Джайна и тень Сильваны

      Белый камень под ногами был мокрым от крови. Дым стлался низко, рвано, и в нём всё ещё вспыхивали серебристые удары эльфийской магии, уже тонущие в густом мертвенном свете. Джайна бежала к Сильване сквозь бой, как бежала тогда, во сне всё так же уверенная, что ещё успеет, что сейчас, ещё один рывок, ещё один вдох, ещё один удар сердца — и она дотянется.       Сильвана была впереди.       Белые волосы в дыму. Тёмный доспех. Кровь на губе. Та самая страшная, прекрасная воля, с которой она стояла между смертью и дорогой к сердцу своего народа.       Джайна уже видела её так ясно, так близко, что у неё внутри поднималась эта невыносимая, почти счастливая надежда:       успею. Сейчас. Только добежать.       Сильвана повернула голову.       И в этот миг Артас ударил.       Меч вошёл в неё страшно глубоко и почти легко. Тело её резко подалось назад, будто сам мир толкнул его в смерть. Вокруг стали сразу пошла кровь. Тёмная, слишком живая, слишком горячая для этого мёртвого света. Потом кровь толчком поднялась к губам. Сильвана попыталась вдохнуть, и Джайна увидела её глаза — ещё живые, ещё её, — и как прямо в них начинает гаснуть жизнь.       Нет.       Нет, только не так.       Она рванулась вперёд ещё быстрее, уже зная, уже чувствуя всей своей плотью, что не успевает, и от этого лишь сильнее ломая себя о расстояние. Нежить снова сомкнулась между ними, как сомкнулась тогда. Чёрные силуэты, кости, гниющая плоть, изломанные руки. Она била их магией, кричала, рвалась, плакала уже во сне, а Сильвана всё оседала на колени, всё тише становился её взгляд, всё мертвее делалось лицо, которое Джайна знала в страсти, в гневе, в нежности, в бою.       Сильвана снова умирала у неё на глазах.       И снова Джайна не могла добраться.       Она проснулась с судорожным вдохом, вся в холодном поту, как будто вырвалась не из сна, а из собственной могилы.       Несколько секунд Джайна сидела в темноте, не понимая, где находится.       Голубой шёлк ночного халатика лип к влажной коже на груди, на спине, под коленями. Сердце билось так тяжело, что почти причиняло боль. Волосы прилипли к вискам и шее. Пальцы дрожали, сминая тонкую ткань на животе, как будто тело ещё пыталось нащупать на себе чужую сталь.       Над ней была тёмная ткань шатра.       Рядом не было дыма, белого тракта, мёртвого света Плети.       Только далёкий шум моря за тонкими стенами, тяжёлое дыхание спящих в соседних шатрах и чужая ночь над Калимдором.       Калимдор.       Они были уже здесь.       Они выжили.       Я выжила.       Эта мысль не принесла ей ничего, кроме нового удара.       Потому что вслед за ней всё вернулось сразу.       Не только сон.       Правда.       Сильвана не просто снилась ей умирающей. Сильвана действительно умерла. Джайна действительно видела меч в её теле. Действительно видела кровь у её губ. Действительно не успела. Не спасла. Не защитила. Не добежала. Не коснулась. Не закрыла ей глаза.       Она сжала рот ладонью, будто могла удержать внутри рыдание, уже поднимавшееся к горлу. Голубые глаза жгло так, словно сон не кончился, а просто сменил декорации. Слёзы пошли прежде, чем она успела сделать первый вдох как следует, — сразу, горячо, без остановки. Они покатились по румяным после сна щекам, по дрожащим губам, по подбородку, и Джайна яростно, почти по-девичьи, стёрла их ладонями, но от этого они только хлынули сильнее.       На запястье холодила кожу кожаная полоска Сильваны.       Она нащупала её почти судорожно, сжала так сильно, что заболела ладонь, и от этого боль стала ещё реальнее. Ещё ближе. Как будто этим последним кусочком кожи, запаха, прикосновения Сильвана всё ещё была у неё, и именно потому утрата делалась невыносимой.       Я должна была убедить тебя.       Мысль пришла не впервые. Она жила в ней с того самого дня, как всё кончилось, но именно после сна поднялась с новой силой, как яд, возвращающийся в кровь.       Я должна была заставить тебя уйти.       