интенсивностью, что застал Алекса врасплох. Его руки быстро двинулись, оставляя бицепсы Алекса и запутываясь в его волосах. Он крепко сжал темные пряди, его пальцы сжимались, пока его воображение лихорадочно работало, пытаясь превратить этот карий цвет в светлый блонд Макса. Он хотел почувствовать эту текстуру из сна, эту непослушную мягкость, которую он видел под золотым светом. Алекс, чувствуя эту неожиданную страсть, издал приглушенный звук в губы Джорджа. Для него это было подтверждением — что Джордж наконец принял его, что «да» с прошлой ночи превращается в настоящее желание. Он крепче сжал талию Джорджа, притягивая их тела вместе, пока не осталось места для сомнений. Но для Джорджа этот поцелуй был мостом. Каждое движение, каждое давление губ было попыткой достичь Макса через тело другого человека. Он целовал Алекса с тоской человека, пытающегося спасти жизнь, с жаждой того, кто слишком долго блуждал в пустыне клиники. В тот момент Джордж не был преданным парнем — он был человеком в трансе, использующим тепло Алекса, чтобы сохранить обещание, что он вернется к своему «пациенту». Поцелуй углубился, сырой и заряженный опасным электричеством. Джордж терял грань между ложью и собственной вменяемостью. Звук его приглушенного стона растворился между их губами, неся агонию, которую Алекс принял за чистое желание. Джордж был полностью погружен в галлюцинацию; в его сознании запах леса был запахом хижины, а мужчина перед ним имел голубые глаза и сломанную душу. Он прикусил нижнюю губу Алекса с почти болью — метка обладания, которую он жаждал оставить на Максе. Джордж чувствовал, что вот-вот взлетит, наконец преодолеет эту удушающую реальность. Ведомый лихорадкой Джорджа, Алекс скользнул руками к его бедрам, готовясь поднять его и унести глубже в тени деревьев, туда, где никто их не увидит. Воздух был густым, наэлектризованным, опасным. — ДЖОРДЖ! АЛЕКС! ГДЕ ВЫ? Голос Оскара разрезал воздух, как ледяной клинок, доносясь с тропинки. Падение обратно в реальность было в тысячу раз больнее, чем раньше. Глаза Джорджа распахнулись, и образ Макса разрушился, как зеркало, разбитое камнем. Прямо перед ним, в нескольких дюймах, было лицо Алекса — его карие глаза сияли от возбуждения, губы покраснели от укуса. Алекс замер, все еще держа Джорджа, но повернул голову на голос. — Черт... — прошептал Алекс, его дыхание было тяжелым и неровным, он на секунду прижался лбом ко лбу Джорджа. — Почему сейчас. Джордж почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Шок от того, что он увидел там Алекса — а не того мужчину, которого он целовал в своем сознании, — вызвал внезапную волну тошноты. Его пальцы, которые мгновение назад с голодом сжимали волосы Алекса, теперь разжались, словно коснувшись горящих углей. Он отшатнулся, слегка пошатнувшись, его рука поднялась ко рту, чтобы стереть след поцелуя, который он дал не тому человеку. — Мы... нам пора идти, — сказал Джордж, его голос был хриплым и странным, его глаза избегали взгляда Алекса. — Эй! Мы здесь! — крикнул Алекс в ответ Оскару, пытаясь выровнять голос и поправить волосы, не замечая, что Джордж выглядит так, будто только что увидел призрака. Оскар появился из кустов через несколько секунд, с камерой на шее и нечитаемым выражением лица. Он взглянул на Алекса, затем на растрепанное состояние Джорджа, приподняв бровь. Он издал неловкий смешок, поднимая руки в знак капитуляции. — Ого! Извините, правда, извините! — засмеялся Оскар, хотя в его глазах блеснула искра любопытства, когда он заметил состояние Джорджа. — Я не хотел прерывать момент «пары года». Но Хелена зовет, и если вы не появитесь через две минуты, она пошлет Ландо, чтобы притащил вас обратно — с камерой. Дорога обратно к озеру превратилась в автоматические шаги и оглушающую тишину в голове Джорджа. Он шел позади Алекса и Оскара, глядя в спину Алексу, чувствуя тошноту, которая не имела ничего общего с его физическим состоянием. Черт. Осознание ударило кулаком в живот. Тяжесть реальности обрушилась с сокрушительной силой: если бы Оскар не появился, он занялся бы с Алексом сексом прямо там, между деревьями, на лесной подстилке. И худшая часть — та, от которой он чувствовал себя по-настоящему отвратительно — заключалась в том, что он делал бы это не для Алекса. Он делал