The Knocker: привязанность

      Он откровенно заебался уже на третий месяц. Игра, где раньше настоящую опасность представляли лишь агрессивные монстры, выползающие в ночи, обернулась для игрока бесконечным безумием. Безумием, где не только под луной, но и под ослепительно ярким солнцем страшное существо кошмарило его с нескрываемым удовольствием и жуткой черной улыбкой на лице. Она, казалось, не сходила с морды создания никогда. Пугала до усрачки и раздражала своей нахальностью одновременно.        Первый дом, который мужчина с горем пополам построил за полтора суток из грязной глины, земли и веток сгорел яркой вспышкой, не простояв на небольшой цветочной полянке возле опушки леса даже недели. Человек тогда списал маленькую трагедию (потому что сгоревший дом из говна и палок не назовешь катастрофой) на обычную молнию, которая грохнула в обычную грозу в обычный день и, опять же, в обычное жилище.        Гнев добавился, когда это вошло в систему. Дома пылали один за другим, будто были сделаны из тонкой бумаги, а не из дерева или обожженного кирпича.        Мужчина, о, разумеется, был знаком с черной тварью в плаще с капюшоном, которая вставляла ему палки в колеса, рушила дома, заборы и огороды, убивала скотину и даже крала его гребаную еду из гребаного сундука. Он узнал о существе еще в первый день, когда появился в безлюдном мире. И привыкнуть к постоянному ощущению, что рядом кто-то есть, не смог. До сих пор.        Создание, с удивительной точностью повторяющее человеческую анатомию, привыкло к человеку намного быстрее.       Привыкло устраивать подлянки — вот в чем заключалась его роль.        В первое время мужчина, конечно, орал от ужаса, бежал, прятался, пытался даже нападать первым в особенно кошмарные полнолуния, когда существо было слишком близко на улице или вовсе подолгу стояло статуей прямо за окном, стуча костяшками бледной угловатой руки по замызганному в разводах стеклу, ожидая реакции.        Реакции мужчины приводили нечеловеческое сознание в восторг. Он был, словно вампир, питающийся чужими эмоциями, смаковал на белых губах каждое вздрагивание, крик, расширенные глаза, пот на коже, тремор в теле.        Кнокер. Именно такое погоняло, как говорил мужчина, он дал твари, которая постоянно стучала в двери и окна. Не для приглашения в гости, конечно же, — он всегда входил без стука, — а чтобы навеять ужас и вновь увидеть, как сжимаются в тонкую линию губы этого глупого человека мужского пола и как он вновь, не глядя, хватается за топор или бесполезный, честно говоря, деревянный меч. Таким на теле Кнокера даже царапины не сделать, но откуда ж игроку это знать?       После бесконечных дней, проведенных в жуткой дрожи, человек сдался.        — Ублюдок!        Слово громом пролетело по поляне, осело невидимой пыльцой на мокрой от росы траве. Кнокер, выглянувший тенью из-за обрамленного пламенем дома, обернулся к мужчине. Закат падал на существо розово-красными тонами, делая его облик почти светящимся, почти мягким, почти безопасным. Почти.        Мужчина в этот раз осмелел. Подскочил за несколько шагов чуть ли не вплотную к массивному телу. Запрокинул подбородок, потому что урод, снова спаливший его убежище, был выше на голову и шире в плечах.        Взгляд человека задержался на демонических глазах, выглядывающих из-под капюшона, вокруг которых простирались черные, как смола, впадины, окрашивая в разводы верхние и нижние веки, кожу под глазами. Ни белков, ни ресниц, ни радужки. Сплошные черные дыры, в глубине которых отражалось фиолетовое небо и алое пламя.        Человек опустил взгляд. Руки, покрытые тонким слоем почти прозрачной кожи. Множество шрамов на шее, ключице, груди, которые вырисовывались из-под ткани. Некоторые участки плоти потемнели со временем, некоторые выцвели, как ткань на солнце. Где-то кожа была грубой с выпуклыми синими венами, а где-то, наоборот, совсем нежной, будто никогда не видавшей ни единого прикосновения. Кнокер существовал в мире как минимум несколько тысяч лет, судя по состоянию тела и по глубине темных глаз. Человек никогда бы не назвал его мудрым. Однако весь вид демона, напротив, кричал ему об обратном.        