Джайна закрыла глаза.       Перед внутренним взглядом сразу встала Сильвана — живая, упрямая, прекрасная, с тем страшным спокойствием, с каким она сказала, что не может бросить Кель’Талас.       И тогда внутри Джайны поднялась новая волна боли, ещё хуже первой.       Потому что вслед за этой мыслью всегда шла другая.       Я должна была остаться с тобой.       Не уходить.       Не думать о людях.       Не вести их.       Не спасать их ценой тебя.       Эти слова были жестоки. Несправедливы. И она всё равно не могла перестать их думать.       Она всё ещё плакала, сидя на постели в темноте, зажав ладонями лицо, чувствуя, как шёлк липнет к холодной, влажной коже. И уже знала: если останется здесь ещё хоть на минуту, среди спящих, среди живых, среди дыхания людей, которых вывела к спасению, она просто задохнётся.       Она сорвалась с постели так быстро, будто от этого зависела жизнь.       Не умывшись. Не переодевшись. Не собрав волосы. Не пытаясь вернуть лицу обычную твёрдость. Просто выбежала из шатра прямо в тонком голубом шёлковом халатике, едва запахнув его на груди. Ткань тут же тронул ночной ветер, холодный, солёный, чужой. Он ударил ей в лицо, в шею, в босые щиколотки, но она почти не почувствовала его.       Она шла слишком быстро. Почти бежала.       Между шатрами догорали костры. В тени лежали люди, спасённые ею, — раненые, дети, женщины, старики, солдаты. Кто-то тихо стонал во сне. Кто-то ворочался под плащом. Кто-то, может быть, тоже не спал, но хотя бы лежал рядом с другими, в тепле выживших тел. Джайна не смотрела на них. Не могла. Каждый такой силуэт сейчас отзывался в ней новой мукой.       Вот они.       Те, ради кого я ушла.       Те, ради кого не осталась с Сильваной на том рубеже.       Те, кого я спасла.       И именно поэтому, как ей кажется в самые страшные часы, потеряла свою любовь.       От этого хотелось закричать.       Она стиснула зубы и пошла ещё быстрее, почти вслепую от слёз. Слёзы текли по лицу рекой, снова и снова. Она вытирала их девичьими ладонями, беспомощно, яростно, будто могла остановить такую боль пальцами. Но они шли и шли, горячими дорожками по румяным щекам, по губам, по шее, капали на шёлк халатика, темнели на ткани у груди.       Она едва не споткнулась о натянутую верёвку у края лагеря, но даже не замедлилась. Только коротко втянула воздух, и новый всхлип болезненно дёрнул её изнутри.       Люди.       Она ненавидела, что ей приходится думать о них.       Ненавидела это чувство и всё равно не могла выгнать его из себя. Потому что именно люди теперь стояли между ней и той жизнью, которую она не сумела сохранить. Ей нужно было быть для них сильной. Решать. Говорить. Вести. Снова и снова собирать себя по кускам ради утра, ради лагеря, ради будущего, которое для всех остальных ещё существовало.       А она не хотела будущего, в котором не было Сильваны.       Не этой ночью.       Не сейчас.       До берега она добралась уже вслепую.       И там, наконец, её сломало по-настоящему.       Первый всхлип согнул её пополам.       Джайна зажала рот рукой, пытаясь удержать внутри звук, но не смогла. Рыдание вырвалось сквозь пальцы — рваное, судорожное, такое глубокое, что на миг ей показалось, будто грудь не выдержит и просто разорвётся. Она опустилась на колени прямо на холодный песок, не чувствуя ни холода, ни сырости, ни того, как шёлк халатика сбивается вокруг ног и тут же набирает в себя ночь и морскую соль.       Слёзы текли без остановки.       По щекам. По губам. По подбородку. Капали на руки, которыми она всё ещё пыталась вытереть их снова и снова. Но чем лихорадочнее она стирала их с лица, тем сильнее они шли. Голубые глаза были полны такой густой, живой скорби, что мир перед ней расплывался. Вода, чёрная линия берега, далёкие костры лагеря — всё дрожало сквозь влажную пелену, как будто сама реальность не выдерживала её горя.       — Сильвана... — имя сорвалось с её губ шёпотом, потом снова, уже сквозь рыдание. — Моя дорогая Сильвана...       