сшитые

      — ох, юнхо-щи, ваша популярность столь велика, что можно подумать, будто вы продали душу демону! голос ведущей сбоит и трескается, а изображение подёргивается перед глазами кровавой плёнкой. он продал. нужно сохранять лицо, улыбаться и делать вид, будто он прилежный соло-айдол, обожающий внимание, упивающийся славой и светом софитов. никто не должен знать. юнхо ночами рвёт кровью и чёрной водой, если становится слишком. почти каждый день.

***

тогда, семь лет назад, он, маленький и испуганный, хотел лишь умереть. но не учёл, что пытаться перерезать вены посреди какого-то захолустья, в богом забытой деревне — не самая лучшая идея. это и перекрёстком назвать нельзя было. но сан пришёл. посмеялся в лицо, тихо спросив:       — чего ты желаешь более всего? юнхо даже отвечать не нужно, все его мысли были как на ладони. руки сана на висках ощущались будто в голове. шебуршали пальцами прямо в мозгах, перебирая извилину за извилиной, с противным чваканьем вырывая оттуда ненужное: человечность, толерантность, верность идеалам. сан переделывал его под себя год за годом. из нескладного, запуганного и ничего не понимающего подростка он вылепил похоть, звериную жажду и алчность, обличённую в человеческом теле. юнхо сейчас — самое желанное и недостижимое создание. сан постарался на славу.

***

на показе юнхо проваливается. ему не страшно, просто мерзко. ради интереса рассматривая людей, юнхо замечает таких, как он сам. за ними всегда остаётся кровавый след. чаще — просто грязный, но… под своими собственными ногами юнхо видит красное озеро. и он в нём не тонет, стоит на поверхности, а оно колышется, расползается вокруг. завораживает. всё вокруг забрызгано ошмётками колышущегося нечта пока в реальности — только вспышки фотокамер и профессиональное освещение. «приди в себя!» — голос сана выдёргивает юнхо на берег, заставляя судорожно вдохнуть, немного вздрогнуть и помахать в направленную на него камеру с золотой улыбкой. юнхо замечает его сидящим напротив, через проход для моделей, потрясающе красивого, вышколенного и лощёного, незамеченного никем из присутствующих. в глазах этого мужчины юнхо не видит ни капли осмысленности. только желание жрать. и понимает, что делать это сан будет с особой жестокостью: долго, медленно, смакуя по маленькому кусочку, отделяя плоть от костей, после их обгладывая до идеальной, светящейся белизны. а душу… его мерзкую, пропащую, продажную душу… её он оставит на десерт. рука между лопаток ощущается раскалённым железом, а голос сана, звучащий прямиком в голове — почти божьей милостью:       — ммм… какой концептуальный бренд. знаешь, ты выглядишь в этом месте очень органично, я бы даже сказал элитно и дорого… как он это делает, юнхо не знает, не хочет. сан нигде и везде одновременно, то сливается с какофонией, то звучит отчётливо и громко, чужими устами, глазами и касаниями. юнхо позволяет чужим руками его трогать, отдавать часть своего тепла, пожирая всё, что ему готовы отдать. смотрит прямо в глаза фанатам, отбирая дыхание раз за разом, касается рук наивных девушек, видящих в нём недостижимый идеал, перенасыщается.

на афтерпати юнхо много пьет и отпускает свою жажду за пределы тела. люди танцуют, трутся телами, как единая порочная масса, а он — в центре. буквально правит балом, потому что видит, как на головы льется горячая липкая кровь, пачкает волосы, лица, проникает в рот, оседает на плечах, стекает по телам вниз, и вот они все колышутся посреди алого булькающего озера. свет студийных ламп кажется юнхо раскалённым железом. он улыбается в камеру — безупречно, гипнотически, а в горле клокочет густая, как мазут, желчь. «ты обречён быть один…» — шепчет в голове голос, не принадлежащий никому из присутствующих.

