Сгорая друг в друге

      Любовь. Было время, когда Флинс тоже любил. Но это осталось далеко в прошлом — в далёких залах заполярного дворца, где в бесконечном круге гордыни и праздности играла музыка и танцевали такие же альвы, как и он сам. Это было так давно, что он практически забыл, как это делать. А о том, каково это, когда кто-то испытывает любовь к тебе, он не знал и подавно.       Его любовь была настолько светлой, насколько было возможно для существа, вроде него, и всё же его кротость и терпение не были вознаграждены. Белый Царь, которого Флинс искренне любил за доброту и понимание, мог ответить ему — но не так, как он хотел. И от этого становилось невыносимо больно. Флинс был готов любить за двоих, тихо, издалека, довольствуясь не светом, а отбрасываемыми им тенями. А потом он потерял его, как терял других близких, и вместе с ним исчез всякий смысл. На месте того, что должно было зваться сердцем, осталась лишь зияющая дыра, которую нечем было заполнить.       Он оказался слаб и решил закончить свой путь — похоронить себя вместе с разрушающими его чувствами. Это казалось лучшим исходом из возможных. Сон, рассчитанный на вечность, должен был стать избавлением, но однажды он закончился, и Флинса выбросило обратно в этот холодный и пустой мир, в котором он казался таким же пустым. Он нигде не находил тепла, даже собственное пламя, призванное нести смерть и провожать души в последний путь, не грело, а дарило тот же холод, что и всё вокруг.       И всё же Флинс продолжил существовать, он долго бродил среди людей, притворяясь одним из них. Учился заново говорить, дышать, проявлять интерес хоть к чему-то — лишь бы сохранить разум. Он вступил в ряды светоносцев, тех, кто и пробудил его, разрушив древние печати, использовал свои силы в борьбе с Дикой Охотой, разорявшей земли Нод-Края, даже нашёл для себя подобие развлечений — бледную тень той избыточной, яркой жизни, что когда-то была ему привычна.       Был ли в этом смысл — вопрос другой.       Но Флинс решил, что это хотя бы интересно: попытаться жить как человек. Понять тех, кто когда-то с ненавистью преследовал его и его сородичей.       Так он и существовал бы дальше — не жил, именно существовал, — если бы однажды в дверь его скромного человеческого жилища не постучали. На пороге оказался рыцарь из далёких земель, где ветер разносил не только песни о свободе, но и реки вина в утробы своих жителей. Он был ранен, этот господин, и рухнул прямо у его ног, так что Флинсу не осталось ничего, кроме как помочь. Он находился на грани жизни и смерти, всю ночь Флинс боролся за его жизнь, и не зря — странник выжил, а когда пришёл в себя, с совершенно глупой, недалёкой улыбкой представился: «Варка, Великий магистр Ордо Фавониус и лидер Мондштадта». Уж чего-чего, а такого гостя в своём доме Флинс никак не ожидал увидеть. В этом человеке было что-то странное, цепляющее, что-то, чему он пока не мог дать имени.       Варка вёл себя не так, как вели себя люди, с трудом вырвавшись из костлявых лап смерти, он много шутил, смеялся, как кипящий чайник, а ещё смотрел на Флинса взглядом, полным искренней, почти животной благодарности. Флинс и думал, что это будет единственным, что их свяжет — благодарность за спасённую жизнь, не больше, не меньше, но Варка обманул его ожидания.       Флинс выходил его, снарядил припасами и отправил восвояси, а тот возьми и вернись, один раз, второй, третий, и всё якобы случайно, мимоходом, будто у прославленного магистра в самом деле могли быть какие-то дела на острове, практически целиком находящимся под юрисдикцией Фатуи. Хотя, возможно и такое, что рыцари с ними что-то не поделили, Флинс и сам их не жаловал, как и их хозяйку, поэтому он и не вдавался в причины. Гости у него бывали редко, в основном к нему захаживал его товарищ Иллуги, чтобы привезти припасы и обсудить последние новости из Пирамиды, да изредка забегала Ягода передать информацию от Нефер.       Но в привычный уклад жизни вмешался Варка, он то и дело заглядывал, чтобы справиться о его здоровье, приносил алкоголь и предлагал выпить, они пересекались и в Нашгороде, и в Пирамиде, потому что цели у светоносцев и рыцарей были одни и те же — сдержать угрозу в лице Дикой Охоты. Правда, совершенно неясно, зачем оно было нужно рыцарям, чей дом находился за тридевять земель отсюда, но старшина Никита не стал их допытывать, не то время было, чтобы привередничать и отказываться от протянутой руки, нынче их организации приходилось тяжко.       