Черная улыбка на лице стала шире, крупные руки, скрещенные на груди, немного сжались, будто подтверждая свое превосходство над маленьким существом, забавно смотрящим на него снизу вверх.       Но Кнокер ни за что не признается ни себе, ни человеческому созданию пред ним, что отсутствие страха в мужчине его на мгновение растеряло. В живых, карих глазах, плескались только гнев, отчаяние и усталость.        Усталость. Эта эмоция была для демона новой. И, если быть честным, она ему...        ...не нравилась.        Игрок тяжело вздохнул. Пламя сбоку не помешало ему почувствовать запах сырости, влажного камня, гор и едва уловимого аромата ели или шиповника. Кнокер пах природой, человек учуял это только сейчас, когда был к нему так близко.        — Сколько это будет продолжаться, блять? — Мужчина хмуро свел брови к переносице и закрыл глаза на секунду, зная, что существо его не понимает.        Кнокер понимал, почему падает звезда, плачет небо или сдвигаются литосферные плиты под ногами. Человеческая речь для него была настолько же элементарной, как и способность для дитя поднести ложку ко рту. Но он попросту не видел смысла вступать в контакт с человеком на настолько примитивном уровне, когда мог общаться ментально. Вот беда: человек не умел.        — Все, блять. Лавочка клоуна закрыта. Я уебываю, — игрок намеревался напоследок тыкнуть пальцем прямо в широкую грудь, но передумал. Может, вовремя спохватился, испугавшись. Может, потому что увидел в черных глазах что-то, похожее на человеческую эмоцию.        Кнокер, конечно, по своей натуре должен был этот палец перехватить. Он так и сделал.        Но схватил пустоту.        Рука с длинными пальцами сомкнулась на воздухе: игрок в мгновение испарился в пространстве, на долю секунды исказив его сильной энергией.        Человеческое существо вышло из мира.        Из горла Кнокера вышел шумный звук, похожий на короткий смешок. Плечи вздрогнули, мышцы едва перекатились под натянутой кожей. Старый трюк с исчезновением демону был знаком. Игрок нередко бросался словами по типу: «я сейчас уйду» или «все, достал!», выходил, а затем возвращался. Всегда возвращался.        Создание думало, что вернется и в этот раз. Перебесится, успокоится и вернется в их общий, уже привычный образ жизни с бесконечными догонялками и веянием ужаса.        Шли сутки, а человек не возвращался.        Поначалу Кнокер не придал большого значения очередному исчезновению и скрылся в лесу — своем привычном месте обитания.        Через два дня странное чувство тянуло его на поиски. Он неторопливой походкой осматривал дом, двигал калитки и двери, спускался к реке, возвращался в лес, поднимался к заснеженным горам, опускался в пещеры и шахты, ища знакомые наставленные факелы по десять штук на блок или потерянные в лабиринтах камня печки с переплавленной рудой.        Он искал хоть какие-то признаки присутствия.        Поначалу, потому что было скучно. Затем — потому, что привычное шумное существование вдруг стало пустым и тихим. И потому что, пробыв рядом с человеком не один десяток дней, он перенял часть его эмоций на себя. Узнал, как на собственной шкуре ощущается странная штука, вставшая поперек горла, — тоска.        Тоска была ему знакома, когда лес не шумел в ответ на его мысли. Когда монстров наружу выползало ночью меньше, чем должно, и ему не за кем было понаблюдать. Когда ручей у подножья гор переставал журчать или когда животные, попадавшие ему в лапы, быстро переставали сопротивляться и не пищали.        Но он впервые столкнулся с той тоской, которая несла в себе смутное чувство причастности к чему-то или к кому-то.        Привязанность. Привычка, которая переросла в тошное, мерзкое чувство, на которое ты не знаешь, как повлиять.        На седьмой день он перестал накручивать круги у поляны и зашел внутрь. Все осталось на своих местах, будто человек все еще в этом мире, просто спустился в очень глубокую шахту или поднялся слишком высоко в горы за редкими травами или ягодами. Скоро он вернется, увидит его, вновь испугается, обматерит и спрячется в своем убогом домике.        Но никто, разумеется, ниоткуда не возвращался. Мир внезапно стал слишком пустынным.        