юнхо сам садится за руль, невзирая на туман алкоголя в голове и желание убиться о ближайший столб. ему не дадут. сана он больше не слышит, и от этого начинается ломка. выходя из машины, юнхо кажется, что его кастомная, специально состаренная обувь буквально проваливается в вязкую, чавкающую, зловонную грязь. он вползает в свою квартиру, не включая свет, отмахиваясь от оскалённых пастей, то тут, то там выныривающих из стен, отгоняя их, словно назойливых мух. ванная комната встречает его пустотой стерильности и тёплой грязной водой, текущей из крана с оглушительно-мерзкими звуками, похожими на стоны и хрип. так не стонут, юнхо знает. он сам умеет лучше, он идеальный и послушный, делает это красиво и правильно, подстёгивая и возбуждая партнёра до предела. юнхо расстроен и зол. поэтому обнажается и ложится в абсолютно прозрачную зловонную воду, погружается с головой. утопиться не даёт здравый смысл — скорее, раздутое эго — ведь утопленник не может быть красивым. но юнхо красивым быть обязан. даже когда умрёт.

***

ему к лицу красный. поэтому он опускает запястья в воду, позволяя алым каплям её закрашивать, клубится в тёплой прозрачности, отбирая у неё всё больше места. завораживает. вода густеет, становится вязкой, как сироп.       — ты всегда был склонен к драматизму, юно… в глазах напротив — скука и ни капли человеческого.       — дай мне больше… — сухими губами шепчет, обжигает воздух. — дай мне любовь.       — у тебя есть этот паренёк, как его там, кажется, ми…       — он не подходит! — возглас больше похож на вой. — я хочу тебя… удивление затапливает радужку собеседника, пробирается под кожу.       — всё равно, осталось сколько? три года? любовь, если верить писателям, живёт столько же. — юнхо красив, в этой красной горячей воде, в клубах пара, со спутанными влажными прядями и дикостью в чёрных, как два омута, глазах. — ты обещал мне исполнять все мои желания на протяжении десяти лет в обмен на сущий пустяк… теперь. я. хочу. тебя. на последнем слове глаза юнхо закатываются от потери крови, а тело оседает, распластавшись по дну ванной, больше похожей на бассейн, но сан не спешит. он прикидывает свою выгоду и оценивает высокопарность чужого слога. притягивает безвольное ослабевшее тело к себе за распоротые запястья, оставляя вместо разошедшихся краями порезов ожоги от адского пламени по форме своих ладоней, заставляет юнхо стонать, как он умеет — красиво и содержательно. пальцы сана, неестественно бледные и холодные, беспрепятственно проходят сквозь его грудную клетку, сжимая сердце в ладони напрямую.       — проси ещё… — в этот момент юнхо осознаёт себя сидящим на чужих бёдрах, смотрящим в абсолютно чёрные глаза, без намёка на белок. — проси… юнхо выдран из небытия, раздражён и опасно возбуждён, поэтому хватается длинными, будто паучьими, пальцами за чужую шею и с упоением её душит. сан даже рад, что потускневший в последнее время огонёк порока сейчас полыхает в чужих глазах пожаром. рад настолько, что впивается в потрескавшиеся и обескровленные губы жадно, с отвращением понимая, что ему голодно отвечают. юнхо, словно в бреду, цепляется за чужую рубашку, судорожно хватаясь за влажную ткань, сдирает её с плеч, сразу целуя и оставляя метки, прокусывая чужую кожу, пачкая губы чёрной густой кровью. сан чувствует чужой голод, и он отлично резонирует с его собственным. одежда летит на пол, а прижатое саном тело дрожит от возбуждения и предвкушения. возможно, от нехватки воздуха, потому что прижато оно ко дну ванной, но это совсем уж глупости, юнхо спокойно может выдержать больше. теряя сознание, юнхо успевает зацепиться за мысль о том, что ранее такого сан себе не позволял никогда. через мгновение сан дёргает юнхо за волосы, вытаскивая из-под воды, опрокидывая на себя безвольное тело. красивыйкрасивыйкрасивыйкрасивыйкрасивыйкрасивыйкрасивыйкрасивый… сан не дурак, он вылепил эту красоту собственными руками, исключительно по своему вкусу и где-то даже подобию. сейчас даже оценить по достоинству не получается, потому что чужое требование уже сана ломает и выворачивает, заставляет выполнять приказ, не просьбу. получается только извратить, вывернуть наизнанку, давая желаемое, но в своём собственном видении. сан уже заражён чужим чувством, и это делает с ним очень странные вещи. он юнхо хочет, в самом отвратительно-человеческом желании.