бы это с Максом, используя тело Алекса лишь как сосуд для отчаянной фантазии. Он посмотрел на свои руки, все еще слегка дрожащие. Он чувствовал эхо волос Алекса между пальцами, но в своем сознании он все еще пытался убедить свои чувства, что это были светлые пряди Макса. «Я ужасный человек», — подумал он, внезапно осознавая, как ткань свитера, кажется, раздражает кожу. Он предавал всех. Предавал Алекса, который шел впереди него, искренне счастливый и сияющий, веря, что наконец завоевал любовь Джорджа. Предавал Макса, чью память он осквернял, пытаясь заменить ее кем-то другим. И предавал себя, закапывая свою честность под ложью, которая становилась слишком большой, чтобы ее выдерживать. — Ты в порядке, Джордж? Ты очень тихий, — Алекс остановился и повернулся, протягивая руку, чтобы помочь ему спуститься по небольшому природному уступу в земле. Джордж посмотрел на руку Алекса — ту самую руку, которой он минуты назад желал, чтобы она принадлежала кому-то другому. Его чуть не вырвало. — Просто... усталость навалилась, — выдавил Джордж, его голос был сухим и безжизненным. Джордж почувствовал, как лицо загорелось — не от солнца, а от едкого стыда, поднимающегося по шее. Он поправил воротник льняной рубашки дрожащими пальцами, закусывая нижнюю губу — ту самую губу, которая все еще хранила тепло поцелуя, который никогда не должен был случиться таким образом. Имя. Мысль о том, что он мог позволить имени Макса сорваться с губ, пока он был в объятиях Алекса, заставила его желудок сжаться. Это было бы концом всего. Ущерб был бы необратимым — граната, брошенная посреди этой идеальной семейки. К счастью — или благодаря какому-то инстинкту выживания, который у него еще оставался — имя осталось запертым в горле, задушенным желанием и виной. — Я застал их двоих, практически пожирающих друг друга в лесу, миссис Хелена, — выпалил Оскар, его голос был пропитан тем острым сарказмом, который он использовал как щит. Он перекинул полотенце через плечо, с кривой усмешкой. Ландо, который только что закончил надевать шлепанцы, разразился таким громким смехом, что несколько птиц разлетелись с ближайших деревьев. — Не может быть! — воскликнул Ландо, его глаза сияли чистым весельем. Он повернулся к Оскару с притворным возмущением. — Почему ты не сфотографировал, любовь моя? Ты упустил сенсацию года! Представь новую обложку фотоальбома Хелены! Хелена тихо рассмеялась, качая головой, закрывая плетеную корзину. Взгляд, который она бросила на Джорджа и Алекса, был полон материнского удовлетворения — тем, что говорило: «Я знала, что вы двое все наладите». — Оставьте их, — вмешалась Хелена, хотя ее тон был игривым. — Джордж все еще восстанавливается, ему нужна... положительная стимуляция. Алекс шагнул вперед, обнимая Джорджа за плечи собственническим жестом, смеясь вместе с остальными. Он выглядел так, будто был на вершине мира, совершенно не подозревая о бездне, разверзшейся под ногами Джорджа. — Официальный фотограф провалил миссию, Ландо, — пошутил Алекс, сжимая плечо Джорджа. — Но момент был эксклюзивным. Правда, Джордж? Джордж выдавил улыбку — движение, которое, казалось, разрывало его кожу. Он взглянул на Шарля и Карлоса, которые одобрительно улыбнулись, а затем на Оскара. — Заткнитесь все! Это не ваше дело! Это только мое и Алекса! — рявкнул Джордж, его голос был громче и резче, чем он намеревался. Раздраженный тон разрезал воздух, как лезвие, на мгновение заставив замолчать болтовню Ландо. Лицо Джорджа горело — смесь искреннего смущения и отчаяния человека, который чувствовал, что его тайна висит на волоске. Он не мог выносить, что находится в центре шутки — особенно когда «шутка» была для него психологическим кошмаром. Алекс, далекий от обиды, издал мягкий смешок, отзывающийся на «собственничество» Джорджа. Он крепче обнял, притягивая Джорджа ближе, что заставило доктора чувствовать себя еще более задыхающимся. — Вы слышали, не дразните его, — сказал Алекс, его тон был защитным, почти родительским, когда он посмотрел на остальных с понимающей улыбкой. — Он все еще чувствительный. Дайте моему парню передохнуть, да? Ландо поднял руки в позе «сдаюсь», обменявшись взглядом с Карлосом, в то время как Оскар просто прищурился, наблюдая за напряжением в плечах Джорджа, которое Алекс, казалось, полностью