Кровать, на которой спал мужчина, так и не была заправлена. На подушке виднелась вмятина, край красного одеяла свисал на полуразрушенный деревянный пол. В углу — пара сундуков, верстак, печка и пустая стойка для брони. На противоположной стене висело несколько мечей и алмазная кирка. Факела при сумерках отбрасывали на стены танцующие тени мебели. Кнокер опустился на кровать.        Ему были чужды человеческие удобства. Он спал в полях под открытым небом, в грозы прятался в пещерах, где не было ни перины, ни матраса, ни подушки.        Кнокер опустился на матрас, пружины жалобно скрипнули и промялись под тяжелым весом.        Он пролежал на кровати несколько дней.       Свернулся в позу эмбриона, чудом уместившись на маленькой кровати, уткнулся бледным лицом в белую подушку, набитую перьями курицы и сеном. Луна сменяла солнце, солнце — луну, иногда проходился дождь, барабаня по полу и балахону демона. Сожженная крыша больше не могла скрывать дом от осадков, но желания у Кнокера спрятаться в лесу или пещере от назойливых капель не было.        Ведь здесь когда-то был человек. Жил свою жизнь, пытался обустроиться, прокормить себя, скот, выращивал овощи и пшеницу, делал оружие и броню, жарил стейки и пек хлеб, защищался от зомби и скелетов. Защищался от него.        Вновь незнакомое чувство кольнуло под ребрами, и существо перевернулось на другой бок, сжавшись клубком крепче. К стене. Лишь бы не резало глаза все то, что оставил после себя человек.        Кнокер никогда не причинял человеку боли по-настоящему. Он лишь выводил его на эмоции и маячил рядом, будто невербально требуя внимания. Да, сжигал и взрывал дома. Да, крал животных и еду. Да, выпрыгивал из кустов и доводил до истерики своим видом и мощью. Да, мог столкнуть в реку или замахнуться топором. Но он исчезал так же быстро и внезапно, как и появлялся. Ему казалось неправильным и несправедливым причинять настоящую боль существу, которое ему едва доходило по грудь ростом и было уязвимо в своей человеческой слабости как физически, так и душевно.        Он не мог по-другому. Не умел. Желание ломать и пугать буквально вшито в его естество, запрограммировано в нем с самого момента создания. Такой контакт с внешним миром, особенно, с забавно пугающимися существами был единственным возможным для него вариантом общения. Иначе взаимодействовать не научили — да и некому.        На четвертую неделю Кнокер почувствовал, как тело начал сковывать несвойственный ему, безразличному существу, лед. Расположился где-то в легких и наглухо засел там, обустроившись, отказываясь таять. Наверное, потому что начиналась смена сезона, теплый сентябрь уступал место серому октябрю. Или, наверное, потому что угасала надежда на возвращение человеческого существа, к которому привыкать было нельзя.        Время шло, а дом начинал менять свои очертания. В досках пробивались растения, окутывали разбитые рамы окон, вплетались в дверь. Мимо проходили дикие овцы и коровы, безразлично заглядывая в дом в поисках пищи или укромного места. Птицы садились на подоконники, некоторые вили гнезда прямо в углах дома.        Кнокер не двигался с места. Кровать — единственный предмет в жилище, который насквозь пропах человеком. Если он сейчас встанет, разомнет затекшие за недели мышцы и уйдет, то потеряет даже запах, связывающий с человеком, навсегда. Эта мысль почему-то приводила Кнокера в какой-то запредельный ужас.        Ужас, который он навевал на мужчину, теперь поселился в его собственном теле. Ужас одиночества, настолько яркий и сильный, что крупное, мощное и разумное существо превратилось в неподвижный мешок с камнями, категорически отказывающийся покидать место, которое осталось в разуме лишь воспоминанием. Сотнями воспоминаний.        Самое яркое и запоминающееся вонзилось якорем в его память за несколько дней до ухода человека. В тот солнечный день мужчина распластался спиной на траве в позе звезды, впитывая кожей теплые лучи и свежий после грозы воздух. Пальцами он лениво перебирал разноцветные лепестки и стебли цветов, окружившие его тело со всех сторон. Картина выглядела умиротворенно. Точнее, так выглядел сам человек.        Кнокер тогда впервые отступил обратно в лес. Увидел себя со стороны чем-то громоздким и темным, что в миг было способно разрушить эту безмятежность и спокойствие. Не пугать же это существо вечно. Всем нужна передышка.        