юнхо в его руках выгибается, приходит в себя, но ощущает всё, словно в бреду, потому что сан внутри, двигается плавно, горячо и до противного нежно.       — ты хотел любви, юно… — шёпот сана вибрирует прямо в голове, а поцелуи оседают на шее пеплом, вторя движениям члена внутри. — но я созидать не умею, только заполнять пустоту собой… с каждым движением вода в ванной колышется всё сильнее, выплёскивается через бортики, заставляя юнхо сфокусироваться на звуке. возбуждение перекатывается под кожей, и, ослеплённый своим желанием, он впивается в плечи сана ногтями, оставляя чёрные полосы.       — ещё… да… у него двоится в глазах, практически как и всегда. в один миг он видит роскошное лицо сана, его точёные скулы и лоск, сейчас подёрнутый похотью, а в другой — перед ним лишь бесконечная пустота с тысячей наблюдающих глаз. это ощущается прекрасно, как та самая близость, о которой он грезил: полное, абсолютное уничтожение своего «я» в ком-то более великом. сан обхватил его лицо ладонями. взгляд его пустых чёрных глаз казался юнхо самым уютным местом во вселенной.       — три года, мой маленький идеал, — пророкотал демон, и в его голосе впервые прорезалась нотка чего-то похожего на скорбь. — я дам тебе твою любовь. но когда срок истечёт, от тебя не останется даже праха, который можно было бы оплакать. ты навсегда станешь частью моего голода. юнхо улыбается — счастливо, потерянно. он тянет сана на себя, увлекая его в глубину красной воды, где звуки мира окончательно затихают. через мгновение они уже лежат посреди огромной кровати, пачкая простыни розовыми каплями, стекающими с их влажных тел. сан горячий, юнхо — сумасшедший, им вместе до зубовного скрежета больно и до абсурдного хорошо. умелые руки то вжимают юнхо лицом в подушку и кровать, то дёргают на себя, держа сведёнными в замок за спиной уже его собственные. сан знает механику, но пока не слишком хорошо понимает смысл, от того и отдаёт больше, чем получает, что для демона и вовсе абсурд. но юнхо в его руках горит и стонет, как последняя блядь, от чего в груди зарождается неправильное довольство, ведь это, считай, похвала, и сан теперь должен быть ей рад. но пока ещё эфемерная, требуемая юнхо любовь, окончательно не застлала ему разум, сан продолжает попытки его сожрать.

***

костяная игла прошивает чужую кожу между лопатками легко, словно пергамент, и юнхо кричит. от смеси боли и удовольствия, потому что сан трахать его не перестаёт, просто вышивает на его теле знак принадлежности демону, который в реальности — непозволительная для айдола татуировка чёрных перепончатых крыльев на всю спину. сан знает, юнхо осудят, он сам вложит это в голову толпе фанатов, нужно ведь создать себе образ принца-спасителя, чтобы появиться в его публичной жизни красиво. парень под ним мечется, уже непонятно от чего больше: от того, что кончает, хрипя в подушку, или от того, что лента тьмы, что клубится за иглой в чужих руках, наконец свободно соскальзывает на поясницу. сан целует каждый прокол, слизывает с чужой спины кровь, заставляя дрожать от неприятных ощущений горячего влажного языка на краях открытых ран, что на глазах затягиваются, превращаясь в опорные точки рисунка. когда юнхо встаёт, затраханный и дрожащий, в рассветных лучах он больше похож на нечисть: с растрёпанными волосами, с кожей, что пестрит пятнами синяков, укусами и засосами, с выступающими над линиями рисунка позвонками, что стали ярче выделяться из-за неестественной худобы. восторг. единственное чувство, которое оформилось и закрепилось в голове сана после этого ужасающего в своей неправильности момента. он позволяет юнхо уснуть в коконе своих рук, которые теперь покрыты рисунками перьев, будто ангельских, что довольно символично, и этот факт заставляет сана смеяться.       — люби меня больше жизни… шёпот юнхо болезненно-нежный, и сан досадно замолкает, потому что жизни-то у него как таковой вовсе нет.

***

«популярный айдол оказался в гомосексуалистом!» «чон юнхо больше не ангел?» «грязная популярность?!» за несколько недель сан превращает славу юнхо в клетку из обвинений и ненависти. а потом появляется в его жизни как любимый человек. на обложке последнего нового альбома юнхо их общая фотография: худая бледная спина, изрисованная уродливыми чернилами, и медовые загорелые руки, обнимающие её поперёк, по которым разлетаются мягкие перья, будто скрадывая глубину чужой боли. очень символично, особенно учитывая, кто из них большее зло. за это время юнхо вообще перестаёт видеть мир «по-человечески». только глазами сана. которые теперь и сами иногда сбоят, и вместо черноты и вечно лезущей из-за углов дряни проскальзывает солнечный свет.