игнорировал. — Ладно, ладно! Моя вина, — пробормотал Ландо, все еще усмехаясь, когда отвернулся. Джордж прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус железа. Ему хотелось кричать, что это не «чувствительность» — это было отвращение к самому себе. Он незаметно выскользнул из руки Алекса под предлогом, что подъем слишком крутой и ему нужна опора, но на самом деле ему просто нужно было, чтобы Алекс перестал прикасаться к нему хотя бы на пять секунд, чтобы он мог дышать. Близость дома была одновременно облегчением и мукой. Поскольку озеро было сразу за участком, тропинка, которую Джордж когда-то считал убежищем, теперь казалась коридором, ведущим к его приговору. Он ускорил шаг, позволяя высокой траве хлестать его по ногам, желая только одного — войти в этот дом и спрятаться от всех этих глаз, празднующих его «выздоровление». Он вошел через черный ход, чувствуя, как холодный кондиционер сталкивается с его нагретой солнцем кожей — и с остаточным теплом поцелуев Алекса. Интерьер, с его роскошной мебелью и запахом лаванды, казался странно стерильным. — Джордж, подожди! — крикнула Хелена снаружи, ее голос эхом разнесся по прихожей. — Алекс, помоги ему подняться, он выглядит так, будто сейчас упадет в обморок! Джордж не стал ждать. Он не хотел помощи, не хотел рук на своей талии и, прежде всего, не хотел, чтобы его «защищали». Он крепко схватился за перила лестницы, костяшки пальцев побелели. — Я в порядке, мам! Мне просто нужен душ и тишина, — сказал он, не оборачиваясь, его голос был резче, чем хотелось. Он поднялся по ступенькам через две, игнорируя острую боль, все еще бьющуюся в ребрах. Когда он достиг коридора наверху, тишина наконец обняла его. Он вошел в спальню и закрыл дверь, прислонившись лбом к прохладному дереву. Звук смеха Ландо и голоса Алекса все еще доносились снизу сквозь щели в половицах, но там, в этих четырёх стенах, он наконец мог перестать притворяться. Его взгляд упал на идеально застеленную кровать. Он вспомнил хижину, запах Макса и обещание. «Я вернусь». С каждой минутой, проведенной в этом доме в роли «идеального парня», он чувствовал, что нарушает эту клятву. Джордж проигнорировал всё. Мысль о том, чтобы быть в реальном мире, даже просто чтобы поискать новости о Максе, казалась требующей энергии, которой у него больше не было. Он подошел к кровати и позволил себе упасть на нее, его тело погрузилось в мягкий матрас, который, как ему казалось, был сделан из свинца. Он лежал неподвижно, его глаза были прикованы к лепным украшениям на потолке. Ощущение собственной ничтожности ощущалось физически. Это был вес в центре груди, тошнота, поднимающаяся к горлу. Он поднес руку к губам, все еще опухшим от поцелуя Алекса, и воспоминание о том, что произошло в лесу, вернулось, чтобы мучить его. «Я использовал его», — подумал Джордж, сжимая глаза. «Я был в объятиях своего лучшего друга, человека, который готов горы свернуть, чтобы я был в порядке, и я превращал его в кого-то другого». Он чувствовал себя грязным. Это была не только вина за то, что он скрывал Макса от Алекса — это была вина за то, что он украл у Алекса честность интимного момента. Джордж понял, что становился именно тем, чего боялся больше всего: профессиональным лжецом, способным отвечать на поцелуй с «голодом», пока его разум был за мили отсюда, в холодной, темной камере. Тишина в комнате нарушалась только приглушенными звуками жизни внизу: звоном посуды, далеким смехом Ландо, голосом Алекса, разговаривающего с Хеленой. Они планировали его будущее. Будущее, полное ужинов, фотографий. А в центре всего этого Джордж был самозванцем. — Что я делаю? — прошептал он в пустую комнату, его голос был глухим. Он вспомнил лицо Макса во сне — тот взгляд, который, казалось, видел сквозь каждый слой его престижной докторской персоны. Макс видел его таким, какой он есть. Алекс видел только образ, который Джордж проецировал. Джордж повернулся на бок, свернувшись калачиком и обнимая себя, чувствуя себя маленьким в этой огромной кровати. Покой леса был мимолетной иллюзией; теперь осталась только гадкая реальность: он жил жизнью, которая больше не принадлежала ему, в то время как человек, которого он действительно хотел спасти — и который, в каком-то смысле, спас его — был забыт всеми, кроме него.