Твой дом там, где о тебе думают.

Твой дом там, где о тебе думают Вечер в доме Лектера. Ужин давно отзвучал, вино испито, свечи опали до середины. Уилл, расстегнув воротник рубашки, сидит в кресле напротив камина, взгляд устремлен на пляшущее пламя. За его спиной Ганнибал, словно в медленном, почти ритуальном танце, перебирает пластинки, его пальцы скользят по шершавым корешкам. Они не разговаривают уже, кажется, час. А может, и два. Уилл ощущает его присутствие каждой клеточкой своего существа. Не угрозу – нет. Что-то иное. Тепло чужого внимания, похожее на прожектор, прорезающий бархатную тьму. Он знает: Ганнибал не просто погружен в свои дела. Он думает о нем. Каждое движение, каждый взгляд Уилла улавливается, анализируется, раскладывается на мельчайшие составляющие и вновь собирается в этой безупречной, как само совершенство, голове. Это должно страшить. И страшит. Но вместе с тем – странно успокаивает. — Ты не спишь, — нарушает тишину Ганнибал, не оборачиваясь. Это не вопрос. Это констатация. — Не сплю. — О чём ты думаешь? Уилл мог бы солгать. Сказать «ни о чём» или «о работе». Но какой в этом смысл? Ганнибал и так прочитал бы правду, по тому, как напряглись плечи, как пальцы сжали подлокотник кресла. — О тебе, — произносит Уилл. Просто. Без вызова. Ганнибал замирает на мгновение. Затем аккуратно ставит пластинку на место и медленно поворачивается. Подходит к креслу Уилла, опускается на корточки, приводя их лица на один уровень. Впивается взглядом в глаза. — И что же ты обо мне думаешь? Уилл чувствует его дыхание на своей щеке. Тёплое, с едва уловимыми нотками красного вина и мяты. Мог бы отстраниться. Но не делает этого. — О том, что ты со мной делаешь. — Я ничего с тобой не делаю, Уилл. Я просто нахожусь рядом. — Нет, — Уилл качает головой, и это движение почти касается его щекой пальцев Ганнибала, всё ещё покоящихся на подлокотнике. — Ты заполняешь меня. Каждую мою пустоту. Каждую тишину. Я пытаюсь вспомнить, каково это – быть одному в своей голове, и не могу. Ганнибал молчит. Его лицо – обычная непроницаемая маска. Но пальцы на подлокотнике дрогнули. Совсем чуть-чуть. Уилл замечает. — Тебе это неприятно? — спрашивает Ганнибал. — Не знаю, — честно отвечает Уилл. — Иногда мне хочется тебя убить. Просто чтобы снова стать собой. — А иногда? Уилл закрывает глаза. В темноте век он по-прежнему видит Ганнибала – ярче, чем реальную комнату, ярче, чем огонь за спиной. Ганнибал встроился в его зрительный нерв, в височную долю, в ту часть мозга, что отвечает за распознавание лиц. — Иногда мне кажется, что я никогда не был собой, пока ты не начал в меня смотреть. Снова тишина. Ганнибал медленно поднимает руку и касается пальцами его виска. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Трепещет, — говорит он. — Как птица в клетке. — Это не клетка, — Уилл открывает глаза. Смотрит прямо на Ганнибала, на его зрачки, расширившиеся в полумраке. — Это дом. Ты сделал его внутри меня. И теперь я не знаю, как выселить этого арендатора. Ганнибал чуть заметно улыбается. Той улыбкой, которую Уилл видел лишь несколько раз. В ней проскальзывает нечто почти человеческое. Почти уязвимое. — А что, если арендатор не хочет уходить? Уилл протягивает руку и кладёт ладонь ему на затылок. Волосы – жёсткие, с проседью у висков. Кожа под пальцами – тёплая, живая. — Тогда, — говорит Уилл, — нам придётся научиться жить вместе. Ганнибал наклоняет голову – в этом движении полное, безоговорочное доверие. Он позволяет Уиллу держать его за затылок, позволяет водить большим пальцем по линии роста волос, позволяет эту нежность, которая в иное время могла бы пахнуть кровью и предательством, но сейчас – лишь теплом. — Ты боишься, — замечает Ганнибал. — Да. — Чего? Уилл размышляет. Слова приходят медленно, словно пробуя их на