Смелый, уверенный в себе, нет, даже самоуверенный, харизматичный и до безобразия обаятельный — именно таким представал Варка перед подчинёнными и на поле боя, но Флинс умел смотреть дальше витринного блеска и находить трещины на обратной стороне медали.       Варка был прекрасным лидером, он мог расправить плечи перед любой угрозой, но на дне чудесных, светлых глаз, таких же светлых и чистых, как майский лёд в Снежной, таилась тяжесть прожитых лет и принятых решений, и её же можно было заметить в редких морщинах и седых волосках. По людским меркам Варка прожил солидную жизнь, и Флинс это уважал, хотя возраст не избавил его от ребячливости и экспрессивных решений.       Удивительно, что один человек сочетал в себе столько: он мог быть смелым и волевым, способным на самоотверженность, и в то же время — до боли уязвимым перед потерями. На поле боя в нём просыпался острый, холодный ум, каждая его мысль была точна и выверена, будто он был рождён для этого хаоса. В разговоре он становился совсем иным — живым, ярким, эмоциональным, умеющим увлечь и вызывающим желание выйти за рамки привычных историй для публики и поделиться чем-то настоящим. Но стоило Флинсу бросить в его сторону что-нибудь колкое, как вся эта уверенность куда-то испарялась: Варка терялся, сбивался, краснел и вдруг превращался в милейшего дурака, который не мог связать и двух слов. И, пожалуй, именно эта неожиданная мягкость делала его таким интересным — не героем из легенд, а человеком, в котором сила и слабость шли рука об руку.       Флинс не знал, чем именно привлёк его внимание, он считал, что Варка благодарен ему и уважает его, как воина и товарища, так же, как сам Флинс уважал его. Сначала, может, так оно и было, но дни, недели, месяцы и многочисленные встречи превратили эти чувства в нечто иное, в то, чего Флинс не знал, что оказалось для него совершенно неожиданным.       Однажды вечер застал их на вершине маяка. Лёгкий ветер с моря играл с волосами и запахами, смешивая соль, дым костров внизу и свежесть снега, присыпавшего землю. Варка стоял рядом, плечом к плечу, облокотившись на перила. Они говорили о чём-то лёгком и абсолютно незначительном, пока в какой-то момент в разговоре не проскользнула очередная забавная история Варки о его подопечных, и Флинс не позволил себе рассмеяться, мягко, открыто, по-настоящему, так, как он мало с кем смеялся, не пытаясь притворяться заинтересованным.       — Я люблю тебя, — сказал Варка так легко, словно это не было серьёзным признанием, а чем-то рядовым, чем-то, к чему Флинс должен быть готов, но он не был. Смех встал поперёк горла, он взглянул на Варку, чья рука накрыла его, лежащую на перилах, и едва не вспыхнул от того, какими жадными, пожирающими глазами на него смотрели.       Его, как любили говорить люди, будто обухом по голове ударили, так он был поражён. Впервые за долгое время Флинс не знал, как реагировать, и он почувствовал себя ужасно несуразным, обычно именно он вгонял Варку в краску, а не наоборот. Это казалось довольно забавным, пока не коснулось его самого. Флинс неожиданно для себя почувствовал злость на то, что его, древнего, благородного альва, так просто застали врасплох всего несколькими словами. Его мир сорвали с привычной оси.       Всё вдруг сложилось в единый пазл — «случайные» встречи, взгляды, прикосновения, которые поначалу вызывали непринятие и с которыми Флинс в конце концов смирился. И Флинс неожиданно увидел в Варке себя, такого далёкого, влюблённого и уязвимого перед чужим ответом.       — На что ты рассчитываешь, говоря это? — наконец произнёс он, взяв себя в руки, нацепив на себя привычную холодную маску, хотя внутри него бушевало пламя, то самое, которое, казалось бы, навсегда погасло сотни лет назад.       — На взаимность, разумеется, — ответил Варка после недолгой паузы, сжимая его пальцы.       Флинс удивился его наглости, самоуверенности, он будто не сомневался в том, что его чувства взаимны, и Флинс, впервые оказавшийся на месте того, кто принимает любовь, ощутил не власть, а страх и уязвимость. Варка — человек, напомнил он себе, разве человек способен на ту же чистую, преданную любовь, которую он испытывал однажды? Что его привлекло? Красота? Сила?       — Конечно, ты прекрасен, — со смехом согласился Варка, пытаясь скрыть неловкость, — и ты сильный боец. Но мне в тебе нравится не только это. Вообще всё, Флинс. То, как ты на меня смотришь, словно мы на равных, нет, как будто я полнейший дурак, как смеёшься, твои речи, как ты заботишься обо мне…       — Пожалуйста, хватит.       Флинс хотел убрать руку, но Варка не дал, он взглянул на него с искренним беспокойством, подался навстречу, куда ближе, чем считалось приличным между простыми товарищами.       — Прости, я был слишком резок? — пришлось чуть приподнять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я просто… Мне показалось, что момент подходящий. Прости, я…       — Мне жаль, Варка, — ему искренне не хотелось ссориться с ним, но он должен был расставить границы, пока это не зашло слишком далеко. Варка — человек, очень хороший человек, и какую бы симпатию Флинс к нему ни питал, он не мог позволить себе полюбить вновь. Если даже тот, кого он считал вечным, оставил его, то что говорить о простом смертном? Флинс не вынесет этого снова. — Но я не могу принять твои чувства. Надеюсь, ты сможешь меня простить.       Варка не отдёрнул руку сразу.       Это, пожалуй, было самым тяжёлым — не вспышка гнева, не обида, не громкий смех, которым он обычно разряжал любую неловкость. А тишина, такая плотная, тяжёлая, что в ней слышалось, как где-то внизу бьются о скалы волны.       — Могу я узнать причину? — вдруг спросил Варка. Флинс не успел вовремя найтись с ответом, и он хмыкнул, поднеся пальцы в перчатке к губам и приникнув к ним в поцелуе. Флинс мог бы вырвать руку, мог бы с лёгкостью оттолкнуть Варку, но, к своему стыду, он желал этого. — Тогда мне придётся постараться, чтобы ты изменил своё решение.       — Я же сказал…       — Ты сказал, что не можешь принять мои чувства сейчас, — бесстыже перебил Варка, — а не то, что они тебе безразличны.       Это было опасно, слишком близко к правде.       — Не строй иллюзий, — как можно холоднее ответил Флинс, надеясь сбить с него спесь, но, как и всегда, Варка выдержал удар. Замялся, как мальчишка, но выдержал, распрямил плечи и попёр дальше, игнорируя здравый смысл.       — Я и не строю, — прижал его костяшки к щеке Варка. — Просто я не собираюсь сдаваться после первого поражения.       И он не сдался, продолжая приходить к нему, находить его везде, где только можно, одаривать своим вниманием на потеху публике, не приемля отказа, ни первого, ни второго, ни всех последующих за ними, будто гордость стала для него пустым звуком.       Флинс не понимал, как так можно, что заставляет его раз за разом пытаться, снося все колкости и напускной холод. Когда его чувства оказались невзаимными, он и думать не смел о том, чтобы досаждать своему господину, так почему Варка не мог успокоиться? Такое чувство, будто раньше что-то его сдерживало, но как только он открылся, для него исчезли все барьеры, и теперь он напоминал Флинсу о себе и своих намерениях с завидной регулярностью.       Варка выбрал не самую тонкую стратегию. Флинс ожидал от него благородного отступления, сдержанного достоинства или хотя бы попытки сохранить лицо — и он просчитался. Варка, похоже, воспринял отказ не как точку, а как начало игры, в которой правила он собирался переписать под себя. Сначала это были почти безобидные мелочи. Он стал появляться чаще, слишком часто, чтобы это можно было списать на случайность, приносил с собой то алкоголь, то угощения, то цветы, то какие-нибудь диковинки, вроде тех, что Флинс коллекционировал.       — Ты надеешься меня купить? — уточнил Флинс в очередной раз, стараясь не показывать, что подарки его заинтересовали. Варка принял крайне оскорблённый вид, всучив их ему практически силком — если бы Флинс отпустил, они бы упали и разбились, а он не был бессовестным расточителем, чтобы так поступить, и Варка это знал.       — Я хочу показать, что могу дать тебе всё, что ты захочешь, — заявил он, ударив себя кулаком в грудь. — Может, мне потребуется время, но я всё исполню, Флинс. Ты только подожди.       Это было только начало. Варка начал лезть туда, куда раньше себе не позволял, садился слишком близко, касался как бы случайно — плечом, рукой, иногда задерживая прикосновение на долю секунды дольше, чем следовало, смотрел нагло, не скрываясь.       Что хуже всего, он ревновал. На самом деле, Варка и раньше это делал, но Флинс не замечал, считая, что тот просто заботится о его комфорте, отгоняя от него приставал. Да и сам Варка был сдержаннее, но после признания он начал вести себя так, как будто Флинс ответил ему взаимностью и уже принадлежал ему. Это было возмутительно и вместе с тем заставляло что-то внутри болезненно оживать.       Первый раз это случилось почти незаметно. На маяк к Флинсу прибыл Иллуги, как обычно, с припасами и новостями. Они стояли довольно близко, обсуждая новые маршруты патрулей, и Иллуги, ругаясь, что он по-прежнему работает в одиночку, а не в группе, коснулся его плеча. Именно в этот момент их застал Варка — в самом деле, ему как будто было совершенно нечем заняться, раз он снова пришёл. Улыбка Варки, та самая, белозубая и открытая, за которую его полюбила добрая часть нодкраевцев, всего на миг дёрнулась и стала какой-то натянутой.       — Тебе не о чем волноваться, юный Иллуги, — казалось бы, заботливо произнёс Варка, но в его словах проскользнуло явное желание указать мальчику, какая между ними разница: в возрасте, опыте и заслугах. Варка приблизился к ним и по-хозяйски расположил руку у Флинса на пояснице, отчего он предательски вспыхнул румянцем. — Я вполне способен составить нашему дорогому смотрителю компанию и прикрыть ему спину в случае опасности.       Иллуги был умным и чутким мальчиком, они с Никитой позаботились о том, чтобы он умел распознавать истинные намерения людей, так что он сразу уловил намёк, нахмурился и переглянулся с Флинсом, мол, всё ли в порядке? Флинс кивнул, не желая разбираться с выкрутасами Варки при нём, после чего Иллуги поспешил откланяться.       — Что ты себе позволяешь? — стоило ему уйти, Флинс отстранился от прикосновения, которое жгло даже через многочисленные слои одежды, и повернулся к Варке.       — О чём ты?       — Это, — взмахнул рукой Флинс, раздражённый тем, как тот пытался отыгрывать невинность. — Взгляд, тон. Руки, Варка.       Варка молчал пару секунд, затем почесал щёку, Флинс отлично знал этот жест, он делал так, когда смущался или испытывал неловкость. Варка сконфуженно пробормотал:       — Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.       — Ты не в том положении, чтобы что-то подобное нравилось или не нравилось, — холодно отрезал Флинс. — Что ты о себе возомнил? Я стараюсь относиться к тебе с пониманием, но ты… Ещё и к ребёнку, архонты, как тебе не стыдно? Я помогал старшине воспитывать молодого господина, между нами не может быть подобного.       Тут Варка довольно заулыбался.       — Ребёнок, значит, — повторил он. — А парень-то взрослый, сколько же тебе было, когда старшина его нашёл?       Флинс мгновенно растерял весь свой запал, понимая, в какую ловушку себя загнал, объясняя, какие отношения связывают их с Иллуги. Он был стар, в сотни раз старше того возраста, который он озвучивал особо дотошным людям, как Варка, например, и прямо сейчас он сказал то, что могло поставить эти слова под сомнение.       — Я повторю: прекрати так себя вести, — перевёл он тему, продолжая ругать его за поведение.       Варка не спорил, не оправдывался, он просто выслушивал его замечания и всё равно продолжал. Дальше стало только абсурднее, Варка начал соревноваться со всем, что движется. Если кто-то задерживал на Флинсе взгляд дольше необходимого, Варка оказывался рядом. Если Флинс с кем-то разговаривал, Варка обязательно вмешивался, переводя разговор на себя или начиная рассказывать какие-нибудь абсурдные истории, выставляя себя полнейшим глупцом, лишь бы удержать его внимание.       Однажды он вообще устроил показательную драку на тренировочной площадке, когда Флинс наведался к ним в лагерь, чтобы передать послание от Никиты — просто потому что один из рыцарей на него засмотрелся. Варка так и оставил стоять его с посланием, пока сам валял несчастного в земле под видом учебного спарринга.       — Скажи, ты серьёзно? — спросил Флинс после, когда Варка вернулся к нему, довольно ухмыляясь, как будто он не мальчишку победил, а орду монстров.       — Что? — не понял тот. — Я же выиграл.       — Мне похвалить тебя за то, что ты победил того, кто очевидно уступает тебе в силе? — насмешливо приподнял бровь Флинс, передавая ему письмо, и Варка сразу стушевался, осознав, как глупо выглядел. А затем предложил всем, кто был в лагере, выйти против него всем вместе, но Флинс поспешил уйти, чтобы не участвовать в этом театре абсурда.       А ещё потому, что где-то глубоко внутри, там, где давно уже должна была быть пустота, вновь отозвалось что-то тёплое.       — Ты ведёшь себя как ребёнок, — говорил он.       — А ты всё равно смотришь, — довольно отвечал Варка, вытворяя очередную глупость, за которую Флинсу было стыдно и вместе с тем до ужаса приятно.       Это было правдой. Как бы Флинс ни пытался держать дистанцию, как бы ни отталкивал — он смотрел, невольно искал его взглядом, наблюдал и, что хуже всего, ждал этих нелепых выходок, этой упрямой настойчивости, этих взглядов, от которых всё внутри полыхало. В них не было ни игры, ни расчёта, только упрямая и несоизмеримая любовь, из-за которой он когда-то уже собирался умереть. Только теперь он любил взаимно, да, взаимно, он не мог отрицать того, что испытывает к этому взбалмошному человеку, и это пугало куда сильнее. Потому что в этот раз нельзя было уйти и спрятаться, пытаясь перетерпеть эти чувства в одиночестве, своими действиями Варка лишь ещё больше подпитывал их.       — Красивые часы, — отметил Варка, когда Флинс решил поделиться с ним радостью от новой покупки. Он долго ждал, когда придёт жалование, чтобы вместе с уже имеющимися деньгами суммы хватило выкупить это сокровище у Тарно, и после покупки зашёл купить еды во «Флагман», где и встретил Варку. Тот как раз выпивал со своими ребятами, но тут же бросил всех, чтобы уединиться с ним за барной стойкой. — И сколько стоили, если не секрет?       — Знаю, что ты скажешь, но цена оправдана, — не сдержал мягкой улыбки Флинс, проводя пальцами по бронзовому ободку циферблата. На цену Варке было совершенно плевать, он смотрел на Флинса, нет, не смотрел, пожирал его глазами, чего увлечённый часами Флинс не заметил. Зато заметил Демьян, неуютно передёргивая плечами.       А на озвученную сумму внезапно оказалось не плевать какому-то выпивохе, который по несчастливой случайности сидел через стул от Флинса и слышал их разговор:       — Вот, значит, для чего с нас деньги дерут? Чтобы всякие щёголи побрякушками обвешивались? — сказал тот достаточно громко, чтобы все в таверне обратили на них внимание. — А Дикая Охота как бродит в округе, так и бродит, молодцы! И толку с вас, светоносцев? Может, нам тогда рыцарям платить, с ними-то стало спокойнее!       Варка медленно повернул голову к мужчине.       — Чего ты там вякнул?       Улыбка, с которой он смотрел на Флинса, не исчезла, но стала другой. Не той, к которой привыкли его подчинённые, не той, что располагала к себе и заставляла верить в лучший исход. Эта улыбка была тоньше, холоднее, как лезвие, едва показавшееся из ножен.       — Ну, повтори.       — А что, разве не так? — фыркнул он, наклоняясь к Флинсу, видимо, он был настолько пьян, что не понимал, что говорит с магистром тех самых рыцарей, которых только что нахваливал. Это правда, за последние годы положение светоносцев стало тяжёлым, их было слишком мало, у них было не так много ресурсов, как в былые времена, поэтому помощь рыцарей внесла ощутимые изменения в борьбе с Дихой Охотой. — Сидите тут, пьёте, деньгами сорите, пока простые люди в шахтах упахиваются. И где же наша обещанная защита, а? Где порядок?       Несколько людей в баре поддержало его нестройными голосами, другие светоносцы напряглись, как и Флинс, а рыцари даже прекратили пить, ожидая, что будет делать Варка.       — А сам-то ты точно светоносец? Сидишь тут, весь разодетый, чистенький. Лицо, как у барышни, руки, как у писца… Таких обычно не на защиту ставят, — протянул он с липкой насмешкой. — Таких по-другому используют.       — Следите за языком, — предупредил Флинс, удивляясь узколобости этого человека. Он был воином, но это не значило, что он не должен следить за своим внешним видом, что за ограниченное мышление. Стул рядом резко отодвинулся, и Флинс среагировал всего на миг позже, чем следовало — кулак Варки врезался в челюсть мужчины с глухим звуком, опрокидывая его вместе со стулом.       Таверна взорвалась шумом, кто отпрянул, кто, наоборот, придвинулся ближе. Простые рабочие, сидевшие неподалёку, вскочили, решив вмешаться, и наступил полнейший хаос: стулья летели, бокалы падали, светоносцы вмешивались, чтобы разнять участников драки, а рыцари подключились, чтобы не дать никому пробиться к Варке.       Мужчина оказался куда крепче, чем выглядел на вид, раз смог встать после его удара, он выругался сквозь зубы и бросился на Варку. Удар прошёл вскользь, Варка даже не попытался уклониться, просто принял его и тут же ответил, но куда жёстче. Слишком жёстко для простой пьяной драки, которыми любили баловаться люди. Они врезались в стол, посуда с грохотом разлетелась по полу.       — А ну живо прекратили! — крикнул Демьян, но никто его не послушал. Кто-то толкнул кого-то к столу, кто-то, не выдержав удара, упал на пол, кто-то прыгнул кому-то на спину.       Варка с лёгкостью прижал противника к полу, несмотря на то, что по габаритам они были примерно равны, и снова ударил. Затем ещё раз. И ещё. Он бил его снова и снова, с такой силой и яростью, какой Флинс за ним не замечал даже на поле боя, и причина этой ярости была прекрасно ясна. Варка делал это из-за него, он защищал его честь, и Флинс чувствовал, как внутри переплетается отвращение ко всему этому мордобою и, как бы ни было стыдно признать, удовлетворение. Его мир, до этого момента такой холодный и предсказуемый, вдруг заполнился шумом, запахами разлитого пива, адреналином и неповторимым, живым присутствием Варки.       