Too Close for Comfort

***

– You're annoying!

– You piss me off too!

– Ну… что сказать, я, конечно, не в восторге, но приятного нам соседства, так уж и быть, – сказал Джисон, переступая порог комнаты с таким видом, будто его ведут на казнь. – Успокойся ты уже, как будто я рад… – Еще бы рад был. Не смеши. Ладно, не об этом. У меня есть к тебе разговор, – заявил юноша. – Я весь внимание, валяй. – Я обещаю храпеть не слишком громко и разбрасывать носки только по своей половине. Если, конечно, мне вообще оставят половину… Минхо уже стоял у окна, скрестив руки на груди, и изучал пространство с выражением человека, который только что потерял спор с жизнью. Комната была маленькой. Очень маленькой. Две кровати стояли в полуметре друг от друга, находились достаточно близко, чтобы чувствовать чужое дыхание, и достаточно далеко, чтобы это было неудобно обсуждать. – Ты что, храпишь? – спросил Минхо, даже не обернувшись. – Нет? Но если буду, ты первый узнаешь. По крайней мере, пока никто не жаловался. – Это меня и пугает, – закатил глаза Ли. Джисон бросил рюкзак на левую кровать из чисто спортивного интереса и тут же заметил, что Минхо положил свои вещи на правую. Хорошо. Демаркационная линия пройдена и теперь со спокойной душой можно делать вид, что они не будут дышать одним воздухом следующие две недели. Ремонт в их обычных комнатах обещали закончить через четырнадцать дней. И им, несмотря ни на что, нужно будет не жить, а скорее выживать следующие четырнадцать дней в комнате, где даже некуда повернуться. Четырнадцать дней с человеком, который просыпается в шесть утра и не понимает, зачем люди пьют кофе после двух часов дня. – Правила, – сказал Минхо, наконец поворачиваясь. Он выглядел так, будто собирался подписать мирный договор с недружественной державой. – Ты издеваешься? Я что, буду жить тут по твоим правилам, думаешь? – Не беси меня, послушай лучше. – Удиви меня, – фыркнули в ответ. – Не включай свет, когда я сплю. Не слушай музыку без наушников, а то от твоего рок-н-ролла у меня мозг расплавится. Не приноси сюда еду, которая пахнет. – А что пахнет? – Всё. – Ты идиот? – Джисон моргнул. – А есть мне где? Ты сам не будешь есть в комнате, что ли? – Нет? – Я уже и не знаю, что сказать… робот ты или что? – сначала Хан был в бешеном состоянии, а потом как-то улыбнулся той улыбкой, которая обычно означала, что он собирается сделать ровно наоборот. – Ладно, но у меня тоже есть правила. – Я слушаю. – Ты не будешь ворчать по утрам, – парировал он. – Я так не делаю! – По тебе и не скажешь, знаешь ли? – Не беси меня! – Ладно, давай тогда идем дальше, – продолжил Джи с невозмутимым видом. – Ты не будешь комментировать то, как я ем. И перестанешь смотреть на меня, как на таракана, который случайно заполз не в ту комнату. – Я смотрю на всех, как на тараканов. – Вот это и пугает. Знаешь, что это ненормально? – Заткнись уже… – Минхо едва заметно дёрнул уголком рта. Не улыбка. Так, намёк на улыбку, который Джисон заметил только потому, что следил за его лицом с параноидальной внимательностью человека, которому предстоит спать в метре от потенциального маньяка-чистюли. Они замолчали как-то одновременно, стало неловко. В тишине было слышно, как за окном шумит вентиляция. – Ладно, – сказал наконец Джисон, падая на кровать. Пружины жалобно скрипнули. – Могло быть хуже. – Это точно, – кивнул Минхо, и в его голосе прозвучало что-то нечитаемое. – Мог бы быть Чан. Джисон фыркнул в ответ с незаметной улыбкой на лице, и это было почти дружелюбно. Почти.

