В погоне за мечтой

             Львиные ворота выходят на Шахматную площадь. Но при воротах нет львов – ни зверинца, ни украшений. Говорят, они были раньше, но дедушка последнего шаха их снял и спрятал. То есть каменные фигуры. Говорят, львы были с крыльями.       На Шахматной площади нет шахмат, но она вымощена жёлтыми и чёрными плитами, с раннего утра на ней зелёный базар – травы, овощи, корнеплоды, дыни, потом торговцы со своим хрупким товаром уходят и до полуденной жары там толпятся сказители и нищие. Вот и сейчас что-то затевается, и оставшиеся перед воротами зеваки стекаются к нише, где на потёртом ковре, когда-то бывшем небесно-голубым, сидит старый слепой Жам и собирается рассказывать «ещё одну историю». Желтолицый бродяга постарался сесть поближе, насколько это прилично оборванцу, который не может платить за себя.       Он не столько слушал, сколько смотрел на лица других слушателей, потому что понимал не все – тем более что Жам рассказывал «на старый манер», нараспев, пропевая слоги, то убыстряя, то замедляя темп речи.       Вот деревенский парень остановился, прислушивается – отстал от тележки зеленщика, вот мальчишка из табачной лавки застыл, не отнеся свёрток покупателю – достанется ему, и совсем не на орехи. Две девушки в отделении, обнявшись – как Бабушка объяснила монаху, подходить близко к мужскому кругу для молодой девицы неприлично, но издали, закрыв лицо полупрозрачным платком, слушать можно, тем более если с подружкой.       Слепой старик затянул следующее сказание, и в этот момент купцу в повязке караванщика и синей сихадской рубахе надоело слушать. Он бросил монетку в чашку, она блеснула, звенела, но нарядно одетый парень уже отвернулся и пошёл через площадь.       И вот тогда монах его узнал, не по лицу, а по походке. Волосы были убраны под плотную скрученную ткань, загорелое лицо со светлыми бровями не сильно отличалось от лиц других обитателей торгового города – тут были все оттенки чёрного и коричневого, от нежных обитателей закрытых кварталов до темнокожих грубых выходцев из пустыни Наб. Но походка, чуть заметная хромота, на которую парень привычно не обращал внимания, была узнаваема.       Кам не вскочил, не закричал – базар удивился бы крику старика, которого все считали немым. И тут караванщик, почувствовав замешательство за спиной, оглянулся. И стало тихо. В сознании Кама исчезли все звуки на площади, тягучий голос рассказчика, дальние перекрикивания разносчиков, колокольчики пастухов, перегонявших через площадь отару косматых овец. Данг развернулся одним движением, опустился на колени, коснулся ладонями края халата монаха, выполнив почти правильный поклон-приветствие, и выдохнул ему в лицо без голоса: «Учитель, я нашёл тебя». И тут же потянул вверх: «Пойдём, пойдём же». Он вскочил, и дождь звенящих монеток из кошеля посыпался в чашку ошарашенного Жама, который жадно прислушивался, но не мог понять, что же происходит в мире зрячих. Может, он и додумает потом, остальные вряд ли что-то заметили.              Данг нетерпеливо тянул монаха за рукав халата, пока оба не зашли в лабиринт глиняных стен и кривых переулков. Опять он дёргает за рукав, как маленький ребёнок! Был полдень, стены почти не отбрасывали тени. Итилах (если его можно так называть теперь) постучал в калитку, и голос в глубине двора ответил ему.       «Отвори, матушка, я привёл гостя».       Женщина в тёмном покрывале (это ведь была женщина?) приоткрыла калитку и пропустила нас во двор. Мой ученик приобнял её, они соприкоснулись щеками через ткань. Двор чисто выметен, домик небольшой, крашеный когда-то голубой и белой краской, сильно облупившейся. Белый лохматый пёс, завидев Подарка, перестал брехать и начал рваться с цепи, и он тут же спустил его, зарывшись лицом в густую шерсть.       «Вот и Изгирин скучает без тебя, бродяга. Нечасто ты заходишь».       Тиэрем поднял лицо, не давая псу вылизывать себя: «Прости, виноват, и сегодня зашёл по делу – пересидеть жару и поговорить с товарищем».       Женщина ответила что-то и рассмеялась. Втроём поднялись по скрипучим ступенькам на второй этаж, в комнату с деревянными решётками в высоких окнах и низкими диванами, украшенными пёстрыми покрывалами и подушками. На низкий столик служанка поставила сок со льдом, печенье и сыр – Кам уже привык, что здесь в жару пили холодное, а не чай.       «Послать за одеждой для твоего товарища?» – «Не стоит, мы уйдём после пятого часа. Оставь нас, надо поговорить без лишних глаз». И женщина вышла без спора. Служанка? Знакомая? Монах не мог понять, что могло связывать её с Дангом, и сердился на себя за то, что последовал мгновенному порыву и пошёл неизвестно куда и неизвестно зачем.       Подарок наполнил кубки, высокие узкие чаши, подвигал по столу цветные тарелочки со сластями, отхлебнул сок, откинулся на подушках. Кам тоже отпил несколько глотков. Сок был приторно-сладким и таким холодным, что заныли зубы. Данг заговорил первым: «Рад видеть тебя, учитель. Как твоя делам?».       Было непривычно слышать родную речь, тем более узнавать акцент, который за эти два года стал сильнее. «Разреши спросить, учитель? Как ты нашёл моя? Ты пойдёшь со мной? Я зайти сюда затем, что надо переждать жару, это дом кормилицы Рамаренга». Слово «кормилица» я понимаю, но это ничего не объясняет. Говорить Кубик не разучился, по-прежнему говорит много. «Помолчи».       Я несколько раз представлял, как найду Данга, как буду с ним, но в моих снах не было крошечного сада с высокими деревьями, старого деревянного дома и дряхлого белого пса, спящего в тени веранды. И того, что мы будем смотреть друг на друга и молчать. В сумерках двое вышли через ту же калитку и пошли по переулкам, представляя такую же странную пару – пожилой оборванец и сихатский купец в нарядной одежде. Неожиданно квартал лачуг кончился, начались прямые улицы, мощённые камнем. У ворот Данг выпрямился, перестал хромать, постучал колотушкой, что-то повелительно сказал слуге. Таким я его не видел. Седой крепкий мужчина отступил и почтительно поклонился, прижав ладони ко лбу, и мы прошли в ворота, продолжили идти к крыльцу дома по крытому переходу, поднялись на второй этаж на галерею, куда выходило множество комнат с ажурными резными дверями. Подарок быстро шёл, не глядя по сторонам, он хорошо тут ориентировался. Наконец, вошли в комнату со светло-зелёными оштукатуренными стенами, заставленную мебелью в местном стиле: резные спинки низких диванов украшены сюжетами охоты на барсов и оленей, ножки столиков сделаны в виде птичьих лап. Данг хлопнул в ладоши, тут же явились сласти, фрукты, питьё, внесённые темнокожим гибким мальчиком – это ведь тоже был слуга, так?       Чьи это комнаты? Видимо, молодого мужчины. Для женских покоев маловато подушек, ширм и ковриков. Конторка для письма, медная посуда на низких столиках, свитки и кодексы в нише напротив входа. И вышитая Богиня, искусно закреплённая, как рамой, куском дорогой парчи. Чьи руки сшили этот кутханг, чьи вырезали цветы лотоса на бусинах чёток, положенных у её ног? Комната Данга, конечно же, так. Что он здесь делает, перед ликом Богини? По крайней мере, он им пользуется. Рядом с чётками лежали цветные камешки и подвявшие белые цветы, принесённые в дар или выложенные на всеобщее обозрение. Угодно ли это тебе, Милосердная?       Кажется, я слишком долго прожил среди чужаков и научился у них плохим манерам. Зачем все эти вопросы, пока не сделано главное. Впервые за два года я оказался перед алтарём – пусть воздвигнутым по-варварски, но, несомненно, это алтарь.       Богиня, великая милосердная, покровительница странников, утешительница, светоч мудрости, источник учения истинного, благодарю тебя за то, что ты была добра к моему ученику, и что он не набрался ереси от своего учителя.       Данг смотрит на меня с беспокойством. Посмотрит, опустит глаза в пол, опять покосится. Хочет что-то мне предложить, но что? За то время, пока мы шли сюда, я не успел проголодаться, не хочу пить – в последний год я привык есть раз в день, а иногда и реже. У меня больше нет красного халата, нет чёток, нет благовоний – Богиня, что я могу принести к твоим ногам, кроме своего разбитого сердца?       «Учитель, слуги принесут в соседнюю комнату воду и полотенца. Может быть, ты захочешь освежиться после жаркого дня?»       Это вежливый намёк на то, что мой халат и я сам выглядим грязными для твоего дома? Ты ведь богат, ученик, это видно по всему – лёгкая удобная одежда, которую ты носишь непринуждённо, дорогая посуда, лакомства, по тому почтению, с которым перед тобой склоняются слуги. За годы странствий я узнал цену деньгам – у тебя их должно быть немало, скорее «большой бочонок», чем «несколько монет». Но я невежлив – даже по меркам варваров. Я должен как-то отблагодарить тебя – за верность нашему общему прошлому, за то, что ты привёл меня в свой дом и окружил заботой. Пожалуй, соседняя комната не предназначена для омовения, хотя чьи-то руки расставили там чаны с тёплой и холодной водой, положили на низенькой скамейке «особые средства» – и соли, и мыльный порошок, и ароматную воду для полоскания рта. И новую одежду – несомненно, это халат, не красный, не синий, не коричневый, из лёгкой серой ткани на подкладке и с едва заметным муаровым узором по основному фону. Добротная красивая вещь.       «Я подумал, что ты не захочешь пользоваться общей купальней… учитель. Сюда никто не войдёт, никто не помешает. Когда будешь готов – возвращайся в большую комнату, слуги наведут порядок». Да уж, прикажи, и будет исполнено, господин Данг.       Я не потратил много времени на омовение, оделся. В старом халате одни дыры, а всё же жаль его оставлять – будет ли у меня когда-то ещё два халата, а не один? Мой ученик переоделся в коричневые штаны и рубаху – такой костюм я не раз видел в этом городе. В доме он снял, наконец, платок, которым была повязана голова. Волосы отросли за эти полтора года и были выстрижены с боков, а сзади висел хвостик – светлый, мягкий пучок длинных волос, завязанный ремешком поверх. Спокойный, расслабленный, выглядит старше, чем мне запомнился. Молчит. Ждёт, что я заговорю первым? О чём я могу заговорить? Я даже не решаюсь притронуться к нему, хотя кто мог бы нам помешать – явно это комната на одного. Он уйдёт по делам и оставит меня тут без права выйти в город? Или так и будет сидеть?              