Она шептала его так, будто молитва могла вернуть мёртвую.       Так, будто любовь всё ещё может исправить то, что уже случилось.       Но море шумело равнодушно и тяжело. Ночь не отвечала. Ветер только трепал её растрёпанные волосы и сушил одни слёзы, чтобы тут же уступить место новым.       — Я не успела... — выдохнула она, и голос сорвался. — Я не спасла тебя...Прости меня...       От этих слов плач стал ещё сильнее.       Потому что это была не просто боль. Это была вина, вошедшая так глубоко, что теперь она жила в каждой слезе.       Я должна была остаться.       Я должна была быть рядом.       Я должна была драться с тобой.       Я не должна была уходить без тебя.       Мысли шли через неё одна за другой, как удары. Она не пыталась спорить с ними. Не могла. В этой ночи всё разумное в ней было бессильно перед одной-единственной правдой, которую она сама себе выбрала:       если бы я не ушла, если бы я не думала о людях, если бы я упрямее боролась за тебя, ты могла бы быть жива.       Это было жестоко.       Это было, возможно, неправдой.       И всё же именно так её сердце переживало утрату.       Джайна согнулась ниже, почти касаясь лбом песка. Тонкие пальцы дрожали на кожаной полоске у запястья, будто она держалась за неё, чтобы не рассыпаться окончательно.       Перед внутренним взглядом снова встала та ночь.       Сильвана, ещё живая.       Сильвана, поворачивающая голову.       Сильвана с кровью у губ.       Сильвана, умирающая так близко, что Джайна ещё видела, как гаснет свет в её глазах.       И от этой памяти её снова затрясло рыданием.       Она плакала долго.       До хрипоты.       До боли в висках.       До той телесной усталости, когда тело уже не знает, от чего именно его рвёт — от любви, от вины или от самого факта, что оно ещё живо после такого.       Когда первый шторм рыданий чуть отступил, стало не легче.       Плач просто ушёл глубже.       Теперь слёзы всё так же текли по лицу, но уже тише, непрерывно, тяжело, будто в ней открылся какой-то источник, который невозможно исчерпать. Джайна сидела на влажном песке, подтянув колени к груди, и обнимала себя так, как будто чужие руки уже никогда не вернутся к ней, а свои ещё можно хотя бы попытаться сделать достаточно крепкими.       Шёлковый голубой халатик холодил кожу. Ветер трогал мокрые пряди, прилипшие к щекам и шее. Её румяное от сна и слёз лицо теперь горело, а глаза были воспалены и тяжёлы, будто она плакала не одну ночь подряд, а всю жизнь.       Может быть, так и было.       Потому что с тех пор, как Сильвана умерла, её жизнь и правда превратилась в одну длинную ночь, которую просто время от времени называли утром.       Она посмотрела на море.       Чужой берег.       Чужой континент.       Чужое спасение.       Для всех вокруг это было началом.       Для неё — местом, куда дошло её тело.       Всё остальное осталось там.       На белом камне. У дыма. У мёртвого света. У женщины, которую я любила так, как уже никогда не смогу любить никого.       Эта мысль не принесла покоя. Она только сделала боль яснее.       Ей говорили, что она сильная.       Ей благодарили за спасение.       На неё смотрели как на ту, что вывела людей к жизни.       Но сама она знала только одно: всех спасти оказалось легче, чем спасти одну-единственную женщину.       И именно это будет жить в ней, как яд.       Не убедила.       Не защитила.       Не осталась.       Не спасла.       Она провела большим пальцем по кожаной полоске на запястье.       Последний след Сильваны.       Последнее прикосновение, пережившее её.       На мгновение, зыбкое и почти невозможное, Джайна подумала:       может быть, надо снять её.       Спрятать. Убрать. Может быть, нельзя так цепляться за мёртвое. Может быть, если убрать этот ремешок, если перестать прижимать его к коже, если перестать искать Сильвану в каждом вдохе, в каждой ночи, в каждой вспышке памяти — тогда станет хоть немного легче.       