***

first domestic conflict

На третьи сутки Джисон начал подозревать, что Минхо на самом деле не человек, а очень продвинутый робот, созданный по секретному технологическому проекту. У этого робота имелась всего одна единственная программа, которая работала без сбоев и выходных. Эта программа называлась «Раздражать Хан Джисона всеми доступными способами». Джисон проверил эту теорию несколько раз, но каждый раз получал только косвенные подтверждения. Всё началось с кондиционера, этой вечной причины бытовых конфликтов. В 23:37 ничего не подозревающий Джисон спокойно сидел на своей кровати, но когда пришел Ли и включил кондиционер, он уже через несколько минут сидел все еще на своей кровати, но уже закутанный в плед с головой, и чувствовал, как холодный воздух проникает даже сквозь несколько слоев ткани. Его голос дрожал, когда он произнес свою жалобу. – Мне холодно, – сказал Джисон, надеясь, что Минхо проявит хотя бы каплю сочувствия. Но Минхо даже не поднял головы от экрана своего телефона, который освещал его лицо бледным голубоватым светом. – А мне жарко, – ответил Минхо равнодушным тоном, словно это был самый естественный ответ в мире. Джисон предпринял вторую попытку договориться, хоть и делал это через силу. – Может, найдём золотую середину? – предложил он с надеждой в голосе. Он представлял себе идеальную температуру, при которой обоим будет комфортно, но его мечтам не суждено было сбыться. Минхо наконец оторвался от телефона и посмотрел на Джисона с выражением абсолютной уверенности в своей правоте. – Тебе просто нужно привыкнуть, – заявил он без тени сомнения, возвращаясь к своему занятию. Джисон открыл рот, чтобы выдать возмущенную речь, но потом закрыл его, потому что слова застряли где-то в горле. Ему было обидно вообще-то! И холодно! Затем он открыл рот снова, надеясь, что на этот раз возмущение обретет форму связных предложений. Такая вопиющая несправедливость требовала хотя бы одного выразительного жеста, демонстрирующего глубину его страданий. Но все его жесты, все попытки драматично указать на источник проблемы, все воздетые к потолку руки утонули в толстом пледе, который сковывал движения и лишал Джисона возможности эффектно выразить свой протест. В два часа ночи, когда Минхо наконец соизволил выключить свет, Джисон всё ещё лежал с широко открытыми глазами, уставившись в темный потолок. В его душе кипела ненависть, направленная сразу на всё человечество в целом и на одного конкретного человека в особенности. – Ненавижу… – пронеслось в голове. Кондиционер всё ещё работал, издавая монотонный гул, который въедался в мозг как сверло. Минхо, судя по всему, спал. Его дыхание было ровным, тихим и абсолютно спокойным. Это спокойствие казалось Джисону отвратительным, почти издевательским. Как вообще можно спать, когда в комнате творится такая несправедливость? Хотя Минхо-то что? Для него все прекрасно было, а вот Джи чувствовал, что скоро сляжет с температурой. – Ты мог хотя бы повернуться на другой бок, – прошептал Джисон в густую темноту комнаты. Он ждал ответа, но ничего не последовало. Тишина была полной и абсолютной. – У тебя совесть есть вообще? – снова спросил Джисон, повышая голос до шепота средней громкости. Снова молчание. Минхо либо игнорировал его, либо действительно спал, либо притворялся спящим с целью окончательно свести Джисона с ума. – Спишь, что ли? – спросил Джисон в третий раз, уже почти теряя надежду на ответ. И тут голос Минхо раздался из темноты. Он звучал совершенно трезво, ни капли не сонно и даже немного раздраженно. – Джисон, – произнес Минхо четко и размеренно, словно диктор на радио, – если ты не заткнешься прямо сейчас, я пересяду на твою кровать. – Что за… – Заткнись! А то я сейчас встану, – в этой фразе не было ни угрозы, ни шутки. Только констатация факта, которая почему-то испугала Джисона больше, чем любое прямое запугивание. Джисон замолчал. Он вправду это сделал. Он замолчал не потому, что испугался. И не потому, что ему нечего было ответить. Он замолчал потому, что эта фраза звучала как самая настоящая угроза, пусть и произнесенная спокойным тоном. И ещё он замолчал потому, что не был до конца уверен, шутит Минхо в данный момент или говорит абсолютно серьезно. В этой неопределенности, в этом сомнении между шуткой и правдой и заключалась главная стратегия раздражения по методу Минхо. Джисон понял это слишком поздно, но теперь он хотя бы знал, с кем имеет дело. Или с чем. Робот или не робот, эта программа работала безупречно.