Он вновь перевернулся от стены лицом к комнате, в которой уже во всю росла трава вперемешку с полевыми цветами, пробивающимися прямо через деревянные полы наружу к солнцу. Кнокер в окне напротив, на котором частично сохранилось стекло, увидел свое отражение.        Глаза впали глубже в черноту, потеряли хищный блеск и смотрели на него бездушными дырами. Бледная кожа на скулах и лбу натянулась и потрескалась. Привычной улыбки на пол-лица больше не было.        Кнокер опешил. Вглядываясь в стекло, он попытался найти искажение, неправильный угол света, игру теней. Но поднятых уголков рта так и не нашел.        Он с трудом поднял кисть, коснувшись огрубевшими подушечками пальцев нижней части лица, блеклое отражение ответило ему тем же. Оно будто укоряло: «Посмотри, что с тобой стало. Ты умираешь».        Кнокер внутренне согласился со своим монологом. Улыбка никогда не сходила с его лица. Она была так же естественна, как дыхание, пульс, движение. Становилась шире либо уменьшалась, но никогда не исчезала насовсем. Под пальцами прощупывалась лишь тонкая линия сомкнутых губ. Видимо, раз он перестал улыбаться, то действительно начинает умирать.        Наверное, он выглядит ужасно, как бы смешно это ни звучало про того, кто в принципе своей внешностью наводит страх на окружающих. Но теряющиеся черты его лица вопили о приближающейся кончине.        Ему не нужна была вода, чтобы утолить жажду, или еда, чтобы унять голод — он крал ее, чтобы позлить человека и просто попробовать на зуб то, с чем живет игрок каждый день, вынужденный успокаивать желудок. Ему не нужно было спать, чтобы возобновить силы и перезагрузить мозг. Ему не нужна была теплая одежда, чтобы прятаться от холода, к которому он был безразличен.        И совершенно так же он когда-то думал, что ему не нужно существо рядом, чтобы прогнать тоску. Одиночество, которое должно было быть его другом, стало проклятым врагом.        На третий месяц единственной мыслью, которой жил Кнокер, стала вера в то, что он скоро рассыпется в прах или сразу на атомы прямо на этой мягкой, но уже холодной кровати. Может, хотя бы так его частицы смешаются с запахом человека, который уже давно рассеялся, и хоть на каком-то метафизическом уровне он станет к мужчине ближе, дотронется, убедится, что одиночеству не удалось поглотить его заживо.        Мысленно Кнокер уже был одной ногой там, где люди предпочитают философски разделять свое существование на «ад» и «рай», боясь небытия и черной пустоты. Погруженный в себя, он не сразу слышит, как кто-то настойчиво пытается открыть дверь.        — Заросло так, будто меня сто лет не было, — знакомый хриплый голос ругается на лианы, обвившие дверь. Под настойчивой силой растение пропустило человека внутрь.        Кнокер чуть повернул голову, не отрывая ее от подушки, и сфокусировался на вошедшей фигуре.        Мужчина замер, пальцы остались на ручке двери, будто приклеенные.        — Твою ж...        Игрок скользит тревожным взглядом по сжавшейся в клубок фигуре, по поджатым коленям, угловатым плечам, рукам, впивающимся в подушку, останавливается на лице. На губах, которые не вытянуты в знакомой наглой улыбке. На глазах, в которых накопилось какое-то вселенское горе и смертельная печаль. Пальцы оторвались от ручки двери.        — Ты... чего тут лежишь? — Его голос понизился почти до шепота, охрип. Он боялся, что резкость сейчас спугнет существо или, наоборот, спровоцирует, и оно набросится на него. — Ты... ты все это время...        Кнокеру кажется, что это предсмертная галлюцинация, которая пытается спасти его разум перед кончиной и утешить знакомым силуэтом и тихим голосом, чтобы умирать было не так страшно. Но видение не проходило. Мужчина почти пугливо подошел к кровати и сел перед изголовьем на колени. Он совсем не изменился: те же чуть взлохмаченные волосы, растянутая футболка, штаны в грязных разводах от постоянной работы. Будто и не пропадал. Будто просто ушел отлить за березу всего на пару минут.       