Флинс был искренне признателен за то, что он вступился за него, пускай и используя такие варварские методы. И всё же это было нужно остановить, хотя бы ради самого Варки, потому что Демьян уже достал из-под барной стойки ружьё, угрожая всем присутствующим выстрелить, если они не остановятся.       — Достаточно, Варка, — обратился к нему Флинс, поднявшись и предусмотрительно убрав часы, не хватало ещё, чтобы они пострадали. Варка не среагировал, продолжая избиение, и ему пришлось схватить его за локти, чтобы остановить. — Я сказал: хватит.       Физически он был куда сильнее любого человека, поэтому мог без труда удержать даже такого силача, как Варку. Под пальцами чувствовалось напряжение его мышц, горячее, живое, пульсирующее — слишком живое для этого холодного, выцветшего мира, в котором Флинс привык существовать. Кулак Варки завис в воздухе, в паре сантиметров от чужого лица, плечи тяжело поднимались и опускались, дыхание сбилось, а взгляд, с которым он повернулся к Флинсу, напоминал взгляд дикого животного. Мужчина под ним закашлялся, сплёвывая кровь и пытаясь отползти, и у Варки в голове словно что-то щёлкнуло.       — Ещё раз откроешь свой поганый рот в его сторону или сторону кого-то из светоносцев, которые защищают даже таких мразей, как ты, — я закончу начатое, — пообещал он, но было очевидно, что остальное братство его не интересует, всё это было только ради него, ради Флинса. Мужчина ничего не ответил, просто не смог, после чего Варка поднялся, мягко стряхивая руки Флинса. — Прости.       Демьян выгнал Варку и других рыцарей сразу после того, как с ним расплатились за причинённый ущерб. Забрав свой заказ, Флинс ушёл вместе с ними, на выходе он пытался отчитать Варку за произошедшее, но единственное, за что тот чувствовал себя виноватым — что позволил Флинсу увидеть себя в таком виде.       — Я бы сделал это снова, если бы потребовалось. Ругайся, сколько хочешь, но иначе я не могу. Я люблю тебя, и я буду заботиться о тебе, хочешь ты того или нет, — только и сказал он, прежде чем они расстались и Флинс остался наедине со своими мыслями.       Он испытывал слишком много всего сразу. В первую очередь, благодарность за то, что Варка защитил его честь, что для любого альва значила очень многое, не из долга, не из расчёта, не потому что «так правильно», а потому что хотелось. Флинс бы прекрасно справился сам, но Варке было всё равно, он просто брал и делал, и плевать ему было на то, что подумают другие, когда речь шла о дорогом человеке.       Варка ведь считал его человеком, он понятия не имел о том, что Флинс представлял собой на самом деле, и если он узнает…       Останутся ли его чувства такими же?       Сердце сковал страх. Флинс понимал, к чему всё это ведёт, он уже проходил этот путь — от первого тёплого взгляда до звенящей пустоты, которая остаётся после ухода его обладателя. Он знал, чем это может закончиться, знал и всё равно где-то в глубине души хотел верить, что всё необязательно должно повториться и с Варкой может быть иначе.       Надежда была коварнее любых клинков и ядов, она не ранила сразу, а приживалась тихо, почти незаметно, пускала корни там, где уже, казалось бы, всё давно выжжено, и начинала прорастать. Медленно, упрямо. Не спрашивая разрешения.       После той драки что-то изменилось. Не в Варке, не в окружающем мире, а в самом Флинсе.       Флинс пытался разложить всё по полочкам, как привык. Факты были просты: Варка любил его, а он… любил Варку. Мысли не поддавались дисциплине, они упрямо возвращались к одному и тому же — к голосу, к взгляду, к рукам, которые держали его так, будто имели на это полное право. В груди, там, где должно было быть сердце, там, где когда-то что-то отзывалось на чужое присутствие, снова появилось тепло. Появилось благодаря Варке.       Варка был обычным смертным. Сколько им было отпущено? Семьдесят, восемьдесят лет в лучшем случае? Может, чуть больше? Это всего лишь мгновение, пыль, искра, которая погаснет быстрее, чем он успеет к ней привыкнуть. Флинс уже переживал потери, он так старался затушить пламя этих чувств и в себе, и в Варке, чтобы не страдать после его ухода, но теперь не было никакой разницы, что бы он не решил, боль будет в любом случае. Потому что он уже полюбил слишком сильно, чтобы потом просто взять и забыть.       Варка говорил, что любит в нём всё, и озвучивал даже те стороны, которые сам Флинс признавал не лучшими. Может, это значило, что и его истинную сущность он примет? Варка не был тем, кого легко напугать, но он боялся потерь, и из страха потерять Флинса он может смириться даже с тем, что он не человек.       