***

point of no return

На четвёртые сутки конфликт перешёл на новый уровень, который Джисон впоследствии назовёт «точкой невозврата». До этого момента всё можно было списать на бытовые мелочи, на разницу в температуре восприятия или на плохое настроение. Но теперь всё стало серьёзнее. Гораздо серьёзнее, чем Джисон мог себе представить, когда только заселялся в эту комнату. Джисон вернулся с тренировки мокрый и уставший, настолько уставший, что его тело не слушалось, а мысли путались где-то между желанием поесть и желанием просто лечь и не двигаться. Он обессиленно рухнул на кровать, даже не сняв кроссовки, и случайно, совершенно случайно, без какого-либо злого умысла, положил ноги на край территории Минхо. Всего на пару проклятых сантиметров. На пару жалких сантиметров, которые в масштабах всей комнаты ничего не решали. Эти сантиметры не меняли расстановку мебели, не нарушали границы государств, не развязывали войны, черт возьми. Но вот для Минхо, как выяснилось, эти сантиметры значили очень много. – Убери, – сказал Минхо, появляясь в дверях с бутылкой воды. Его голос был спокойным, даже слишком спокойным. Такое спокойствие обычно предшествует буре, но Джисон был слишком измотан, чтобы заметить эту опасную закономерность. – Чего? – не расслышал Джисон и решил переспросить. – Я не собираюсь повторять дважды, – съязвили в ответ. – Устал я, тренировался сегодня больше положенного, ног не чувствую, дай хотя бы полежать спокойно, – ответил Джисон, даже не поворачивая головы. Он лежал лицом в подушку, и его голос звучал глухо и жалобно. – Я не просил твою биографию, – отрезал Минхо, делая шаг в комнату. – Грубиян! – в шутку сказал Хан. – Убери ноги! – Минхо точно не оценил его чувство юмора, в этом не было ничего удивительного. Вот если бы он отреагировал наоборот, Джисон бы насторожился. Джисон собрал остатки сил, чтобы приподнять голову и посмотреть на ситуацию более внимательно. Его ноги и правда немного заезжали на чужую сторону, но это было совершенно незначительное вторжение. – Они не касаются твоей стороны, – возразил Джисон, чувствуя себя адвокатом, защищающим невиновного. – Касаются, так ты еще и в уличной обуви! – Смотри, вот линия, – он провёл воображаемую черту прямо в воздухе между двумя кроватями, обозначив границу, которую, по его мнению, ни разу не пересёк. Его пятка зависла в каком-то миллиметре от этой границы, буквально в волоске от территории Минхо. Минхо посмотрел на пятку Джисона долгим, тяжёлым взглядом, полным такого презрения, будто его пятка лично оскорбила его мать, его любимую группу и всех его предков до седьмого колена. Потом он медленно перевёл взгляд на лицо Джисона, изучая его выражение. Потом снова опустил глаза на пятку, проверяя, не изменила ли она своё положение. Ничего не изменилось, пятка всё так же нахально висела в опасной близости от границы. – Ты невыносим, – сказал Минхо без всякого выражения. Его голос был пустым и ровным, как лист бумаги. В этом голосе не было злости, но не было и тепла. – Я знаю, – с готовностью согласился Джисон, и в его голосе проскользнула тень гордости. – Ты чем лучше? Не беси меня. Сил нет на твои выходки. – Ты знаешь, но не пытаешься это исправить, – продолжил Минхо, и это был даже не упрёк, а скорее наблюдение учёного за поведением подопытного. – А зачем? – искренне удивился Джисон. – Это часть моего обаяния, знаешь ли. Минхо никак не ответил на это заявление. Вместо этого он поставил бутылку воды на тумбочку, делая это с подчёркнутой аккуратностью, словно каждое движение имело особое значение. Затем он подошёл к своей кровати и начал действовать. Он отодвигал её медленно, с преувеличенной осторожностью, демонстрируя каждое своё движение, как некий ритуальный танец. В итоге его кровать отодвинулась от Джисоновой на целых пять сантиметров. – Теперь твои ноги точно не моя проблема, – объявил Минхо тоном победителя. Джисон посмотрел на образовавшуюся щель. Потом перевёл взгляд на Минхо, лицо которого ничего не выражало. Потом снова уставился на щель. Эта щель была маленькой, но в ней чувствовался какой-то символический подтекст, который Джисону не нравился. – Ты псих, – вынес вердикт Джисон, потому что других слов у него просто не нашлось. – Спасибо, – вежливо ответил Минхо, и это было хуже всего. Потому что когда человек благодарит за оскорбление, он автоматически выигрывает спор. – Это был не комплимент, – уточнил Джисон, надеясь, что Минхо просто неправильно понял интонацию. – Я знаю, – сказал Минхо, и этот ответ закрывал тему раз и навсегда. Затем Минхо лёг спать, повернувшись к Джисону спиной, и это движение было настолько демонстративным, насколько это вообще возможно в горизонтальном положении. Щель между кроватями напоминала маленькую пропасть, смешную и одновременно, почему-то, обидную. Джисон так и не смог заснуть, несмотря на усталость. Он смотрел на эту пропасть и чувствовал, как внутри разрастается странное чувство, не похожее на злость. Джисон всю ночь ворочался, не находя себе места. Не потому, что было холодно, хотя кондиционер всё ещё работал в прежнем режиме, и не потому, что Минхо храпел. Минхо действительно не храпел, и это было почти разочаровывающе. Было бы легче ненавидеть человека, который храпит, но Минхо спал тихо и мирно, как младенец, и это казалось Джисону верхом несправедливости. Просто тишина в комнате стала слишком громкой. Настолько громкой, что Джисон слышал, как тишина звенит в ушах.