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Последний раз я видел его больным в харчевне в Кангаре. Мы оба были больны, и последние несколько монет, которые удалось выручить за котелок, потратили на то, чтобы оплатить крышу над головой. Это была крыша конюшни, и спали мы в пустом стойле, на старом слежавшемся сене, которое не годилось лошадям на подстилку. На еду тратиться не приходилось – есть не хотелось ни мне, ни Итилаху. Днём я старался перемещаться из нашего убежища хотя бы во двор, дышать и слушать местные разговоры. Говорили о перспективах на урожай тыкв, о приезде Великого хана. Говорили о войне. Я понимал больше, чем мог бы сказать. Понимал и то, что только случайно обитатели постоялого двора могли бы узнать Тиэрема. Мир за стенами очень большой. Но такие люди нашлись.       «Этот белобрысый из дома купца Дертинара». – «Из каравана Делла, который полгода назад ушёл в Запретные горы». – «Получается, старый Делл отправился по небесной тропе». – «Отвезём его в Диделл, если довезём живым – получим кучу денег».       Я не стал им мешать.              «Давай я разомну тебе плечи». Масла у меня нет, но руки есть. Он задрал рубаху. Не лёг, но повернулся ко мне, и тут я узнал его той памятью, у которой нет голоса – памятью рук. Неровные плечи, худая спина и кожа, легко краснеющая от прикосновения. Железный обруч на шее – конечно, он тут же вернулся к этой варварской практике, когда остался без присмотра. Руки работают – голова пустая. Шаги на галерее. Тут нет сплошных дверей. Если бы я ожидал чего-то мистического, я бы решил, что передо мной дэв – темнокожий и седоволосый, невероятно старый, худой мужчина. Седая борода заплетена длинной тощей косичкой. Хозяин дома? «Дядя», о котором с такой любовью рассказывал мне Итилах – умный, хитрый и добродетельный глава большой купеческой империи. И из одежды – только короткая пышная юбочка, тёмно-розовая. Данг встал, поклонился, заговорил – почтительно, но без подобострастия. Любимый воспитанник, взрослый член семьи. Дядя Джаффад – так его зовут? – отвечал на его слова благосклонно, кажется, моё присутствие его позабавило. Я поклонился, и он поклонился мне в ответ. Отступил вглубь галереи – и ушёл, неслышно ступая босыми ногами. Я не ожидал, что он такой – почти голый и бородатый, и старше меня в два раза.       «Он тебя одобрил». Я сказал: сядь, пожалуйста, надо закончить, чтобы растирание было на пользу, а не во вред. Показалось мне, или Данг успокоился, когда увидел, что дядя меня «одобряет»?       Выследили меня или нет? За два года Данг мог стать орудием дважды рождённых, сам не зная об этом. Где-то во дворе в наступающих сумерках заиграла музыка, послышались весёлые голоса. «Я сказал дяде, что ты не захочешь идти на пир. Слуги принесут нам, когда будет перемена блюд».       Я всё ещё молчал, и Данг понял это по-своему: «Ты сердишься на меня?»       Нет, не сержусь, сказал я с трудом. Я ошарашен быстрой переменой моей судьбы, не могу найти слов, чтобы тебя благодарить.       «Если хочешь, я останусь в комнате, или уйду спать на крышу».       «Останься».       За прошедшие годы я привык к толпе, к невозможности остаться одному (и даже опасности такой ситуации – если все уходят, это не к добру), к тому, что никто не говорит того, что действительно думает – но мой ученик говорил искренне.       «Не уходи, останься».       Не увидит ли он чего-то лишнего в моих словах?       Мы сидели в сумерках, в большой пустой комнате, и где-то вдалеке играла музыка и слышались взрывы смеха – вечеринка в саду, видимо, только начиналась. Принесли вначале густой суп с лапшой, потом какое-то острое блюдо с рисом и овощами – или несколько различных блюд, судя по количеству посуды.       «Учитель, прочти молитву, пожалуйста», – сказал ученик, зажигая светильник на алтаре. И я прочёл молитву, и впервые за несколько лет услышал второй голос, повторявший невпопад концовки строк. Надо будет научить Данга читать правильный текст.              Итак, моё возвращение домой совершилось без моего участия и даже без участия караванщиков – меня привезли какие-то кунгарские разбойники, и, можете поверить, они были щедро вознаграждены. Дядя знает толк в сделках. Семья Дертинар принялась выхаживать меня со всем пылом. Они любят заботиться о больных. Приходил дядя, сидел рядом со мной, молчал. В бреду я принимал его то за Кама, то за Рамаренга, а иногда он оборачивался старым Палеем. Я плакал, он обтирал мне лицо и читал надо мной молитву. Это, или лекарства Мурада, или покой и хорошая еда, но помогло – я поправился. На дворе уже была середина лета, и след, как говорят караванщики, остыл.       Я сразу спросил, где тот, кто шёл со мной? Немолодой желтолицый дикарь? Никто не знал. Отстал в Кангаре? Где мои вещи? Мне отдали разбитую гривну, завёрнутую в воздух – так называется вышитый покров алтаря – и чётки.       Но где монах? Стал проситься обратно, в Кангар, но дядя был против – я не перенесу дороги. Хан съездил и сказал, что не нашёл никого. Я рвался поехать сам, дядя запретил – да и как бы я уехал, если мне нужна была чья-то рука, чтобы дойти до купальни или спуститься в сад.       Когда я собрался с силами, рассказал дяде всю несчастливую историю путешествия. Он заказал поминальную службу. Меня на ней не было. Имущество, какое осталось от старого Делла, перешло родственникам. Приходил Рувим, благодарил меня. Потом пришла Танаит, кормилица Рама, принесла мне фигурку, которую я вырезал Рамаренгу в подарок из агата, чайку с рыбкой в клюве. Мы жили в её доме вместе – там много осталось наших общих вещей. Я плакал несколько дней, перестал, когда сказали, что отберут чайку.       Приходил человек из ратуши слушать меня, и с ним другой, одетый в скромный сихатский костюм – секретарь. Я рассказал ему, но не всё, про горы, про монастырь. Сказал, что дорогу не помню, мы сильно блуждали. Кажется, он мне не поверил, но это не имело никаких последствий.       И вот лежу в саду, в беседке. Магнолия в цвету. Старый Хан не очень верит, что я выживу. Где учитель Кам? Три месяца среди чужаков, один, без языка. Если он умер – я бы это почувствовал? Или нет?       Дядя говорит – я тебя понимаю. Хочешь, куплю тебе девочку или мальчика. Выберешь сам, какой понравится, флейтиста, танцора или просто смазливую мордашку. Подарю караван. Ты удачлив, это важно. Поправишься – сходишь с благовониями в Джабгу, и я официально признаю тебя вожаком.       Но я не могу, я жду, что лали догонит меня. Рассказываю это дяде, и вдруг он меня одобряет: «Я рад, что у тебя есть мечта. Но нельзя жить одной мечтой, нужно ещё что-то делать, чтобы она воплотилась».       Но в Джагбу меня не отправляет. Пока я хожу по его делам в Диделле.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Когда Данга увезли, у нас ещё оставались несколько оплаченных дней жизни под крышей – в конюшенном стойле. Меня не беспокоило то, что я оказался в таком «низком» обществе – лошади в большинстве своём прекрасные люди, и навоз не настолько вредная субстанция – есть нельзя, но и заболеть от него невозможно. Старался убедить себя, что жизнь моего ученика, моего дорогого товарища, вне опасности, он на пути домой – что бы это для него ни значило. Котелок был продан, вышивка осталась у Данга – он носил её за пазухой, и две половинки гривны тоже. Оставалась небольшая котомка с вещами – миска, две ложки, швейный узелок, кусок мыльного корня, а также посох и нож. А также деревянные чётки и вырезанная из обломка лекарского ящика фигурка Богини – щедрый подарок Итилаха. Мы прятали это в гнилом сене – и те, кто забрал с собой Данга, остальные вещи не нашли. Хорошо. Теперь я только я, сам по себе, что бы это ни значило. Следующий день прошёл в тумане, через неделю обнаружил себя за воротами постоялого двора – но котомка и посох ещё были при мне. Почему-то забыл, что сам же отправил Данга в его путешествие – несколько дней я сидел у края дороги, ожидая, что он вернётся ко мне. До следующего города два дня, до Диделла – меньше месяца. Но Данг не приехал. Люди, проезжающие по дороге, привыкли ко мне и стали оставлять рядом чёрствые объедки, реже – мелкие монетки. Когда я пришёл в себя настолько, чтобы понять, что Данг не вернётся – я понял, что выгляжу так, как будто нуждаюсь в милостыни. Ушёл с дороги в лес, нашёл там пещеру, хорошо укрывавшую меня от дождя. Когда я через неделю пришёл в харчевню, хозяин очень удивился – он почему-то думал, что я умер. Отдал мне обратно котелок, обещал сказать «белолицему господину», что я спрашивал о нём. Я ещё дважды приходил в эту харчевню на перекрёстке, только чтобы услышать, что никто мной не интересовался.              Когда я смог выходить из дома без сопровождающих, своими ногами – прежде всего навестил Танаит. Поплакали, я рассказал ей о том, что случилось с караваном. Не всю правду, но эти слова были ближе к истине, чем то, что я сказал секретарю ратуши.       «Тиэрем, – сказала она мне голосом, так похожим на голос моего тали, – мой дом и моё благословение всегда с тобой. Следуй своим путём, возвращайся, когда захочешь ко мне – в свой дом». Ну да, кто мог ещё сказать мне эти мудрые слова, если не мать и жена караванщика. Потом, не в один день, я обошёл все те места, которые мы любили с Рамом – сад при святилище над прудом, конюшни, Рыбный и Мучной рынок, развалины старой крепости над городом и мостки за портом, где мы купались.              Однажды в торговом городе Диделле, лет за пять до описываемых событий       Ещё на ходу Рам сбросил одежду, и, разбежавшись, спрыгнул с причала в воду. Ого, здесь с головой!       – Иди ко мне. Вода сладкая. – Он отплыл саженей на двадцать, описал круг и вернулся, перевернулся на спину, откинул мокрые волосы с лица.       – Раздевайся, тут совсем тепло.       Нет, я не мог ему сказать.       Рам описал ещё один круг, побольше, и снова подплыл к мосткам. Захватив пригоршню воды, брызнул в меня. Попал. Подтянулся на одной руке, откинулся назад, перевернулся.       Тело у него было чудесное, подтянутое, и коричневая кожа в воде отливала каким-то невероятным блеском.       – Слезай ко мне.       Похоже, он решил, что я не хочу прыгать.       – Рам, я не плаваю.       – А-а?       Он вынырнул под мостками, проплыв на другую сторону.       – Я не умею плавать.       Он откинулся в воде на спину и уставился на меня так, словно я сообщил ему, что разучился ходить.       Потом перевернулся, поплыл прочь, развернулся совсем далеко, на линии солнечного сияния, вернулся и вскарабкался наверх.       – Подожди, я сейчас высохну.       Он сидел на корточках, обеими руками пытаясь пригладить мокрые волосы, потом встряхнул головой и встал, подставив кожу солнцу. И только потом поднял юбку и стал медленно застёгивать пояс, точно рассчитывая меня подразнить. Или глубоко задумавшись. Наконец, поднял глаза на меня:       – То есть совсем не умеешь?       – Совсем, – подтвердил я.       Посмотрел бы я, как бы он поплавал в Данне или Нильге, где воды по колено, но несётся она так, что и взрослого вола на переправе сбивает с ног.       – Вода чудная... – протянул он и взял меня за руку. – Тебе надо научиться.       – В другой раз.              Однажды на дороге из Кангара в Диделл       По воле Богини человек может жить, ничего не зарабатывая и не тратя, но только некоторое время. За нестерпимо жарким летом пришли холодные дни, и я, помня о том, что бывают и снежные дни, вышел к людям. Похож ли я теперь на монаха? Мне кажется, я и на человека не очень похож. Спустился к деревне, обошёл все дома, нашёл неопрятного и небогатого мужика по прозвищу Кружка. Он разводил свиней, и ему нужен был помощник, который бы убирал за ними. И жил с ними – место мне определили рядом с моими подопечными, в закутке. Выдали в счёт работы штаны, плетённые из лыка тапки – сапоги за лето истратились. Подопечным моим полагалась кормёжка два раза в день – и мне тоже, но похуже чем им, попостнее. Прошёл месяц, дороги размыло, и люди, и скотина сидели по домам. Я починил разбитую стену моего жилища, сделал в хлеву заборчики, разграничивающие моих подопечных на клети. Кормить их стало сложнее, зато прекратились драки и сильные больше не могли отобрать еду у слабых. Потом настал самый тёмный месяц года – и хозяин сказал мне, что всем доволен и скоро будет резать приплод прошлого года на продажу. Я прикинул, смогу ли в этом участвовать – и отказался. Он рассердился, замахал на меня руками, стал говорить о том, что никто не держит свиней в качестве домашних любимцев, и только богатому идиоту пришла бы в голову такая мысль. Я стал проситься уйти, он так же сердито отказал мне, сказав, что менять хозяина можно только в два дня – осенью и весной, и осенний день я уже пропустил. Надо понимать, счёл меня дураком. Через пару дней пришёл снег, такой, что утром от двери надо было выкапывать ход до водокачки. Закончив с дневными делами, я завязал свои вещи в котомку, дождался, когда хозяева лягут спать – они ложились рано, так как экономили жир в светильнике – и ушёл. Дошёл до перекрёстка на ощупь, смотря дорогу по высоким деревьям, подумал, куда идти – и повернул следом за моим учеником.              Снег шёл и шёл, монах шагал и чувствовал себя как внутри ватного шара, в котором все звуки и чувства были приглушены. И холод. И голод – негодный сырой хлеб почти не давал сил. И зрение, и слух. Дорога по краям была обсажена высокими вётлами – это не давало сбиться с пути. Но сонный снежный мир оказался совсем не таким, как дорога в Запретной долине – не было привычных звуков и привычных ориентиров, и низкое снежное небо, казалось, лежит на плечах.       Уже год я в пути, если судить по тому, что прошёл солнцеворот. Тяжёлый год, как много в нем был намешано. И побег, и любовь, и отчаяние, а закончилось вот такой дорогой. Ни полога, ни фляги, ни чёток. Мои каменные чётки, как и котелок, продали хозяину харчевни. Котелок вернул, чётки нет. Какой я монах без чёток? Разве я ещё монах? Точно уже не старший лекарь. Кто я? Кам? Иль? Упрямец? Да, я всё ещё очень упрям. Богиня, Великая милосердная, это мой грех, но не отступлю…       Монах шёл, а тихий голос в голове всё говорил: сядь, отдохни. Если нет еды и питья, то есть покой. Пока что Упрямец понимал, что это будет конец этой жизни. Смерть не очень пугала его, но перерождение, возвращение к монастырским братьям, к Ябеде и Выскочке, после стольких усилий казалось насмешкой. Он шёл, отмеряя пройденный путь прочитанным праздничным каноном, и всё удивлялся, что не встречает вдоль долгой дороги ни деревни, ни постоялого двора. Разве нет установления, что на расстоянии дня пути должно находиться хотя бы убежище на случай плохой погоды? И тут как будто тяжёлая мягкая колотушка ударила по голове. Кам упал и заснул там, где упал.       Когда он пришёл в себя, лежать было жёстко. Колючее сено не закрывало дощатый пол. Перед ним стоял чёрный поросёнок, и, покрутив пятачком, сказал: «Очнулся наконец. Староста-то не верил мне, что ты ещё опамятуешься».       Кам посмотрел выше и увидел… наверное, это была женщина. К ним он привык за этот год, но такую старую ещё не видел. Женщина повторила: «Раз уж ты пришёл в себя, то изволь подвинуться, тут у нас места не дофига».       Кам попытался сесть, но в глазах плыло.       «Это надо так себя довести», – продолжал поросёнок, то есть… женщина? Старуха? «Затируху-то есть будешь? Давай, открывай рот». Кам хотел сесть, поблагодарить, отказаться… Но сил говорить слова не было.              «Сними». Прикасаться ко мне, пока на шею надета гривна, учитель Кам не желает. Попробовал объяснить ему. Выслушал молча, с неодобрением.       Гривну мне подарил дядюшка, когда я пришёл в себя и стал спрашивать не только о своём спутнике, но и о вещах. Заказал, принёс, чтобы я примерил. Я поблагодарил его, подогнул дуги и надел. Долго не мог привыкнуть к новому защитнику – мастер не угадал с весом, хотя точно скопировал форму. Наверняка он использовал лучшее железо, чем то, которое мы могли бы получить в домашней плавильне. Но за год всё вернулось – гривна на шее и в нише защитница, которую я вырезал по памяти, когда к рукам вернулась сила.       По просьбе дядюшки Хан ездил летом в Кангар, осматривая все базары по дороге, и привёз книгу, которую лали носил с собой. Это почему-то совсем убедило меня, что всё решилось – что бы ни значили эти слова. Я обрил голову (тут много разных форм траура, и это никого не удивило) и стал жить дальше. И вот – он всё-таки догнал меня. Для него это был тяжёлый год, лицо прорезали морщины. Пожалуй, если кто-то преследует беглого монаха, не просто будет узнать старшего лекаря под личиной старика.       Болеет. Скорее – недомогает. Плохо спит, ест мало и вроде бы с трудом. Я спохватился, предложил пригласить целителя. Хотя бы Мурада – он пользует всю семью дяди уже не один год, и считается хорошим лекарем. И дорогим. Отказался, рассердился. Стал более похож на себя – на того резкого и властного человека, которого я знал. Поэтому гривну на ночь снимаю, утром надеваю. Она недовольна, царапается. Плевать. Большего, чем «сесть правильно, прочесть вместе молитву» мне не позволяется. Книге обрадовался больше, чем мне. Схватил, словно хотел вырвать из нечистых рук. Прижал к лицу. Я думал, заплачет. Нет, не заплакал. Он сильный человек, лали. Думал, поблагодарит меня – нет, не поблагодарил. Сильный и бессердечный.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Прошла неделя. Необходимость каждый день общаться, есть что дадут, произнося слова благодарности, сводила монаха с ума. Он уже уяснил, что в снегопад, «какого в этом краю отродясь не видели», крестьяне из деревни Гнилой Овраг отправились «поездом» в соседние Ближние Горки на праздник. Тут тоже празднуют солнцеворот, хотя и по-своему, жгут костры, едят мясо – оно здесь не каждый месяц бывает на столе. На обратной дороге (снег всё не прекращался) сани встали. Сани – так называется телега на низких полозьях, для путешествия зимой. Староста пошёл смотреть, не сбились ли они с пути, и поднял в снегу человека. Вначале решили, что он уже покойник, но долг требовал довезти его до деревенского кладбища, не бросать у дороги. Замёрзшего бродягу надо было уложить в холодной избе, раздеть, завернуть хотя бы в рогожу и дождаться оттепели, чтобы вырыть могилу. Тут и выяснилось, что могилу пока копать рано, хотя, конечно, можно сделать это впрок. Бродяга не умер, но и не пришёл в себя. Знаков власти или ярлыков при нем не оказалось. На дожитие определили его в избу к местной знахарке – она в деревне тоже была посторонней, жила бобылихой на отшибе. Летом ходила в лес, собирала кой-какие травы, которыми пользовала одинаково и скотину, и соседей. Её побаивались, но не большим страхам, а так, как боятся домовых или болотных чертей, вроде бы и нечисть, но своя, соседская.       Старуха была немая. Это монах уяснил не сразу, но спустя какое-то время понял, что голос, разговаривающий с ним, звучит в голове. Когда появились силы что-то обдумывать, сказал себе, что всё возможно по воле Богини, но нет никакой необходимости, чтобы и поросёнок, и курица, и старуха разговаривали на Её священном языке. Крестьяне звали знахарку «бабушка», и он стал использовать то же слово, не задумываясь о его значении. В первые дни, в спутанном состоянии сознания, старуха показалась ему воплощением Милосердной Богини – и потому, что она заговорила на его языке, и потому, что была травницей (по вкусу и запаху Кам узнал знакомые отвары и порошки). Конечно, много чести к тому, чтобы Богиня лично снизошла к беглому монаху. Но все же он прочёл благодарственный канон и стал думать, как объясняться с хозяйкой.       «Бабушка, как так получается, что ты говоришь на моём языке?»       «Так ведь каждый говорит на своём. Ты по-своему, староста по-своему, Чернух по-своему и Серый по-своему». Серым звали волка-периярка, который тоже жил в избе. Кам сразу же признал в нём опасного хищника, хотел объяснить это старухе, подумал – и не стал ничего говорить. Конечно, она знала, но для неё это прежде всего была страдающая душа. Волчонка она лечила так же, как и человека, и так же его увещевала – тот смирно сидел на старой кошме, позволял осматривать сломанную лапу и, если иногда и скалился на поросёнка Чернуха и курицу Пеструшку, которые составляли круг домочадцев, то тут же получал серьёзный отпор: «Даже и не думай, Серый, что я не вижу твоих фокусов, сиди тихо и получишь вовремя свою порцию, а если нет – получишь скалкой в лоб». Пищу, какая была, она разделяла на пять частей, сообразно природе каждого – поросёнок получал разведённую тёплой водой болтушку, волк грыз старые кости и копыта, перепадавшие от соседей.       