Рано или поздно он умрёт, да. Но что, если это и есть выход? Не побег, не попытка избежать боли. Если Варка примет его настоящего, не маску, не удобную версию, не человека, которым он притворялся вот уже столько лет, если он увидит, кто перед ним, и не отступит, если сам, добровольно, выберет идти рядом, несмотря ни на что, тогда… Тогда, возможно, всё закончится иначе, не пустотой, не одиночеством, растянутым на века, а чем-то конечным, человеческим.       Жизнью. Пускай короткой.       Но яркой и точно не бессмысленной.       Флинс позволил этой мысли укорениться, хотя понимал, насколько она опасна. Если Варка уйдёт, он снова останется один, но если он будет рядом до самого конца, может, в этот раз всё будет правильно.       Когда Варка снова пришёл к нему, он пригласил его в дом, чему тот был несказанно рад. Входная дверь закрылась за Варкой с глухим щелчком, отрезая их от далёкого шума волн и перешёптываний призраков, которым Флинс наказал не высовываться. Было так тихо, будто сам воздух затаил дыхание в ожидании. Флинс прошёл в спальню, позволяя Варке следовать за собой, наслаждаясь тем, как его взгляд сперва становится удивлённым, а затем приобретает хищные оттенки, тем, как Варка пожирает его глазами, и всей душой надеялся, что это не изменится после того, что он собрался сделать.       Флинс начал снимать плащ, а напряжённому, как струна, Варке приказал закрыть ставни. Варка выполнил просьбу, не задавая лишних вопросов, последние полосы уличного света скользнули по дощатому полу, и комната погрузилась в полумрак, освещённый лишь слабым, холодным отблеском фонаря, который Флинс оставил на столе.       Плащ был сложен на подлокотник дивана, Флинс остался в одной рубашке и брюках и повернулся к Варке, который, кажется, уже успел напредставлять себе всякое непотребное с его участием, до того громко он сглотнул скопившуюся во рту слюну.       — Ты правда непоколебим в своих намерениях? — наконец спросил Флинс, сжимая ладонь в кулак, он чувствовал острую необходимость в опоре, но рядом было не за что ухватиться, и он был предоставлен сам себе в этот трудный момент.       — Да, — без колебаний ответил Варка.       Флинс прикрыл глаза.       — Тогда посмотри, кому клянёшься в любви.       Пламя в фонаре взвихрилось и забилось о стёкла, и ему вторило пламя внутри Флинса, оно зарокотало, довольное, что ему дали свободу, знакомый холод разлился под кожей, пространство дрогнуло, воздух стал тяжелее, гуще, холоднее, тени вокруг вытянулись и исказились, оживая. Флинс чувствовал, как его человеческий облик даёт трещину, как уши вытягиваются, пробиваясь сквозь копну синих волос, как сперва загораются глаза, как рот расползается вихрами до ушей, а за ними вспыхивает и всё остальное тело, и расправляются за спиной огненные крылья.       Флинс был пламенем, но не тем, к которому привыкли люди. Холодное, голубое, оно взвихрилось почти до потолка, в нём не было ни уюта, ни жизни — только чуждость, древность и нечто неукротимое, дикое, первородное, что он тщательно старался сдерживать.       Он замер, ожидая реакции. Любой человек отшатнулся бы, испугался, попытался бы бежать или схватился за оружие.       Варка не сделал ни того, ни другого, в его голубых глазах проскользнуло какое-то приятное удивление, а губы растянулись в глупой и ужасно довольной улыбке, как если бы ему взяли и преподнесли самый лучший и желанный подарок.       — Наконец-то, — только и сказал он, делая пару уверенных шагов навстречу, и пламя дрогнуло, не понимая, что происходит. — Я думал, ты никогда не решишься.       — Ты знал? — голос Флинса срезонировал с гулом пламени, которое было ужасно недовольно тем, что человек отреагировал не так, как было рассчитано, что обвёл его вокруг пальца и снова обнажил его уязвимость. Варка знал, что он не человек. Как давно?       — Догадался, — честно ответил Варка, разглядывая его с восхищением, он подошёл ещё ближе, пока не оказался вплотную к нему. Холод пламени должен был оттолкнуть, обжечь, заставить его отпрянуть, но Варка даже не подумал отступить, лишь поморщился от боли. Он терпел её ради того, чтобы быть рядом. — Прости, ты так очаровательно удивляешься. С самого начала было ясно, что ты что-то скрываешь. Прекрасный затворник на оторванном от всего мира кладбище, ты называл себя простым ратником, а сам говорил, двигался, да и вообще вёл себя, как аристократ. И взгляд у тебя умудрённый, насмешливый, как будто знаешь больше прочих, я такой не впервые вижу, так смотрят только те, кто стоит выше людей.       Неужели Флинс оказался настолько самоуверен, раз его так легко рассекретили?       — Тогда почему?..       — Я ждал, когда заслужу твоё доверие.       