***

три года проносятся, а юнхо не успевает даже моргнуть.

самообман он считает удачным и ни капли не жалеет, ведь жалеть почти нечего, от него ничего не осталось кроме красивой оболочки: фарфоровой, покрытой мелкими трещинами, куклы. юнхо стоит у панорамного окна. на нём белоснежный сценический костюм, расшитый серебром, но под ногами — вечный спутник — красное озеро, на этот раз — неподвижное. сан сидит в кресле в тени, закинув ногу на ногу, и выглядит безупречно. за десять лет он не постарел ни на секунду, в то время как юнхо чувствует себя древним стариком в теле двадцатисемилетнего бога.       — осталось пять минут, юно, - голос сана звучит мягко, почти ласково. — ты слышишь, как скребутся те, кто пришёл за расчётом? они уже за дверью. твой контракт был слишком щедрым, чтобы его просто закрыли и ушли. юнхо медленно оборачивается. его лицо бледное, прозрачное, а глаза — два глубоких омута, в которых больше нет страха, только бесконечная усталость.       — я хочу последнее желание. — сан распахивает глаза в удивлении. — ты сам научил меня жадности. и теперь я слишком… отдавать свою душу не хочу никому, кроме тебя.       — предлагаешь нарушить правила? — эгоизм юнхо сана всё-таки восхищает. очень жадная игрушка. — ну, тогда гончие растерзают меня. юнхо делает шаг вперёд, проходя по кровавой глади, которая больше не чавкает, а нежно шелестит под его ногами. он опускается на колени перед саном, смотрит снизу вверх, так привычно, кладя руки на его бёдра и чуть сжимая.       — просто дай мне умереть раньше, — юнхо улыбается, и эта улыбка — самая красивая и чистая за все десять лет. - ты обещал исполнять… сан молчит. его пальцы, неестественно длинные, касаются подбородка юнхо, заставляя того смотреть прямо в бездну своих глаз.       — это стоит того? твоя душа… её будут мучить вечно.       — толку мне теперь до души. — пауза мучительная, громкая из-за беснующихся ещё где-то вдалеке гончих. — сейчас… сейчас я чувствую только свободу. ты полюбил меня за это время, сан? хотя бы немного? сан медлит. его лицо на миг искажается — не то гримасой боли, не то коротким проблеском чего-то человеческого. он наклоняется к самому уху юнхо:       — ты — самое прекрасное, что я когда-либо разрушал, чагия. и, пожалуй… единственное, что я хотел бы оставить себе. сан достаёт из воздуха небольшой кинжал с рукоятью из кости — тот самый, которым юнхо когда-то, на перекрёстке в захолустье, пытался перерезать вены. он вкладывает его в дрожащую руку айдола, с нежностью проводя по его щеке.       — твоё время — твоё, — шепчет сан. - я не дам им войти, пока ты не закончишь, это будет мой тебе подарок. моя… юнхо кивает, закрывая сану губы ладонью, не давая произнести слово. он чувствует поцелуй на коже, и это последнее, что делает сан, перед тем, как обернуться и уйти к двери, за которой начинают сатанеть и скрестись те, кто пришёл за долгом. здесь, в лучах заката, есть только он и его демон. их золотой час.       — спасибо… развернувшись к окну, юнхо даёт себе лишь мгновение, чтобы взглянуть на солнце, растворяясь окончательно. лишь мгновение, прежде чем располосовать свои руки от локтя до кончиков пальцев, почти не чувствуя боли, только освобождение. это станет самым громким самоубийством в истории к-поп индустрии, самым сложным делом, нераскрытым «висяком», которое наделает шуму, ведь сан, ведомый отголосками просьб-приказов, обелит имя юнхо до снежного полотна, выставив его жертвой жестокого агентства, абьюзивных отношений, преследований сасен-фанатов… сделает всё то, о чём юнхо никогда не просил, то, чего он никогда не увидит… но, вернувшись в комнату, застаёт картину, которая заставляет его давно мёртвое, иссохшее сердце глухо удариться о прогнившие рёбра. юнхо, сидящий в кресле перед окном, улыбается. тело залито лучами, окутано золотым сиянием. даже в смерти — прекрасен, как он всегда и хотел. на панорамном окне кровью выведены три слова, которые сан никогда бы видеть не желал. «спасибо за любовь…» но которые никогда забыть не сможет.