Все насельники спали на полу, разойдясь по углам в холодном доме, хозяйка на лежанке над печью, которая за ночь остывала.       Староста, хвала Богине, понимал язык караванщиков, и ему, наконец-то, Кам мог рассказать заранее заготовленную историю о товарищах, потерявших его при переходе через горы. Крендель (почему-то у мужика было такое имя) покивал, согласился, что до весны сделать ничего невозможно. Видя, что количество жителей деревни увеличилось, её обитатели начали оставлять у входа в дом колдуньи приношения – кто рубаху, кто одеяло, кто квашеную капусту или туесок с замёрзшим маслом. Жили в деревне небогато, самим не хватало.       «Как звать-то тебя, странник?»       Монах замялся. Старосте он назвался Бан Талиб, но старуху обманывать не хотел. И не мог.       «Забыл?» Хотел бы я забыть, сказал голос внутри. Чем дольше живёшь, тем больше имён – бессмысленных, потому что никто не называет тебя этим словом и не отвечает на твой зов. Никто.       «Бабушка, зови меня Нихиль». Это слово и значит – «никто», на священном языке.       Старуха не удивилась: «Хорошо, как скажешь». И опять вернулась к своим хозяйственным хлопотам.       Пока сил хватало только на то, чтобы не лежать весь день, скорчившись от кашля и отчаянья, Кам старался как-то помочь внутри дома – вымести пол, вымесить еду для поросёнка, вытряхнуть половики и вычистить котелок. Вещей в доме было немного, делать было нечего. Когда смог выходить во двор не шатаясь, нашёл себе посильную работу – носил воду, топил убогую печку, собирал хворост в соседнем лесу. Далеко отходить от деревни боялся, в ясные дни над крышами отчётливо поднимался дым – топили по-чёрному – и по этому знаку он успешно возвращался в деревню. Домой. Монах долго избегал говорить эти слова, но потом привык, и «домой» стало – в избу Бабушки.              Однажды в торговом городе Диделле, лет за пять до описываемых событий       – Я быстро.       С того момента, как Рам узнал, что я не умею плавать, он всегда очень неохотно брал меня с собой, словно купание в моём присутствии не доставляло ему удовольствия.       – Купайся сколько влезет. Я подожду.       Ночь была тихая. Тёмное невидимое море дышало совсем рядом с нами. Я уселся на краю причала – песок уже успел остыть за вечер, но доски хранили дневное тепло. Привязанные к сваям, хлюпали рыбацкие плоскодонные лодки, на которых соплеменники Рама выходят днём на ловлю замечательных серебристых рыб и маленьких осьминогов.       Он быстро разделся и легко вошёл в прибой, обрисовавший его ноги белыми бурунчиками.       – Не скучай.       Плавал он бесшумно – по крайней мере, я сразу потерял его в шелесте прилива.       На набережной кто-то пел, куплетам вторили всплески смеха – видимо, песня была шуточная, но я не мог разобрать слов. В ночном воздухе пахло сладким цветочным запахом, мешавшимся с дымом горячего плова и непристойной вонью подгнивающей рыбы, поднимавшейся от сваленных в лодках сетей. Всё перекрывал сильный, свежий запах моря. Ветра не было, но волны накатывались на берег всё дальше.       Над бухтой на фоне усыпанного звёздами неба – а ночь была безлунной, тёмной по терминологии рамаритов, – вырисовывался уступами замок местного князя, необитаемый много лет и почти сливающийся со скалой. Легенда рассказывает, что с башни, нависшей над водой, бросилась пленница князя, красивая девушка, не пожелавшая отдаться его похоти. Опечаленный князь, не сумев удержать девушку живой, поклялся достать её мёртвой и перегородил бухту сетями, чтобы выловить утопленницу. Чем прогневал морского чёрта, который, конечно же, обитал на дне под скалой.       На другой стороне, на мысу – башня торгового маяка. Там горит костёр, который виден не из бухты, а только с открытого моря. Тут я понял, что весёлая кампания на берегу давно разошлась, а я продрог, сидя на холодных мостках. Прилив поднимался теперь быстрее, у сходен, где мы прошли по песку, плескалась вода.       Рам?       Я поднялся на ноги, пытаясь разглядеть его в тёмном море. С тем же результатом я мог бы вглядываться в тёмную воду, пытаясь разглядеть на дне морского чёрта. Не к ночи будь помянут, проклятый.       – Ра-ам!       Скала отбросила мой крик, и я почувствовал себя ещё более заброшенным. Дурацкая идея купаться ночью, в прилив. Что мне теперь? Пытаться отыскать его в темноте? Бежать за помощью? Между мостками и набережной плескалась полоска воды, увеличивавшаяся на глазах.       – Ра-ам!       Он возник неожиданно – просто подошёл по воде, по песку из темноты со стороны скал.       – Что ты кричишь?       И правда, немного толка от моих воплей.       – Я потерял тебя.       – Вода тёплая. Да ты замёрз, Эци? Ты дрожишь?       Тут меня прорвало:       – Где ты был? Я уже похоронил тебя.       – Думаешь, я плавал в гости к чёрту и его жене?       Он засмеялся, пытаясь выжать воду из намокшей накидки – прилив залил мостки и подобрался к набережной.       – Пойдём.       Рам спрыгнул вниз, и, рассмеявшись, отпустил юбку – вода доставала ему выше колен, сохранить одежду сухой не представлялось возможным.       – Придётся идти домой по самым пустынным переулкам. Сними сандалии, унесёт.       Он протянул мне руку, и мы побрели, как двое спасшихся в кораблекрушении, к надёжной пристани. Вода действительно была тёплой, теплее ночного воздуха.       – Рам?       – А-а?       – Ты должен научить меня плавать.       Потому что я не хочу больше оставаться один на берегу.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Ещё зимой деревня, воодушевленная спасением жизни, приняла участие в дальнейшем обустройстве спасенного. К дому старухи несли кто мороженую свёклу или брюкву, кто старое одеяло или ватный халат, в котором уже было стыдно выйти за околицу. Монах кроил, чинил, сращивал, и из обносков сшил подобие «приличной» одежды себе и хозяйке. Благосостояние знахарки значительно возросло и авторитет тоже, хотя выжил монах только своими силами.       Положение стало улучшаться, когда выяснилось, что его таланты тоже могут быть полезны деревне. Он «с помощью рук» вылечил от крупа сына деревенского плотника, ловко наложил шину на ногу пастуху, помог «расколдовать» жену трактирщика, у которой от испуга началась падучая. Окончательно деревня поверила в свою счастливую звезду, когда гость нашел потерявшихся телят.       «Как ты это сделал? – спросила Бабушка, когда они остались одни. – В гадании, что ли, тебе открылось, куда они забрели? Или подсказал кто?»       Кам вздохнул. Нет, никто ему не подсказывал и не показывал во сне. Легко было предположить, что телята двинутся вниз по течению заболоченной речки, и так, скорее всего, попадут на заливной луг, где трава зеленее, но почва чавкает под ногами. Он зимой и сам блуждал в этом месте, когда, спустившись с холма, потерял из вида дым и соломенные крыши. Только это и было подсказкой.              Настало лето. Жаркое, пыльное, беспокойное. Монах вскопал несколько грядок на пригорке за избушкой, и, подсмотрев сроки у соседей, посадил там кой-какие незамысловатые овощи. Старуха удивилась: в тех краях, откуда она была родом, не было такого правила, чтобы выращивать что-то около дома, и жили все дикими плодами и рыбной ловлей.       В солнечный день залез по приставленной стремянке на крышу, залатал дыры тростником. Несколько раз, собирая хворост, подходил поближе к дороге и смотрел с высокого откоса, как движутся в обе стороны телеги и люди, пешие и конные, по одному и группами, а иногда, в пыли и блеске доспехов, проносится конный отряд. Нет, по дороге идти было невозможно, а вдоль дороги по кустам – неудобно.       Поросёнок Чернух вырос, волк ушёл в лес. Соседи подарили хозяйке козлёнка – как и многие козы в этой местности, коричнево-подалого, с чёрным ремнем на спине и чёрной маской. Старуха назвала его Кучум, и летом он жил в загородке около дома или пасся на травке, привязанный за колышек, и монах мог наблюдать, как Бабушка приручает «живую душу» – через месяц козёл уже слушался её беззвучного голоса. Кам беспокоился, как будут уживаться козёл, поросёнок и курица в следующем году, если вернётся Серый? Но потом понял, что углов в избе хватит – ведь сам он не собирался зимовать здесь ещё один год. А что он собирался делать? По мере того, как силы возвращались, дорога все сильнее манила Упрямца.              – Мне хотелось, чтобы мы пошли в гости. Это не займёт много времени.       Чтобы показать мне, как старший брат (если я не запутался, родной сын дяди Джаффада, Джоад) играет в шашки, потому что в этом он «большой мастер». Мастер игры? Зачем мне на это смотреть, если я не собираюсь учиться играть в настольные игры – ни сейчас, ни потом?       Посмотреть на других членов семьи Дертинар в домашней обстановке? Можно сказать, сходить с визитом в соседние покои – в чём-то большой дом семьи напоминает монастырь, и в нём несколько дворов (женский, мужской, посольский, хозяйственный), оформленных по-разному в соответствии с их назначением. Отдельно есть птичий и фруктовый двор, которые демонстрируют гостям – в отличие от дровяного двора, в котором неприветливые мускулистые слуги заняты какими-то непонятными манипуляциями. Что-то я мог опознать как ремонт упряжных колесниц и строительство переносных лестниц, потом меня вежливо и решительно просили удалиться.       Итак, мы идём в гости к сводному брату Данга. Джоад деби Джаффад Дертинар. Почему-то этот семейный визит требует согласования, двух коробов угощения, собственной посуды, которую несут за нами мальчик Кор и ещё двое слуг. Визит проходит в вечернее время, после жаркого часа – надо ли понимать, что в жару Джоад Дертинар отдыхает? Или занят какой-то домашней работой?       Хотя наш приход обговорён заранее, Данг встал в дверях и долго говорил учтивые слова и демонстрировал принесённые подарки. Джоад отвечал, я кивал, как будто бы не вполне понимая, когда ко мне обращались. Иногда удобно быть чужаком, варваром. Слуги стояли позади и молчали, но, когда нас впустили войти, они ловко накрыли большой низкий стол, поставив перед нами наши чашки, а перед хозяином – его дорогую посуду.       