Портрет в полутонах

Осенний вечер тысяча восемьсот девяносто какого-то года опускался на Петербург тяжелой бархатной портьерой. За высокими окнами графской резиденции на Фонтанке ветер гонял пожухлые листья, а в гостиной, больше похожей на малую Третьяковку, горел камин, отбрасывая пляшущие тени на стены, завешанные этюдами и законченными полотнами. Арсений Сергеевич Попов, потомок древнего рода, обладатель состояния, которому позавидовали бы Ротшильды, и репутации ледяного аристократа, стоял у резного косяка. Его темно-коричневые волосы, тронутые маслом для блеска, были безупречно зачесаны назад, хотя домашний вечер не обязывал к строгости. Он расстегнул верхние пуговицы сорочки из тонкого голландского полотна, открывая ключицы и родинку, похожую на малую медведицу. Граф был высок, статен, его плечи, обтянутые дорогим сукном, казались выточенными античным ваятелем. Но глаза — яркие, синие, как гжельская глазурь — сейчас смотрели на кровать с той особой теплотой, которую не видел никто из живущих. Никто, кроме одного человека. На кровати, поджав длинные ноги в потертых панталонах, сидел Антон Андреевич Шастун. Вихры светло-коричневых волос падали на зеленые глаза, сосредоточенные на наброске. Углем на плотной бумаге он выводил линии, которые должны были стать новым видом на набережную. Художник был худ, почти субтилен на фоне мощи графа, в его пальцах, перепачканных сажей, чувствовалась нервическая дрожь творца. — Тош? — голос графа, низкий и бархатный, нарушил тишину, в которой было слышно лишь потрескивание дров. Антон вздрогнул, но не от страха — от привычного электричества, что всегда проходило между ними при звуке этого голоса. Он поднял взгляд, и на его губах расцвела та самая улыбка, за которую граф был готов купить весь Эрмитаж. — Арсений Сергеич, — Антон отложил уголь и дунул на бумагу, отчего темная пыльца осела на его светлых брюках. — Ты ходишь, как призрак замка. Я заслушался. Арсений сделал шаг вперед, и каждая половица под его ногой послушно замолкала. Он остановился в аршине от кровати, скрестив руки на груди. Высокомерная складка залегла у губ, но глаза смеялись. — Опять с углем возишься. Вся простыня в пятнах. Горничная будет проклинать нас обоих. — А ты откупишься от неё золотым, — хохотнул Антон, заправляя прядь за ухо. Он всегда был проще, живее, умел смеяться так, что сводило скулы. — Иди сюда. Я рисую тебя. — Ты рисовал набережную. — Вру. Я рисовал отражение твоих перстней в витрине на той набережной. Это тонкая натуралистическая метафора, граф, тебе не понять, — поддразнил художник, но в голосе его дрожала надежда. Арсений не улыбнулся открыто, но уголок его рта дернулся. Он позволил себе опуститься на край кровати, стараясь не помять дорогое сукно. Запах масляных красок, скипидара и легкий дымок «Житана» — запах Антона — ударил в ноздри. Граф брезгливо относился к запаху табака на других, но в этом аромате, смешанном с потом творчества, тонул с наслаждением. — Покажи, — потребовал он. Антон подвинулся, их бедра почти соприкоснулись. Он развернул лист. Углем действительно был выведен угол улицы, но в центре, там, где стояла пролетка, тонкой линией был намечен мужской профиль с гордой осанкой. — Недурно, — Арсений прищурился. — Но шея слишком длинная. И ты пририсовал мне бакенбарды, будто я какой-нибудь купчина из Замоскворечья. — Это стиль, — парировал Антон. — Я знаю твою шею. Я знаю каждую линию. — Он сказал это так буднично, словно обсуждал погоду, но граф внутри похолодел от жара. Антон потянулся за папиросой, лежащей на резном столике. Арсений перехватил его запястье. Худое, с выпирающей косточкой, покрытое золой и краской. Граф поморщился, вытащил из