Затем он опустился на колено, Флинс дёрнулся, пламя всплеснуло выше, но возмутиться он не успел. Варка подался вперёд, и руки, тёплые, живые, обвили его, обняли за ноги, пробиваясь сквозь холод пламени, и прижали к себе с такой силой, как будто он боялся, что Флинс может от него ускользнуть.       — Мне всё равно, — заявил Варка, уткнувшись лбом в его живот, его голос охрип от холода, но он упорно ластился к нему, притирался так плотно и жадно вдыхал пламя, которое для него было столь желанно. — Слышишь? Мне всё равно, кто ты. Я желаю тебя, Флинс, желаю так, что иногда дышать трудно. Ты сводишь меня с ума, своими взглядами, словами, тем, как держишься, и я желаю всё это, всё, что у тебя есть, тебе не нужно бояться.       Пламя вновь дрогнуло.       — Я не отступлю, — поднял на него взгляд Варка, и у Флинса подогнулись колени от того, как он смотрел: с бесконечной преданностью и готовностью сделать что угодно, лишь бы называть его своим, даже если ради этого ему придётся броситься в пучину Бездны. — Ни из-за этого, ни из-за чего-либо ещё. Я знаю, что ты небезразличен ко мне, я вижу, как бы ты ни пытался скрыть. Позволь мне любить тебя, прошу, я всё сделаю, только попроси. Хочешь — сожги, хочешь — убей, но только не отталкивай.       Архонты, да он безумен!       Варка подхватил его и не дал упасть, усадил к себе на колено, тёплые, сильные руки нагло заскользили по его телу. Флинс задрожал, согнулся, кончик носа Варки защекотал незащищённую шею, его сменили жаркие губы, прильнувшие к коже. Он не знал, как реагировать, Варка снова делал с ним то, чего не мог никто другой — превращал его в слабого, беспомощного глупца, охочего до ласк.       Несмотря на то, что Варка действовал без разрешения, Флинс был рад, его повело от одного вида этого большого и упрямого мужчины, злить которого опасались даже его собственные подчинённые и который склонился перед ним, уповая на его благосклонность.       Варка не отшатнулся, не испугался, нет, он остался, более того — приблизился и сейчас одаривал его ласками сквозь холод и боль, сквозь саму суть того, чем он являлся.       Пламя задрожало сильнее, когда Варка позволил себе пустить в ход зубы, и взметнулось вверх вместе с полным удовольствия вздохом Флинса. Флинс обнял Варку, вжимая его губы в свою шею ещё сильнее, это было так странно, незнакомо и до безумия приятно, что он на секунду забыл обо всех правилах хорошего тона, просто позволяя любить себя и мысленно ругаясь на то, что столько времени сомневался.       Всё это время Варка знал и всё равно не отступил, продолжал приходить раз за разом, чтобы добиться его. Варка видел его настоящего и не отвернулся, как поступили бы другие, и это была та самая, чистая, преданная любовь, которой Флинс втайне желал. Может, немного безумная, неуправляемая, но он сможет с ней справиться, альв он или нет, в конце концов.       — Знаешь, — он зарылся пальцами в волосы на его затылке, и Варка замычал от избытка ощущений, пламя Флинса лизало его тут и там, демонстрируя взаимность в полной мере. — Я думал, что больше никогда не захочу этого. Но ты оказался удивительно настойчив.       Мир сжался до них двоих и этой маленькой комнатушки, а внутри смешалась острая, почти болезненная радость, желанность, уязвимость и кое-что ещё, тёмное, глубокое, опьяняющее — ощущение власти. Губы Флинса тронула упоённая, почти хищная улыбка, он взял лицо Варки в ладони и заставил посмотреть себе в глаза.       — Я тоже буду любить тебя, Варка, — пообещал он. — Но ты должен пообещать, что будешь слушаться и перестанешь вести себя, как несносный дурак.       — Конечно, я же сказал, что всё сделаю, — закивал Варка болванчиком, хотя Флинс подозревал, что ему ещё придётся намучиться, прививая ему терпение и сдержанность.       Флинс накрыл его рот в поцелуе, пламя тоже ринулось жадно его облизывать, но стоило отдать Варке должное, пока что он отлично выдерживал этот напор и даже сумел перехватить инициативу, смяв его бока и принявшись мять и облизывать губы с ретивостью того, кто наконец дорвался до желаемого.       Этого человека хотелось любить, им хотелось обладать так же, как сам Варка хотел обладать им. Любовь Варки была жадной, безудержной и бесстыдной, и Флинсу это, чего уже не было смысла скрывать, до ужаса нравилось. Ещё никто и никогда не желал его так, не прикладывал столько усилий, чтобы добиться одного его взгляда и доставить ему удовольствие, и уж точно не дрался со всем миром, пытаясь доказать, что достоин его больше, чем кто бы то ни было. Возможно, именно ради этого Флинс не умер, ради Варки и его любви, и теперь он ни за что его не отпустит.