Вряд ли Джоад хоть чем-то занят, если по жизни не является великим философом, которому требуется много времени на обдумывание своих великих идей. В комнате нет алтаря, нет и свитков, хотя все очень богато и пахнет дорогими благовониями. Посуда украшена узорами, покрывала и подушки – вышивкой, сам хозяин носит одежду явно дороже той, которую использует Данг. Руки его не предназначены ни для какого рукоделия, ни для письма, ни для книг, но крашены удивительными перстнями – драгоценные ободки и крупные камни соединены цепочками на каждой руке.       Подали, как тут принято, чай, кумыс, печенье, сладкие засахаренные фрукты, шарики из сушёного творога – это всё считается «лёгкой закуской». После нескольких выпитых чашек принесли доску, поле десять на десять клеток, на котором выставили шашки – двуцветные камешки с вырезанными на них символами. Как я понял, игра идёт по определённым правилам, по которым шашки каждого цвета перемещаются по доске или снимаются с неё. Очевидно, Данг играл неровно – то долго выбирал фишку, то наоборот, делал несколько быстрых ходов – и чаще проигрывал, чем выигрывал.       Взрослые слуги ушли, остались только мальчики, которые, на правах «любимцев», сопровождают тут взрослых хозяев почти везде. Мальчик Джоада, Каллас, показался мне старше, чем Кор. Одетый так же богато, как его хозяин, но без украшений, он повиновался не только словам – казалось, по выражению лица читает тайные мысли, торопясь подать чашку или вышитый платок, расставить заново фишки или (с удивлением понял я) почесать хозяину пятки и спину. При этом лицо его сохраняло испуганное выражение, уголок рта был надорван, и, стоило Джоаду пошевелиться, он тут же кланялся, не поднимаясь с колен.       Сыграли несколько кругов, и я перестал следить за игрой, сосредоточившись на самих игроках. Джоад играл небрежно, но, как я понимаю, выигрывал раз за разом. Свои успехи он сопровождал короткими комментариями, но в этих словах не было ни вежливости, ни радости от успеха. Голос был резкий, словно бы игра отвлекала его от чего-то важного. Вдруг нашего хозяина настигло нечто – может быть, он просто устал от игры и общества иди подействовало то зелье, которое он потягивал через водяную трубку – он отвернулся от доски с фишками и больше не возвращался к ней и не говорил ничего. Данг положил перед ним несколько монет – свой проигрыш, но Джоад, казалось, и этого не заметил.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Похолодало. Кам закончил чинить плетень, построил пристройку для поросёнка, собрал то, что выросло на огороде – это оказались земляные груши. Земля здесь бедная, родит скудно. Пора было отправляться в путь, но он всё тянул и тянул. Нашёл на выселках яблоки, тёрн, дикий чеснок, собрал и принес «домой», закрыл соломенной крышей стожок, скошенный для Кучума (косу одолжили соседи, они же научили косить). Однажды из воздуха исчезли пауки, а на земле муравьи. Чернух неохотно выходил из своего хлевца по утрам, завтракал и заваливался поспать.       Упрямец хотел заговорить об этом со знахаркой, просить её совета, но она начала разговор первой. «Оставайся, колдун, не перессоримся, мы же разное делаем, а что получим – поделим пополам и сыты будем оба».       Разговаривали они не торопясь, сидя каждый в своём углу – старуха на лежанке, монах на куче свежего сена. «Уйду, – сказал голос, – и не будет даже этой определённости, миски затирухи и плошки травяного отвара». Прожить жизнь, помогая жителям этой деревни, излечивая их простые болезни и украшая небрежно намалёванными колосьями и яблоками незатейливые жилища – пока жизнь не кончится или пока меня не найдут дважды рождённые, прослышавшие о необычном лекаре-маляре, вдруг объявившемся на пути на запад. Меня, может, и не сразу убьют, но что сделают этим простым добрым людям?       «Бабушка, я должен идти».       Старуха завозилась на печи, села, завернувшись в лоскутное одеяло, и «заговорила» просто и ясно, без обычных ворчливых нот.       «Я вижу, что ты ждёшь встречи с дорогим тебе человеком. Могла бы обмануть тебя и сказать, что твой товарищ не ждёт тебя. Но не буду, скажу, что знаю: ждет, смотрит на ворота, когда ты придёшь, и только его любовью ты пока что не истёрся и не исчез в этом мире. Отправляйся, и пусть его верность хранит тебя в пути. Я знаю, что ты ищешь не только его».       Монах с недоумением посмотрел в сумрак, где в кругу пёстрых лоскутов сверкнули тёмные глаза.       «У тебя отняли все, что тебе принадлежало, – проговорила старуха, и Кам вздрогнул, ибо сейчас в словах старой знахарки он услышал голос Богини. – Это было необходимо. Но то, что отнято, будет возвращено: и посох, и книга, и красный халат мастера».       Третья жизнь в тени монастыря? Я не вынесу. Но вслух он сказал: «Разве мыслимо, чтобы то, что было потеряно, отыскалось столько времени спустя?»       «Как был упрямцем, так и остался, – сказала старуха своим обычным ворчливым тоном. – Раз говорят, что будет возвращено, зачем сомневаться? Я правду говорю». И добавила совсем буднично: «Возьмёшь хорошие сапоги, ремни вырежешь из телячьей шкуры, которую принёс Жихарка. Халат зимний, шапку. Того, что из леса натащил, сушёных яблок и земляных груш, половину себе бери. Зерна дам мешочек, ручную ступку, котелок, тот, который с трещиной. Запас карман не тянет».       Следующую неделю оба были заняты – монах шил дорожный мешок и обучал старуху плести сети и готовить «особую» микстуру от боли в желудке, а она пыталась ему объяснить, насколько могла, как добраться до тёплого моря – как назывались города в конце дороги, Бабушка не знала. Особенно запомнился «рассказ» о норе, прокопанной в незапамятные времена в чреве горы, где «пол и потолок» выложены глиняной плиткой, а у входа стоят дэвы и требуют за вход плату.       «Иди же, пока дожди не зарядили». Монах тепло простился с Бабушкой, с Кучумом, с Чернухом и Пеструшкой, подвязал сапоги и зашагал на запад. Старуха стояла у поворота и смотрела, как он уходит. Халат был подвязан плетеным из веревки поясом – о, как жаль было хорошей длинной веревки! Ей хотелось, чтобы Нихиль обернулся. Но он не обернулся.              Несколько вежливых фраз, на которые не последовало ответа, и мы отправились в обратный путь по лестницам и галереям. После дурно пахнущей яркой комнаты наш приют показался мне почти райским местом. Какое-то время мы просто сидели молча, отдыхая от блеска и духоты.       – Зачем ты мне это показал?       – Хотел, чтобы ты увидел, как Джоад играет в шашки. В этом он большой мастер.       – Он дурно обращается со своим слугой.       – Каллас не жалуется.       Данг вздохнул и добавил:       – Каллас его личная вещь. Как халат, как кольца или кувшин, понимаешь? Он не жалуется, но дядя всё видит и недоволен.       Да уж, не хотел бы я быть тем, кто вызывает недовольство дяди Джаффада. Я уже понял, что за образом весёлого праздного старика скрывается железный характер.       – Итилах...       – Да, учитель.       – Этот человек ненавидит тебя.       – Джоад? Да, и это тоже.       Мы говорили на храмовом языке, дампси, поэтому любопытные или злонамеренные слуги вряд ли могли бы подслушать, даже если бы захотели.       – Он ненавидит тебя, почему?       – Что ты хочешь услышать – рассказ о правах наследования среди караванщиков или о проблемах дома Дертинара?       Я сказал, что хотел бы услышать обе истории, если он считает, что мне это нужно знать. Меня ничто не удивило в том, что между братьями может быть не только любовь или хотя бы уважение, но и неприкрытая ненависть. Так случалось и в монастыре, удивительно только то, что Данг кротко сносит это, при его-то характере. Вот и сейчас он поёрзал, стараясь усесться удобнее, и начал свой рассказ.       Джоад старший из сыновей дяди Джаффада, кого он признал и кто живет сейчас в Диделле. Он является прямым наследником торговой империи Дертинаров, если не было детей у сестёр Джаффада и если бы дядя не выразил свою волю как-то иначе. Дядя пока что своей воли не выразил, сестёр у него нет, поэтому положение Джоада дебу Джаффад Дертинар достаточно прочное. Но дядя недоволен. Его старший сын смолоду не проявляет должного усердия в постижении науки вождения караванов. Тут не принято неволить ребенка, тот должен с какого-то возраста сам понимать, что на нем лежит огромная ответственность – ожидания семьи. Младшие братья, Яэль и Каброн, давно уже сами водят караваны.       – Хотя оба младше меня, – добавил Данг. Вот и сейчас один из них отправился за чаем и благовониями, другой уже год странствует на корабле, сопровождая груз масла и вина.       Пусть я не думаю, что он, Данг, считает, что дядя должен был бы как-то выделять его среди других домочадцев. Восемь лет назад он ходил с караванами семьи Дертанар, а потом несколько лет с караваном Делла – с караваном Рамаренга и его родственников, и это приносило неплохой доход, особенно история с розысками голубой соли. Полученных тогда денег достаточно – и сейчас, три года спустя, они обеспечивают его, Данга, существование, и дают возможность что-то вложить и отложить на потом. Он, Тиэрем Этергет, сын Палея, старается не обременять семью Дертинар своим содержанием.       И это, как я понимаю, вполне ему удаётся. Я спросил об украшениях – судя по кольцам и качеству тканей, Джоад намного богаче, и получил ответ:       – Зачем носить на себе столько золота, чтобы стать желанной добычей разбойников в Нижнем городе? Если брат куда-то выходит, дядя посылает с ним пару дюжих слуг для охраны.       Я услышал в его словах некую недоговоренность, и спросил: что же, дядя иногда не позволяет своему сыну выходить из дома по его собственному желанию?       – Ну да. Он ещё и игрок: когда выиграет, чаще проиграет. Ходит по притонам в Нижнем городе, кормит на свои деньги толпу прихлебателей.       Данг вздохнул и добавил:       – И камни у него в кольцах дурно подобраны. Я бы лучше сделал, если бы он попросил.       И я вполне уверился, что это так.       Стемнело. Итилах хлопнул в ладоши – вошёл мальчик Кор, неся с собой всё, что нужно для вечернего чая, расставил посуду, заварил напиток и подал с поклоном вначале мне, потом своему хозяину, почтительно, но без страха. Сел в углу – ждать, когда можно будет забрать посуду на кухню.       – Позволено ли будет спросить, учитель?       Я сказал, что готов выслушать – лучше пусть спрашивает сейчас, чем эта мысль будет отвлекать его от чтения канона.       – Что бы ты сказал о Джоаде?       Тут он заговорил быстрее, явно этот вопрос был готов не сейчас – может, и неделю назад, может, и сразу, как только я появился в его доме.       – Я знал его ребёнком. Принято считать, что это дурное влияние друзей, но я не вижу так. Все друзья Джоада – друзья его кошелька, и он не настолько глуп, чтобы этого не знать. Поэтому и злится. Да, он недобрый человек, что хуже, запойный игрок – играет только на деньги и не может остановиться, есть у него удача или нет.       Я поставил себе закладку – спросить ученика, как он понимает удачу, но не сейчас.       – Может быть, есть какое-то средство, чтобы отвратить его от игры? И от пьянства – проигравшись, он курит гашиш, пьёт крепкие напитки и приходит домой ещё в большем убытке, чем если бы только потерял деньги за игорным столом. Дядя, конечно, покрывает все его траты, платит штрафы, но в городе давно идут разговоры, что империя Дертинара перейдёт в ненадёжные руки. А это двадцать семь караванов, несколько сот человек – не только в Диделле, но и по всем путям, понимаешь? Это большое и успешное дело (он сказал это как купец – с гордостью за караванную «империю», за хорошо устроенный торговый механизм). Есть ли какое-то средство?       Я не хотел отвечать прямо, сказал, что подумаю. Хочет ли Итилах, чтобы я сказал ему, есть ли решение, или он ждёт, что я скажу это дядюшке Джаффаду? А если это плохое решение, ошибочное, убыточное? Данг ответил – нужно подумать. Очевидно, ему важнее покой дяди, чем благополучие Джоада.       На самом деле нет средства. Можно было бы (раз семья Дертинар владеет не только караванами, но и садами, и стадами за пределами города) отослать игрока в деревню, приставить к нему «пару дюжих слуг» и приставить его к работе. Надолго, год, может быть, несколько лет такой жизни, и он забудет о том, как было сладко пьянствовать и играть. А может быть, и нет.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Монах шагал, и его приют – деревня Горки – с каждым шагом, с каждым прочитанным каноном отодвигался дальше и дальше. Говорят, нельзя дважды войти в одну реку. В один и тот же двор, в ту же деревню – тоже. То, что незаметно меняется каждый день, может совсем исчезнуть за год. И появится новое, но я уже не узнаю об этом. Съест ли волк поросёнка? Снесёт ли курица достаточно яиц за зиму, чтобы у Бабушки было что положить в тесто? Сколько снегу навалит за околицей в первую зимнюю метель? Я никогда этого не увижу.       «Я не увижу, что ты скажешь», – произнёс Птица и исчез. Умер. «Его убили, – строго сказал Иль из прошлой жизни, – убили, когда он, может быть, шёл домой». Ты не должен об этом забывать. Я не забыл, но сейчас, за стенами монастыря, за границей Запретных гор, прошлое видится иначе. Какой… маленький монастырь, да и вся Счастливая долина, и весь мир монахов, трудников, косолапых и святых. Я за прошедшие полтора года встретил больше людей, чем за всю свою жизнь внутри стен. А Птица, он ведь знал, что мир такой… большой, но ничего мне не сказал об этом. Разве это было запрещено знать? Нет, скорее, он понимал, что я не смогу этого себе представить. Тот молодой мастер-миниатюрист, любитель истины и текстов, тем более бы не понял.       Мог ли Птица предвидеть наш провал? Думаю, если мог – он попытался бы как-то спасти ситуацию, хотя бы отговорить меня от опасного шага. Или нет? Я любил его – теперь я понимаю, что это было больше, чем восхищение, душевная привязанность. Любил ли он меня, или больше всего ценил свои карты, записи, спокойные дни и ночи в дороге, где мог чувствовать себя свободным от взглядов других монахов?       «Его убили, – сказал голос в голове монаха. – Не надо придумывать сущности сверх необходимого, иначе из тебя получится бойкий предприимчивый сумасшедший». Ну да.       Если Птица умер, может быть, моё путешествие и есть его посмертный дар? А как хорошо мы бы могли странствовать вместе, идти, разговаривать или молчать от привала до привала. Как удивительно просто идти, не «следуя из пункта А в пункт Б», не «исполняя данный обет», а двигаться вперёд, сообразуясь со своими силами и состоянием мира. Монах знал, что всё-таки надо спешить, чтобы добраться до гор до наступления дождливого сезона. «А там, за горами, – показывала ему Бабушка, – совсем другой мир». Видимо, высокая каменная гряда задерживала холодный воздух. Но карты монастыря (если правильно запомнил) мало что говорят о пути на Запад на таком расстоянии. Например, в них ничего не сказано про «дорогу в теле горы» – действительно, есть такой проход. Дело государственное, у входа стоят охранники в доспехах – кожаных, но рабочих и грозных. Полдня Кам провёл у поворота дороги, приглядываясь к тем, кто входил в ворота, установленные прямо в склоне горы, и выходил из них. Были среди путников и пешие люди, и всадники, и телеги, запряжённые быками – значит, дорога в горе была широка. Никаких специальных средств защиты не удалось разглядеть – значит, она была безопасна, не нужно было ни солдат для защиты от подземного народа, ни накидок для защиты от опасного пламени. Люди шли большими группами – приглядевшись, Кам понял, что стражники сами собирают такую группу, после чего три-четыре охранника исчезают в горе, а на их место заступают новые. Требовалось ли какое-то письменное разрешение, было неясно, поэтому Кам помолился с вечера, встал с рассветом и солнце ещё встало, как он стоял около ворот.       Они оказались закрыты, но вскоре появилась сонная стража. С помощью нескольких понятных слов и знаков ему объяснили, что проход через гору стоит денег, иначе можно идти через перевал, рискуя потерять три-четыре дня, но совершенно бесплатно. Монет не было, но стражникам приглянулся вязаный пояс, а пока у ворот собрались другие странники, Кам успел сплести и перевязь для меча в таком же стиле.       В гору они вступили в окружении бойцов – даже не четверо, а вдвое больше воинов сопровождали напуганных путешественников. Дорога была гладко вытерта сотнями ног, вдоль неё тянулся в камне след, оставленный телегой. Воины несли факелы и пристально следили, чтобы никто из путников не отбился от группы и не отступил в темноту. Факелы чадили, лошади пугались и приседали, путники ахали, когда из темноты факел выхватывал вроде как человеческое лицо, смотрящее со стены наверху, каменный наплыв или где-то в глубине пещер срывались с потолка капли воды и камешки. Кам начал читать покаянный канон, дыхание выровнялось, и он смог оглядеться по сторонам без дикого страха, который вызывала темнота – сырая, непроглядная, опасная.       «Полдороги прошли».       Хотя кругом было так же темно, стало легче. Потолок то поднимался на невероятную высоту, то спускался так низко, что его можно было различить в свете факелов. Когда впереди показались вторые ворота, глаза сразу различили свет, благословенный свет. Выйдя наружу, многие садились или ложились у входа, словно бы в изнеможении. Ощущение было, что избежал огромной опасности.       Монах тоже сел, прочёл благодарственный канон, поискал в вещах верёвку, чтобы поприличнее подвязать халат. Далеко от ворот отходить не стал, завернулся в плащ и заснул. Воистину, сегодня я видел нечто удивительное, по воле Богини. Впервые пожалел, что нет ни клочка пергамента, чтобы вести записи, некому пересказать свой необыкновенный опыт, хотя бы поделиться: «Видел невероятное», и услышать: «По воле Богини, брат».       На следующий день пошёл дальше. Кругом золотой лес, начал обдумывать, как мог бы вышить такие деревья на чёрном бархате. Припасы, взятые с собой, подошли к концу – теперь надо было или остановиться и искать себе пропитания, или кормиться подножным кормом. Кажется, что осень – время урожая, но тут, в горах в избытке были только орехи и жёлуди, и ещё грибы и чёрные ягоды, подобные малине. Грибы есть не решился. Попробовал орехи, трёхгранные, приятные на вкус, дающие хорошее чувство сытости. В первый день съел несколько – благополучно. Отравился, видимо, этими орехами – хотя могу предположить, что на меня подействовала и вода, которая в этой местности горчит. Несколько дней пролежал у дороги, идти не мог.              Рассказал эту историю Подарку. Не ради хвастовства, но чтобы узнать его мнение.       «Кунгурские пещеры, – воскликнул он, – и ты их видел! Тебе понравилось?» Я согласился, что, если привыкнуть, можно счесть красивыми огромные пустые пространства, тянущиеся под горой на многие мили. Наверное, там свои цвета, залы и переходы. Но почему он не рассказывал мне об этом?       «Потому, что караваны обычно проходят кружным путём. Денег не хватит платить за каждую телегу и каждую лошадь».       «То есть ты их никогда не видел?»       «Видел однажды, когда мы с Рамом ездили за голубой солью. Я расскажу тебе об этом когда-нибудь».       Я сделал закладку – если не захочет рассказывать, подтолкнуть его к этому – если не ради истории о какой-то-там соли, то ради понимания, что нравится моему ученику.       «Мне понравилось… – сказал он и добавил тише, – А Рамаренга это напугало. Мы с тобой оба родились в горах, нам привычно, а он родился у моря».       Никогда не думал об этом так. Но он прав.              Однажды, на дороге из Кангара в Диделл       Пришёл в себя и двинулся дальше, небольшими переходами. Хорошо, что дорога шла вниз, под гору, подъёмы были редкими, и вещей почти совсем не осталось – не надо было тратить силы на то, чтобы нести даже небольшую тяжесть.       На повороте встретил хозяина здешних мест. Нет, не главу местной власти, а медведя. В этих лесах медведи не вырастают большими, или мне просто повезло встретить молодого зверя. Но, когда он заревел и поднялся на задние лапы, я понял, что ростом он примерно с меня. На груди у него мех был белым, словно медведь надел на шею тёплый шарф или забыл запахнуть шкуру. Он испугался меня, но и мне самому было страшно. Понимал, что шансов убежать или быстро залезть на дерево у меня нет. Поднял над головой посох, чтобы казаться выше, поднял вверх обе руки. Котомка моя упала и с грохотом покатилась – внутри ещё оставался медный котелок и каменная ступка с пестиком, подаренная мне Бабушкой. Наверное, это решило наш спор – медведь опустился на четыре ноги и не торопясь отступил к лесу.       