кармана батистовый платок и, брезгливо, но нежно, стер грязь с пальцев Антона. — Ты вусмерть перепачкался, — проворчал граф. — Курить будешь на балконе, если так приспичило. Не хочу, чтобы в опочивальне воняло, как в трактире. — Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился Антон с наигранным смирением, но не сделал попытки встать. Вместо этого он посмотрел прямо в голубые глаза Арсения. Взгляд художника — тяжелый, изучающий, разбирающий на пигменты и оттенки — был единственным, перед чем пасовал граф. Арсений отвел глаза первым, уставившись на камин. — Ты сегодня был у Апраксина двора? — спросил он, кивая на разводы грязи на ботинках художника. — Был. Искал дешевые холсты для этюдов. — Ты графский фаворит, Тош. Зачем тебе дешевые? — А я хочу помнить, откуда пришел, — тихо ответил Антон. — Когда я жил в каморке на Выборгской, эти «дешевые» были мне в диковинку. Арсений знал эту историю. Знакомство их состоялось на вернисаже, где Антон, тогда еще зеленый юнец, позволил себе критику в адрес академических мэтров, за что был высмеян. Только Арсений не засмеялся. Его зацепило что-то в этих светлых вихрах и нахальных зеленых глазах. Он купил картину, самую провокационную — обнаженную натурщицу с лицом Медузы Горгоны — и повесил у себя в кабинете, к ужасу матери. Сейчас, через три года, Антон жил во флигеле (хотя Арсений предлагал целые апартаменты), но почти каждую ночь проводил в спальне графа. Их связь была тайной, покрытой пылью светских приличий и десятком фиктивных интрижек Арсения с дамами полусвета, чтобы отвести глаза. — Иди ко мне, — вдруг сказал граф, и это было не просьбой, а приказом, смягченным дрожью в голосе. Антон послушно отложил набросок. Скользнул ближе, касаясь коленом бедра Арсения. Художник был на полголовы выше, но в позе подчинения, в том, как он прикрыл глаза, чувствовалась вся его пассивная натура. Арсений провел тыльной стороной ладони по щеке Антона, ощущая легкую щетину. Он был брезглив, этот граф: чужие волосы в раковине, грязные ногти, грубая ткань — всё вызывало в нем отвращение. Но Антон был исключением. Граф мог целовать его шею, даже если та была покрыта въевшейся краской. Мог ложиться на смятые простыни, даже если они в угольной пыли. Любовь — странная болезнь, превращающая брезгливость в жадность до чужого запаха. — Арс, — выдохнул Антон, касаясь губами костяшек графа. — Ты сегодня нервный. Был в Сенате? — Забудь о Сенате, — граф накрыл его рот поцелуем. Это было нежно сначала. Граф целовал аккуратно, будто пробовал дорогое вино — на вкус, на терпкость. Антон пах табаком и льняным маслом. Арсений не курил сам, но сейчас, втягивая запах с губ художника, чувствовал головокружение. Он обхватил ладонями тонкое лицо, большими пальцами надавил на скулы, заставляя Антона приоткрыть рот. Поцелуй углубился. Стал влажным, грязным, полным сдерживаемого голода. Антон застонал, хватаясь за лацканы графского сюртука, мусоля дорогую ткань. Арсений отстранился на миг, чтобы посмотреть на него: губы припухли, глаза затуманены, родинка под левым глазом — верная примета его собственного безумия. — Раздень меня, — шепнул Антон, и в этой просьбе не было стыда, только честная нагота желания. — Я хочу смотреть, — граф откинулся на подушки, вытягивая длинные ноги. — Раздевайся сам. Для меня. Художник смутился, но это был приятный стыд, разгоняющий кровь. Дрожащие пальцы потянули пуговицы жилета. Один за другим. Арсений следил за каждым движением, как за кистью на полотне. Когда сорочка упала на пол, обнажив бледную, почти прозрачную грудь с редкими волосками и острые ключицы, граф судорожно вздохнул. — Иди сюда. Ко мне. Антон навис над ним, опираясь на локти. Их