***

Let me sleep already!

На пятую ночь Джисон заговорил во сне. Это случилось не сразу, а глубоко за полночь, когда за окном давно погасли огни в соседних домах и даже самые стойкие неспящие сдались на милость темноты. Минхо как раз начал проваливаться в то приятное состояние между сном и реальностью, когда сознание отпускает контроль, а тело становится тяжёлым и тёплым. И в этот самый момент он услышал тихий, почти неразборчивый звук, похожий на бормотание старого радио, которое поймало волну с другого конца города. Минхо проснулся от того, что кто-то бормотал что-то на грани слышимости. Сначала он подумал, что это вентиляция. В старой системе кондиционирования иногда возникали странные шумы, особенно по ночам, когда в комнате становилось совсем тихо. Он почти убедил себя в этом, но звук не укладывался в обычный механический ритм. Тогда Минхо подумал, что Джисон специально его дразнит. Это было бы в духе Джисона: дождаться, когда сосед начнёт засыпать, и начать издавать странные звуки, чтобы проверить границы его терпения. Но потом Минхо прислушался внимательнее и понял, что ошибся. Голос доносился с Джисоновой кровати, и в нём не было ни капли наигранности. Это был настоящий сонный разговор, неподдельный и… явно бессознательный. Минхо затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова. … – не надо добавлять туда огурцы, это преступление против человечества… что ты делаешь… не в кипящую воду… – произнёс Джисон с такой убеждённостью, будто защищал в суде права всех граждан страны. Его голос звучал приглушённо, потому что лицо было уткнуто в подушку, но интонация не оставляла сомнений: для Джисона этот кулинарный вопрос был вопросом жизни и смерти. Интересно, что вообще ему снится? Минхо замер на своей кровати, не решаясь даже дышать слишком громко. Потом медленно, сантиметр за сантиметром, повернул голову в сторону соседа. Джисон лежал на животе, раскинув руки в стороны, и его поза выглядела такой беззащитной, что Минхо на мгновение растерялся. Во сне Джисон выглядел моложе. Исчезла та вечная готовность спорить, та натянутая пружина в плечах, то выражение лица, которое говорило «я сейчас что-нибудь скажу, и тебе это не понравится». Теперь перед Минхо лежал просто уставший парень, который к тому же ещё и разговаривал во сне. И этот парень был не просто менее раздражающим. Он был почти милым, хотя Минхо никогда бы не признался в этом даже под страхом смерти. … – а если они увидят, что я взял последний кусок, то что? Что они сделают? Ничего, потому что я быстрее…, – продолжал Джисон, и в его голосе проскользнули нотки победной гордости. Он явно выиграл какой-то важный спор в своей сонной реальности и теперь праздновал победу. Минхо тихо хмыкнул. Это было смешно, он не мог отрицать. Не громко смешно, когда заливаешься хохотом и хлопаешь себя по колену, а так, внутренне, когда улыбаешься в темноте и радуешься, что никто не видит твоей глупой улыбки. В этом бормотании было что-то детское и трогательное, что совершенно не вязалось с образом вечного спорщика, который отказывался убирать ноги с чужой территории. … – нет, я не боюсь пауков, я боюсь, когда пауки ведут себя так, будто они здесь главные… главное, что мы не в Австралии, Чан пугал меня фотками… пауки там большие, черные, реально страшные… – сказал Джисон, и его голос стал чуть громче, словно он доказывал что-то важное невидимому собеседнику. Минхо закусил губу, чтобы не рассмеяться вслух. Это было трудно, потому что сравнение пауков, которые воображают себя хозяевами положения, оказалось неожиданно точным и метким. Минхо почти жалел, что не может это записать. Почти. Потому что запись означала бы, что он признаёт важность происходящего, а он пока не был готов к такому признанию. Вместо этого он просто лежал и слушал, позволяя себе эту маленькую слабость. Но потом голос Джисона изменился. Это произошло внезапно, без всякого перехода. Голос стал тише, словно Джисон уходил куда-то вглубь себя, и быстрее, будто слова не успевали за мыслями и натыкались друг на друга. … – а если они не придут? А если я останусь один? Что тогда делать, я не знаю, что