Но пальцы только сильнее сжали полоску.       Нет.       Она не могла.       Не этой ночью.       Не после такого сна.       Не после того, как снова видела, как жизнь уходит из её глаз.       И, может быть, никогда.       Из лагеря донёсся далёкий оклик караульного.       Потом ещё один голос — слишком сонный, слишком живой.       Мир не остановился.       Вот что было почти невыносимо.       После такого люди всё равно спят, просыпаются, едят, спорят, ищут воду, строят новый лагерь, говорят о завтрашнем дне, благодарят её, ждут от неё решений.       А для неё время кончилось там.       На том ударе.       На том взгляде.       На том крике, который всё ещё живёт у неё в горле, даже когда она молчит.       Джайна вытерла слёзы тыльной стороной ладони. По лицу сразу побежали новые. Она снова стёрла их — уже почти устало, не надеясь победить. Её тонкие пальцы дрожали. На светлой коже щёк остались влажные полосы. Пряди волос липли к вискам.       Она знала, что скоро придётся вернуться.       Утром её будут искать.       Ей снова придётся говорить ровно, смотреть ясно, принимать решения, быть той Джайной Праудмур, за которой пойдут выжившие.       Никто не должен увидеть её такой.       Никто не должен знать, что ночью она выбегает к морю в тонком шёлковом халатике, растрёпанная и заплаканная, и плачет так, будто смерть Сильваны случилась не раньше, а только что, прямо у неё на глазах.       Но именно это и было правдой.       Для неё всё произошло только что.       Каждую ночь — только что.       Она опустила ладонь на грудь, там, где ткань халатика всё ещё была влажной от слёз, и вдруг с пугающей ясностью поняла: она ещё даже не приблизилась к тому, что люди называют прощанием.       Она не отпустила Сильвану.       Не простилась.       Не примирилась со смертью.       Не научилась говорить о ней как о прошлом.       Сильвана была в ней слишком жива.       Слишком любима.       Слишком страшно погибла у неё на глазах.       И, может быть, самое страшное заключалось в том, что какая-то часть её всё ещё не принимала окончательность.       Как будто, если достаточно долго смотреть в ночную воду, тьма однажды вернёт невозможное.       Как будто мир не имеет права отнять такую любовь навсегда.       Эта мысль была почти безумием.       И всё же Джайна не смогла оттолкнуть её от себя.       Когда она наконец поднялась, ноги у неё дрожали.       Она стояла у кромки воды, придерживая на груди тонкий халат, и ветер сушил слёзы на лице, хотя новые всё ещё время от времени срывались с ресниц. Глаза болели. Голова была тяжёлой. Сердце — ещё тяжелее.       За спиной лежал лагерь.       Впереди — тьма моря.       А внутри неё — имя, которое уже стало не просто памятью, а незаживающей раной. Сильвана.       Она не произнесла его вслух на этот раз.       Только подумала — так ясно, так больно, будто сама мысль была прикосновением к открытой плоти.       Потом медленно, не сразу находя в себе силы, повернулась обратно к далёким огням лагеря.       Ей нужно было вернуться.       Снова стать сильной.       Снова думать о людях.       Снова делать то, что должна.       И от этого внутри тут же шевельнулась новая ненависть — тёмная, усталая, горькая. Ненависть не к людям даже, а к самому закону мира, по которому ей приходится жить ради них после того, как она не сумела остаться ради Сильваны.       Она сделала то, что должна была.       И всё равно чувствовала это как вину.       Вот что будет добивать её дальше.       Не только утрата.       Но и мысль:       я выбрала долг, и долг не защитила ту, кого я любила.       Ночь шла за ней от моря к шатрам. Холодный ветер сушил влажные щёки. Шёлк халатика касался ног. Кожаная полоска холодила запястье.       И пока Джайна медленно возвращалась к спящему лагерю, внутри неё росло то страшное, тихое знание, с которого и начиналась её новая жизнь: она вывела людей к спасению.       А сама так и не вышла живой из той любви.       И, может быть, никогда уже не выйдет.