дыхание смешалось. Арсений расстегнул свои брюки, освобождая твердый, пульсирующий член, в то время как другой рукой гладил спину художника, спускаясь все ниже, к ягодицам, сжимая податливую плоть. — Ты готов? — спросил граф, и в этом вопросе не было сомнений, только ритуал. — Всегда, — выдохнул Антон, кусая его за мочку уха. Арсений перевернул их одним движением, оказываясь сверху. Сила, сдерживаемая годами спорта и генетикой, проявилась в том, как легко он развел бедра Антона в стороны. Художник подчинился, обхватив ногами поясницу графа, открываясь полностью. На тумбочке всегда стояла баночка с вазелином — под видом средства для бритья. Арсений запустил туда пальцы, не глядя, не сводя глаз с зеленых зрачков, в которых плескалось доверие и желание. Холодный маслянистый палец коснулся ануса. Антон вздрогнул и выгнулся, но граф придержал его за бедро другой рукой. — Тише, — прошептал Арсений, медленно, с пугающей нежностью вводя палец по фалангу. Внутри было горячо и тесно. Антон закусил губу, пока граф растягивал его, добавляя второй палец, третий. Он двигался ритмично, находя ту точку, от которой дыхание художника сбивалось на всхлип. — Пожалуйста, — выдохнул Антон, когда терпение иссякло. — Арс, я не стеклянный. — Я знаю, — хрипло ответил граф, убирая пальцы. — Но я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы помнил. Он накрыл их тела своим платком, впитавшим излишки вазелина, затем нацелился членом. Вход был скользким, но узким. Арсений вошел одним долгим, неспешным толчком, чувствуя, как мышцы Антона сжимаются, принимают, борются и уступают. Антон вскрикнул, вцепившись ногтями в плечи графа. Боль смешалась с наслаждением, и из глаз покатились слезы — не от горя, от переизбытка чувств. Арсений замер, давая привыкнуть, и начал целовать соленые дорожки на его щеках. — Родной мой, — выдохнул граф, двигаясь медленно, раскачиваясь, словно маятник старинных часов. — Мой бедный гений. Каждое его движение было выверено: глубоко, но плавно, чтобы не причинить боли. Арсений менял угол, и когда Антон застонал особенно пронзительно, понял — попал. Тогда он ускорился, вбиваясь в податливое тело с ритмом галопа. Кровать заскрипела, камин выбросил сноп искр. Антон уже не мог говорить, только хрипеть и царапать спину графа, оставляя алые полосы. Он кончил первым — от трения о живот Арсения, от напряжения, от любви. Белая горячая струя попала на грудь графа, на родинки, на рубашку, которую тот так и не снял. Увидев это, ощутив, как Антон сжимается внутри в судорогах оргазма, Арсений позволил себе отпустить контроль. Он вошел еще пару раз, глубоко, до основания, и кончил с глухим рыком, уткнувшись лицом в шею художника, кусая тонкую кожу. Тишина вернулась в комнату, наполненную запахом пота, семени и каминной золы.

***

Они лежали в переплетении: большой, сильный граф, укрывающий своим телом худого художника, будто от всего мира. Антон уже спал, безмятежный, как ребенок, уронив руку на грудь Арсения, прямо на россыпь родинок. Арсений не спал. Он смотрел в потолок, гладя светлые волосы любовника. За окном серел рассвет, и где-то вдалеке запел рожок извозчика. Он знал, что завтра снова наденет маску ледяного аристократа, будет брезгливо кривить губы на балу и, возможно, даже уедет на неделю в Москву по делам, чтобы не вызывать кривотолков. Но сейчас, в этот украденный у времени миг, граф Арсений Сергеевич Попов был просто мужчиной, который любил другого мужчину. Любил так, что боялся дышать, чтобы не разбудить. Он накрыл их одеялом, подоткнул край под бок Антону и прошептал в темноту: — Ты лучшее, что случилось в этом проклятом веке, Тошка. Художник во сне улыбнулся, прижимаясь ближе.