Кнокер поднимает на него взгляд. Впервые он смотрит на человека снизу вверх, а не наоборот, и с непривычки ему хочется выпрямиться, встать, показать, кто здесь главный. Впервые он видит лицо мужчины так близко, что может рассмотреть каждую морщинку, ресницу и пятнышки на радужке глаз. Он не знает, чего ему хочется больше: задушить человека прямо сейчас, прижаться к нему или вовсе навсегда убежать из этого места, в которое за все время отсутствия человека Кнокер почти врос, как сорняк в почву. Вместо всего этого он лишь сжал губы крепче вместе с зубами.        Он наблюдает, как мужчина касается своего рта, проводит по своим потрескавшимся губам, обводит, как будто спрашивая. Он и спрашивал, Кнокер распознал этот вопрос.        «Ты не улыбаешься. Почему?»       Кнокеру хочется ответить: «Потому что ты ушел. По-настоящему. А я остался один. Совсем один». Демон вложил бы в этот ответ всю свою обиду, тревогу, тяжесть от бесконечных дней ожидания, внутреннюю боль, но человек, кажется, и сам все прекрасно прочитал по его глазам, которые сейчас смотрели на него как-то жалобно и уязвимо, выглядывая из-под черного капюшона. Кнокер ненавидит, как он сейчас выглядит.        — Погорячился я, да?        Человек протягивает руку, но тут же одергивает ее: привычный страх, хоть и притупленный слабым состоянием Кнокера, сидит в нем глубоко и крепко. Такую руку демону перекусить клыками так же легко, как грызуну соломинку. Но он бы не стал. Не после всего, что почувствовал за время одиночества.        Поэтому, когда человеческая рука коснулась его лица, он не укусил. Наоборот — наклонился к прикосновению, как цветок к солнцу, прикрыл глаза. Тыльная сторона ладони прошлась по белой скуле, спустилась вниз к уголку рта, провела под нижней губой большим пальцем, вернулась обратно к виску. Человек был заворожен, Кнокер — тоже, ему прикосновения и вовсе были чужды. Он вновь поднял взгляд на человека.        И эти глаза заставили мужчину кое-что переосмыслить. Игрок думал, что Кнокер не умнее крипера или паука, что им правят примитивные инстинкты обычного монстра и что схожесть с человеком — просто шутки природы, чтобы снизить бдительность жертвы.        Но Кнокер смотрел иначе. Совсем как человек. Осознанный человек, понимающий другого человека и научившийся за время его отсутствия скучать. Понимающий речь, поведение, законы природы и всего мироздания.        — Ты... понимаешь, да?        Кнокер без сомнений моментально кивнул, не отводя взгляда от глаз человека. Пусть тот знает, что он не такой, как остальные враждебные мобы.        Мужчина сел на край пыльной кровати, задевая бедром руку существа.        — Я... мне жаль, ладно? Я не знал, что... не думал, что ты будешь...        «...ждать меня». Человек не закончил фразу, но ее окончание робко повисло в вечернем воздухе. Кнокер склонил голову, наблюдая, как игрок с чем-то борется внутри себя, перебирает варианты, осмысливает. Он вновь касается бледной руки, лежавшей на подушке, накрывает ее своей, загорелой и огрубевшей. Что-то, похожее на знак извинения, примирения.        — Ты неплохой. Просто... давай больше без твоих внезапных появлений и сжигания моих домов, хорошо? — Человек гладит рукой кожу, двигается от кисти демона по запястью, выше к предплечью, затем возвращается обратно к костяшкам. — А я больше не буду исчезать. Договорились?        Мужчина попытался дружелюбно улыбнуться. Получился лишь слабый натянутый оскал. Человек до сих пор был осторожен, побаивался повышать голос хотя бы на тон или делать резкие движения, но ему действительно было как-то не по себе, что его исчезновение смогло этого сильного демона взять и сломить, как тонкую веточку дерева. Внутри игрока что-то сжалось.       Кнокер развернул руку ладонью вверх и сжал пальцами маленькую по сравнению с ним кисть человека. Наклонился, прильнул белым лицом к чужой коже, будто пытаясь зарыться в ней, спрятаться от незнакомых чувств, исчезнуть. Игрок не сопротивляется, кладет ладонь на бледную щеку, задевая большим пальцем нижнее веко, окрашенное в черную тень.        — Ну что ты... такой большой и сильный, а льнешь ко мне, как дитя. Я же вернулся. Все хорошо.        От этого голоса, который стал почти болезненно сладким, Кнокеру теперь точно хочется убежать. Но он лишь наклонился к руке сильнее, вдыхая запах кожи.        Да. Теперь все будет хорошо.