Я спустился ниже по склону, подобрал котелок, вернулся на дорогу, сел. Ноги мои подгибались от пережитого.              «А он тоже ест буковые орехи», – сказал Подарок.       Он кто?       «Медведь, для него это самая лучшая еда осенью – наестся и спать ложится».       «А как же отрава?»       «Не знаю, видимо медведя она не берёт. Человека тоже, если прожарить орехи на огне. Я куплю тебе на базаре, попробовать».       Я отказался. Может быть, это только на меня так действует яд, не стоит повторять такой опыт.              Что общего между лекарством и отравой? Наивный скажет: нет ничего общего, одно отнимает жизнь, другое спасает. Любитель порассуждать произнесёт глубокомысленно: можно найти то, что связывает эти явления. Лекарство помогает, пока жизнь имеет свою цену, но если нет другого пути, то отрава избавит нас от сердечной боли.       И только лекарь знает, что и там и там одна основа. Яд. Он может быть разного происхождения: минеральный, растительный, происходящий от змеи, рыбы, жабы или скорпиона, но сущность одна: малая доза приносит облегчение, большая навсегда избавляет от страданий. Только лекарь определяет, какую следует применить, сообразуясь со своим рассуждением и волей Богини. Жизнь и смерть, страдание и радость суть движение одного колеса. Колесо. В Земле Обетованной нет дорог, пригодных для колёсных повозок. Есть присказка: бесполезный, как колесо. Если надо перевезти грузы из одного места в другое, в долине используют волокуши. Через перевал всё едет на плечах послушников, больший груз на спине лошадей или лам. Несите свой груз и помогайте братьям. Но почему же так больно, Богиня, почему?              «Я покажу тебе храмовое шествие с быками». Зачем, хотел бы я спросить? Я не принадлежу к последователям культа Рамаэра – и Данг тоже к ним не принадлежит. Разве что посмотреть на местных храмовых быков – конечно же, они отличаются от тех, которых разводят в Запретной долине, и от тех, которые тащат телеги по дороге в Диделл. Совсем другая порода, которую разводят специально для праздников? Видимо, это дорогое удовольствие – устраивать такие праздники. И я не понимаю, зачем смотреть храмовое шествие, забравшись на высокий забор и цепляясь за ветки деревьев, растущих в соседнем саду. Ну, может быть, это требует мистическая тайна шествия. Я становлюсь слишком любопытным к обычаям чужаков. Можно ли встать в переулке и посмотреть издали? Нет, совершенно невозможно.       Пока мы устраивались на заборе высотой в два человеческих роста, Данг болтал, рассказывая мне про рамаритов и священных быков, потом его рассказ переместился в места его детства – там люди во время праздников бегали от выращенных в поселке на цепи медведей. Или мне так показалось по его рассказу.       «А ты?»       «Ты же видишь, я хромой». Но руки у него сильные, пожалуй, медведя он мог бы и завалить. Молодого медведя.       «Смотри, смотри».       Быки показались из-за поворота узкой улочки. Это не было чинное шествие, это был... бег. Соревнование в беге между людьми и животными, которое люди, определённо, проигрывали. Быки, пригнув рога, догоняли и норовили пырнуть в бок темнокожих обнажённых юношей, которые ловко от них уворачивались. Зрители, заняв столь же «удобные» места, подбадривали бегунов криками или кидали вниз припасённые камни – то ли чтобы раззадорить быков, то ли чтобы их остановить. Варвары. Не надо было соглашаться, не надо ходить туда, где творится непотребное. А что, сказал второй голос, у тебя был какой-то большой выбор, где жить и куда ходить? И раньше его не было, и теперь не будет.       И вот быки и бегуны под нами. Тут из-за изгиба улицы, оказалось самое интересное место. Или самое рисковое. Несколько юношей уже были оцарапаны, по их телам текла кровь, но всё равно рвались вперёд, быки крутились, зрители вскрикивали.       Внезапно Данг бросил мне довольно непочтительно: «Держи крепко за ноги, не отпускай», – после чего свесился в пролет улицы и выхватил из-под копыт быка молодого темнокожего парня. Поднял его на забор, поставил. Тот тяжело дышал – рогатая смерть только что прошла рядом. Мне показалось, что руки Подарка задержались на теле спасённого дольше необходимого – но, конечно же, он просто дал бегуну время прийти в себя. Они соприкоснулись, щека к щеке, и юноша легко спрыгнул по другую сторону забора и убежал. На мгновение я ощутил жестокий укол ревности – так легко, естественно мой Кубик прикасается к посторонним. Потом устыдился – конечно же, это был просто жест благодарности.       Почувствовав неловкую паузу, Данг заговорил, описывая обряд и смелость бегунов – в происходящем мог бы принять участие любой рамарит, но обычно участники готовятся заранее, тренируясь как в беге, так и в избегании опасности. На соревнования выпускают молодых необъезженных животных, но на тренировке можно использовать тех, кто похуже и постарше. Мясо священных быков рамариты не едят, но могут продать сихатам – те мастера готовить плов из говядины, да и из конины тоже.       Что я узнал о моем ученике? Что он человек азартный – наверное, он мог бы и сам бежать и рисковать собой попусту, если бы не хромая нога. Мне кажется, больше разговоров об этой ноге – ходит Данг быстро и ровно, а бегущим я его не видел давно, но это просто случая не было. Но домой мы оба пришли в задумчивости – я из-за своих мыслей, а у Кубика были собственные причины. Он разулся, вытерпел, пока мальчик Кор вымыл нам ноги и сменил сандалии на мягкие домашние туфли, разлил по пиалам чай (который заказывал и заваривал, чтобы сделать мне приятно), отхлебнул и сказал: «Если бы у Рамаренга родились дети, они бы уже были большими и бегали по двору». Я не нашел что ответить.       Не стал рассказывать ему, что мужчин из его каравана, нет в живых, а вот женщины… с этим сложнее. Женщина – воплощение Богини, чтобы её убить, её следует признать мужчиной. Это возможно, но в этот раз сделано не было. Возможно, женщина Рамаренга Делла (следует сказать – жена? невеста? надо ещё расспросить Данга) и её сестра живы и оставлены в внутренних скитах. Если они окажутся способны к деторождению – их ждёт долгая и достаточно удобная жизнь, а внешний круг защитников – приток новой крови, что необходимо для того, чтобы дети рождались здоровыми и крепкими. У них родятся сильные дети, которые будут кричать после рождения – но сами женщины больше не будут ни кричать, ни говорить, и никому не смогут рассказать свою историю. Простая операция на связках отнимет у них голос, и это правильно. Голос принадлежит только Богине.              Показал мне свои «штучки». Я, глупый, не сразу понял, что он не только собиратель, но и автор этих работ. Маленькие, в палец высотой, изображения животных, птиц, рыб и насекомых. Раскрывшая крылья сердоликовая бабочка. Вставший на задние лапы медведь – как будто он увидел его моими глазами. Серая чайка, играющая с рыбкой. Чёрно-желтый хорь, принюхивающийся к добыче – явно наш знакомый из Запретных гор. И ещё, и ещё. Увидев мой интерес, он стал подробнее рассказывать, как достал каждый камень, вынашивал замысел, подбирал подходящих «обитателей» – пятнистую кошку для дымчатого опала, молочно-белую голубку для рога какого-то неведомого зверя, который привозят из жарких и сухих стран.       За прошедший год я видел, конечно, лавки ювелиров – дешёвые, где молодёжь со смехом примеряет браслеты и бусы с яркими камешками, не столько купит, сколько перемеряет. И дорогие, где хозяин сдержанно демонстрирует двум-трем серьезным покупателям шпильку или заколку для плаща – товар штучный, мои господа, приехал издалека. Работы Итилаха стоили ещё дороже, если бы он их продавал.       Не иначе как по воле Богини дал я ему это имя. Он богато одарен в своём ремесле, или, скорее, искусстве. Но как же всё остальное? Толмач, караванщик, источник целительной силы? Что хотела сказать Богиня – у каждого есть несколько путей, выбор она оставляет за нами?              Однажды в торговом городе Диделле, лет за пять до описываемых событий       Мы выбрались из воды, подхватили свои тряпки, и Рам полез вверх, цепляясь за высохшие ветви, торчавшие на склоне.       Я с трудом поспевал за ним. В такую жару, если не поостеречься – обгоришь в два счёта. Придётся тогда сидеть под крышей, намазав спину молочной сывороткой, и слушать причитания старика Кохана, которому долг и приказ дяди не позволяют оставить меня одного и пойти вздремнуть в полдень. Ну уж нет. В те дни мы жили отдельно, и сидеть дома означало не видеть Рамаренга, который отнюдь не был желанным гостем в доме Джаффада.       Я не сразу разглядел, куда мы поднимаемся. Крепость нависала над бухтой, массивная и грозная. Но мощёный двор уже зарос травой, створки ворот развалились, и в пустых казематах нам отвечало только эхо наших шагов.       Перебравшись через гребень, мы уселись на зубчатой стене, привалившись спиной к отполированным временем камням. Здесь, наверху, непрестанно дул ветер, и полуденный жар почти не проникал в тень. Под нами лежала бухта, ровное зелёно-голубое стекло. Сверху, как оказалось, видны не только суда на рейде со спущенными пёстрыми парусами и сонные торговки на набережной, напоминающие больше застывших в смоле муравьёв, с высоты крепости можно разглядеть дно между островками, и солнечные блики на подводных камнях, выступающих в час отлива.       – Смотри, там мы были только что, – я с трудом удерживал себя, чтобы не схватить наклонившегося над краем Рамаренга за руку, – а туда я с товарищами плавал, когда мы были мальчишками и устраивали посиделки в подражание взрослым. Корзины приходилось переправлять на голове или на плотах.       – Какие корзины?       – С одеждой и фруктами. Какой же уважающий себя рамарит придёт на праздник голым и без подарков?       Он засмеялся, откинул движением головы волосы и, наконец, отодвинулся от края и сел. Я перевёл дыхание.       Море переливалось внизу, как раскалённая чаша. Чайки парили над водой, без видимых усилий удерживаясь на месте в потоке ветра. Иногда одна из птиц словно срывалась вниз, и, нырнув, опускалась на скалы с серебристой рыбкой в клюве.       – Большая крепость.       – Раньше здесь на ярмарку в день Тот собирался весь город. Дядя говорил, он в детстве весь праздник проплакал, когда его не взяли с собой.       – А теперь?       – Теперь устраивают шествие в храмовом квартале. Старые боги скучают.       Он ткнул рукой куда-то через плечо, и я, обернувшись, увидел на обветшавшей стене во внутреннем дворе сердитое бородатое лицо. Минута – оно исчезло, распались пятна света и тени, и снова только щербатая стена молельни или казармы, и старое дерево перед ней.       – Видал?       Мне сделалось неуютно. Да и холодно было здесь, наверху, на стене, открытой всем ветрам.       – Что это было? – хотелось, чтобы мой голос прозвучал более уверенно.       – Зеркало, – ответил Рам, как будто это слово всё объясняло.       Пойдём отсюда, хотел я сказать. Но не сказал. Если бы голос дрогнул, я испугался бы ещё больше.       Рам снял с пояса длинный тонкий футляр и вытащил из него дудочку. Такую же, какие у нас в Эльге умеет вырезать любой мальчишка. Поднёс её к губам и заиграл.       Пронзительная мелодия отразилась от стен, и, заполнив внутреннее пространство двора, перетекла и разлилась над морем, над травой, качающейся на ветру, захватила чаек и вдруг умолкла.       – Мне захотелось сыграть для него, – сказал караванщик спокойно. – Ты хочешь есть?       Он убрал свой инструмент, вытащил из складок одежды лепёшку, разломил и вгрызся в неё. Я взял другую половину.       – Хорошо, правда?       – Да, спокойно.       – Здесь крепкие стены, – сказал он, не поняв меня.       Пришлось объяснить. Меня словно прорвало, и я, сидя в полдень на стене старой крепости, бессвязно рассказал этому юноше, почти мальчишке, всю свою историю, странствия в трущобах Лиссаса, переход через Черногорский хребет, о красной чуме, о данах и о плавании с морскими разбойниками. Он слушал не перебивая. Наконец я выдохся и замолчал.       Сейчас он поднимется, подберёт полы длинной юбки и уйдёт. Может быть, спустившись вниз, он ещё раз выкупается, чтобы смыть с себя даже след моего прикосновения. И будет прав.       – Хорошо, – повторил Рам, оглядывая сонную бухту.       – Что хорошо?       – Что всё это было. Если бы не война, не лихорадка и пираты, мы бы не встретились.       Он удержал меня за руку, словно хотел удостовериться, что я никуда не исчезну, потом опять достал дудочку и заиграл.              Не верит. Не спорит со мной, как будто имеет дело с ребёнком или упрямым сумасшедшим. Отметает попытку заговорить: не сейчас, есть другие дела. Не убеждает. Не улыбается. Беспокоится обо мне.       А надо – о преследовании. Скрытое знание, настолько тайное, что обсуждать его невозможно ни в стенах монастыря, ни в ближайших долинах, где и горы имеют уши. «Одна птица пропела мне, что ты сказал там, у воды...» Я видел этих птиц. В монастыре их называют – ласки. Молодые защитники, ещё не прошедшие посвящение. Не наделённые оружием и властью убить, но способные проникнуть везде, куда долетит птица или доберётся по стене восьминогий воин богини – паук.       Ну, хорошо, нет ласок за пределом Запретных гор. Но дважды рождённые есть. Кому знать об этом, если не мне, переписчику?       Есть несколько ступеней: ученик, послушник, мастер, настоятель, святой, дважды рождённый.       Просто не надо думать, что ступени образуют пирамиду. Один, может, пара человек в поколении поднимется до уровня святого, и имя его будет записано в свитках. Имена тех, кто пойдет по пути второго рождения, уничтожаются, ведь новое рождение даёт новое имя. И тогда их сотрут с таблиц, куда вносят имена насельников, а поверх напишут новые. Но есть способ прочесть исчезнувшие письмена на старой коже. «Ты не веришь мне?»       Подарок слушает внимательно и расслабленно. Как часто бывает, как только он расслабился, спина съехала, одно плечо выше другого. «Почему не верю? Разве я сказал, что ты меня обманываешь? Но ты хочешь сказать, что тайное знание – зло. Что старшие мастера преследуют тебя, преследовали раньше и угрожали тебе и другим. Так?»       Он заговорил быстрее, как всегда, немного задыхаясь: «Структура эта утверждена Богиней? Разве она не всё знает? Разве она могла измыслить что-то назло своим детям?»       Я не нашёл, что ответить. Тогда Данг замолчал, отдышался и добавил, очень мягко: «Не думай, что я говорю, чтобы спорить. Может, ты ошибся? Когда я рассказал про моровую язву, ты убедил меня, что не было другого пути, и солдаты не убивали невинных, а защищали тех, кого можно было спасти. Просто моей деревне не повезло. Может, и тут есть что-то, что выше нас. Если есть те, кто тайно руководят и жизнью монастырей, и странствующими мастерами, и окрестными деревнями – это же огромное предприятие. Если они накапливают знания и сокровища – для чего-то это нужно. Для чего-то это нужно Богине. Или ты не доверяешь её проницательности?»              Не хочет ходить со мной на базар. Я сходил сам, купил чётки из солнечного камня, подарил. Кажется, не угадал с количеством бусин, но это легко поправить – можно снять или добавить. Предложил помочь с этим, опять рассердил его. Сердится молча, теперь не кричит, руками не размахивает, только скорбно поджимает губы. Или прежде он притворялся, чтобы убедить «тех, кто за нами может погнаться»? Эта идея его не оставляет, и тут Мурад не поможет.       Показал ему море. Понравилось, долго стоял у воды, смотрел вдаль. Молчит, не говорит ничего, но я думаю – понравилось. Ходили несколько раз в крепость над городом. Там хорошо, пусто. Странное лицо-зеркало то показывается, то исчезает. Не стал показывать учителю, и так всё сложно. И Рама там нет, но ветер иногда вздыхает так, что в его голосе слышится флейта.       Подарил посох, вроде бы как для таких походов. Сделал по-умному – пригласил торговца, Свана, домой с его товаром. Купил то, что лали захотел подержать в руках – пять разных палок. На вопрос: «Зачем столько?» объяснил, что остальные будут подарками – дядюшке, его старшему сыну – моему сводному брату, может, ещё кому-то понадобится. Тогда он выбрал себе один и успокоился.              Он дал мне кров и пищу, одежду и место в своём доме. Мой ученик. Мой брат. Мой Кубик. Заботился обо мне как мог. С первых дней спросил меня, достаточно ли покойно мне в его комнатах или устроить всё иначе... Дом кормилицы показался мне менее удобным, и там не было алтаря, даже устроенного таким варварским способом. Если Богиня хотела что-то мне подсказать, то я не понял её. Если бы я не был так одержим идеей своей значимости, всё могло сложиться иначе – или нет?       Я был представлен главе дома, любезно принят, одобрен – но не более. Одобрен в качестве знакомого или в качестве домашнего любимца? У господина Джаффада много дел и много родных. И самому ему было немало лет. Что я узнал? Что моего Кубика любят и ценят в этом доме. Я понял, что сам Данг ждёт чего-то. Не мог понять, чего.       Привык к его ежедневным отлучкам – видимо, у господина Тиэрем Джаффад бибу много дел, в основном это были дела его приёмной семьи. В его отсутствие никто меня не тревожит, слуги предупредительны и молчаливы. Каждый день я говорю себе, что надо решиться и идти дальше, теперь, когда я убедился, что Кубик благополучен. Я просил Богиню об этом, а не о собственном спокойствии.       Данг спрашивает разрешение войти свои покои, если я не сижу в медитации. Мне казалось – в насмешку, потом я понял – из почтения. Он рад услужить мне хотя бы этим. И он тоже беспокоился и просил Богиню за меня.       Наконец я спросил открыто – чего он ждёт? Он чего-то ждёт от меня?       Данг ответил: «Нет, ничего».       Потом рассмеялся и сказал: «Я обманываю себя и тебя тоже, учитель».       Я сказал ему – разве есть хороший выход? Мы не пара. И нельзя забывать о преследователях, могли забыть о чужаке – они тебя не видели или не разглядывали, а меня узнают. Если я живу – то я живу с мишенью, закреплённой на спине.       Я понимаю, сказал он, смотря в пол. Я не смогу заменить тебе монастырь. А ты мне Рамаренга. Это другое. Но у меня тебе будет спокойно. Я сделаю, как ты решишь. Я всё для тебя сделаю.       И я увидел в нём не ученика, не чудака, не недоучку, а сильного человека, заменившего знание рассуждением. Умного человека.       Для меня ничего не изменилось – несу в себе и Богиню и свои страхи. А монастырь как был, так и остался. Я, хотя уехал, продолжаю быть частью монастыря, жить по его законам, мерить его меркой всех вокруг. В минуты малодушия я был бы рад видеть и Ябеду, если бы он вдруг, силой какого-то волшебства, возник на дороге в Диделл. Мир это люди. Я лишился всех моих людей. Но хуже, если бы я лишился милости Богини. Они все живы, это я умер. У Данга не так.       Если бы он не был занят мной и моими страхами, как бы всё обернулось?              Если бы эту историю рассказывал старый Жам, дальше была бы свадьба, или хотя бы примирение. Но мы лежим в темноте, не спим и не касаемся друг друга. Проходит неделя, другая, и однажды к утру Итилах не выдерживает первым и начинает свистящим шёпотом выговаривать мне, что он понимает, что мне не понравился дом, что он отпустит меня, но просит только ещё неделю или две, а потом я могу идти на все четыре стороны, но если мне нужен спутник, то он всё бросит и пойдёт со мной куда глаза глядят. Но, может быть, я соглашусь на место учителя – он берётся сам найти мне учеников и открыть частную школу каллиграфии, или шитья, или телесных практик – какую я пожелаю.       «Помолчи». Я отвык от звуков священного языка, боюсь, что готов слушать его без смысла, только чтобы слушать дорогой голос. Это грех. Я не могу сказать ему, что не хочу вырывать его из семьи, где им дорожат. Не хочу говорить о моих преследователях – он отметает их существование, словами и движением руки, как будто отталкивает их за пределы своего мира.       Он плачет, я обтираю полой халата его лицо. Его отчаяние прорыдается, он уснет, а моё молчит и когтями сжимает сердце. Я должен решить за обоих. Должен ли? Действуют ли законы правильного поведения по другую сторону гор? Говорит ли во мне желание оставаться если не лекарем, то хотя бы учителем? Мы оба не дети. Я ждал. Нет, не так, я не ждал, но желал когда-то найти своего последнего ученика – но не так. Два года я гнался за своей мечтой – напрасно, мечту нельзя догнать, идешь ты за ней пешим или едешь на лошади. Мечта сама и слетает в руки – как волшебная птица Нах, но делает она это по своему выбору. Или тогда, когда приходит время. По воле Богини, конечно же.