вкус, прежде чем выпустить наружу. — Что однажды я проснусь, и тебя в моей голове не будет. И вот тогда я пойму, что стал пустым. Что никогда не был полным, пока ты не вошёл внутрь. Ганнибал закрывает глаза. На одно короткое мгновение его маска спадает. Уилл видит то, что скрыто от всех: усталость. Одиночество, жажду.. не крови. Жажду быть увиденным, понятым. — Тогда, — говорит Ганнибал тихо, почти шёпотом, — не прогоняй меня. И Уилл не прогоняет. Они сидят так долго. Огонь в камине гаснет, угли тлеют розоватым светом. Где-то в доме мерно тикают часы – единственный звук, нарушающий их дыхание. Уилл перебирает пальцами волосы Ганнибала, гладит его шею, опускается к плечу. Ганнибал не двигается. Он просто сидит на корточках перед креслом Уилла, положив голову ему на колено, и позволяет себя касаться. В какой-то момент Уилл спрашивает себя: так выглядит счастье? Это оно? Это чувство, когда внутри тебя кто-то есть, и ты знаешь, что этот кто-то думает о тебе каждую секунду, даже когда вы не вместе, даже когда спите, даже когда Уилл возится с лодкой в Вулф-Трэпе, а Ганнибал нарезает мясо на кухне в Балтиморе – они всё равно друг в друге. Как сиамские близнецы. Как два дерева, сросшиеся корнями. — Ганнибал, — зовёт Уилл. — Мм? — Ты когда-нибудь представлял меня мёртвым? Ганнибал открывает глаза. Смотрит снизу вверх. В его взгляде нет удивления – лишь неподдельный интерес. — Да. — И что ты чувствовал? — Пустоту, — отвечает Ганнибал. — Такую огромную, что весь мой дворец памяти казался пыльной кладовкой. Я понял, что построил его, чтобы было где хранить тебя. А если тебя нет – зачем он? Уилл сжимает пальцы на его плече. Сильнее, чем следовало бы. Ганнибал не морщится. — Не умирай, Уилл, — говорит он. — Это невыносимо скучно – жить в мире, где тебя не о ком думать. Уилл смеётся – коротко, почти беззвучно. В этом смехе нет радости. Только чувства. — Ты психопат. — Я твой психопат, — поправляет Ганнибал. И это звучит так, будто он говорит: «Я твой дом». Потом они перебираются на диван. Уилл ложится, положив голову на колени Ганнибала. Тот гладит его по волосам – медленно, сосредоточенно, словно запоминая каждый завиток, каждый седой волосок у висков. Уилл закрывает глаза. Дышит. От Ганнибала пахнет дорогим одеколоном, древесиной, чем-то пряным – и едва уловимо, на грани фола, железом. Кровь от ужина? Или просто напоминание о том, кто он есть? Уиллу всё равно. — О чём ты думаешь сейчас? — спрашивает Ганнибал. — О том, что не хочу уходить. — Ты и не уходишь. Ты здесь. — Я про дом. Про свой. В Вулф-Трэпе. Там собаки, там тишина, там я могу делать вид, что я нормальный. — А здесь? Уилл открывает глаза. Смотрит в потолок, где танцуют тени от догорающих углей. — Здесь я не притворяюсь, я будто.. становлюсь самим собой. Ганнибал молчит. Его пальцы продолжают гладить волосы Уилла. Мягко. Почти нежно. — Останься, — говорит он. Просто утверждение факта: место Уилла – здесь. В этом доме, в этой комнате, в этой голове. — Останусь, — отвечает Уилл. И засыпает. Ему снится Ганнибал. Не как чудовище, а просто – человек, который смотрит на него с другого конца комнаты и улыбается. Той улыбкой, которую никто никогда не увидит. Когда Уилл просыпается, уже утро. Он на диване, укрытый пледом. Ганнибала рядом нет. Но на кофейном столике – чашка горячего кофе и записка. «Ты снился мне. Мы были дома». Уилл сжимает записку в кулаке. Затем разжимает, расправляет, читает ещё раз. Потом убирает в карман рубашки – туда, ближе к сердцу. И понимает, что никогда её не выбросит. Потому что это правда. Они всегда будут домом друг для друга. Даже когда мир рухнет. Даже когда их разлучат решётки и океаны. Даже когда придётся упасть со скалы, чтобы наконец остаться вместе. Где двое становятся одним – там не нужны замки. Там всегда открыто.