тогда делать… – забормотал Джисон, и в этих словах не было ничего смешного. Ни капли. Там была только тревога, чистая и неподдельная, как вода из горного ручья. Минхо перестал улыбаться. Его губы сами собой сжались в прямую линию, а брови сошлись к переносице. Он не ожидал такого поворота. Ещё секунду назад они смеялись, вернее – он смеялся, над огурцами и пауками, а теперь Джисон говорил о чём-то таком, от чего у Минхо неприятно засосало под ложечкой. … – не надо меня оставлять, я не справлюсь, я же не справлюсь… – продолжил Джисон, и его голос дрогнул на последнем слове. – Джисон, – наконец подал голос Минхо. Хан же сбивчиво задышал, словно ему не хватало воздуха, дёрнул плечом, пытаясь сбросить невидимую тяжесть, и потом резко затих. Перевернулся на бок, лицом к Минхо. В слабом свете уличного фонаря, который пробивался сквозь тонкие шторы, лицо Джисона выглядело напряжённым. – Джисон. Даже во сне, даже когда все мышцы должны были расслабиться, на его лице застыло какое-то внутреннее беспокойство. Брови были чуть сдвинуты, уголки губ опущены, а веки подрагивали, словно ему снилось что-то тревожное и неприятное. Минхо долго смотрел на него, не стал звать в третий раз. Он не моргал, не отводил взгляд, просто лежал и рассматривал лицо человека, который за четыре дня успел вывести его из себя больше, чем кто-либо за последние несколько лет. В тусклом свете черты Джисона казались мягче, уязвимее. Без своей вечной ухмылки и готового сорваться с языка возражения он выглядел почти хрупким. И от этой хрупкости у Минхо внутри что-то неприятно сжалось. Потом Минхо медленно сел на кровати, опираясь на одну руку, и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя всё, что он только что услышал и увидел. Он провёл пальцами по закрытым глазам, по переносице, по губам, но мысли никуда не делись. Они остались здесь, в этой комнате, и кружили вокруг одного и того же вопроса, на который у Минхо не было ответа. – Это не моё дело, – подумал он, пытаясь убедить самого себя. … – Не хочу туда, нет… – Мы просто соседи на две недели. Мы даже не друзья. Нас просто поселили вместе, и через десять дней мы разъедемся и никогда больше не увидимся. Его сны, его страхи, его проблемы — это его личное пространство, и мне нет никакого дела до того, что ему снится и чего он боится. Но внутри всё сопротивлялось этой логике. Минхо чувствовал, как где-то глубоко, под слоем привычного цинизма и отстранённости, просыпалось что-то тёплое и беспокойное. Что-то, что хотело подойти, поправить одеяло, сказать, что всё будет хорошо, хотя Минхо понятия не имел, будет ли. Он не знал, что именно снится Джисону, кто такие «они», которые могут не прийти, и почему Джисон так боится остаться один. Но это незнание почему-то волновало его больше, чем должно было. Он лёг обратно на подушку и повернулся к стене, спиной к Джисону. Это был привычный жест отстранения, способ сказать «меня здесь нет». Он смотрел на белую стену, на которой в полутьме почти ничего нельзя было разглядеть, и ждал, когда придёт сон. Но сон не приходил. В голове крутились обрывки услышанных фраз. … – Я не справлюсь… … – Не надо меня оставлять... Эти слова застряли где-то в груди и не давали расслабиться. Почему-то Минхо не закрыл глаза. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в стену, а перед его внутренним взором всё ещё было лицо Джисона, напряжённое даже во сне. Минхо попробовал убедить себя, что ему просто жалко соседа, что это нормальная человеческая реакция на чужую боль, но где-то на задворках сознания теплилась мысль, которую он не хотел признавать даже самому себе. Мысль о том, что эта тревога за Джисона не была обычной жалостью. Она была чем-то большим, и это большое пугало Минхо гораздо сильнее, чем любой паук, возомнивший себя главным.

***

– Are you still awake?

– Not anymore…

Джисон проснулся от того, что не мог дышать. По крайней мере, ему так показалось в первую страшную секунду после того, как сознание выдернуло его из сна и швырнуло в реальность. Он лежал с открытыми глазами, но ничего не видел, потому что темнота вокруг была абсолютной, и его тело не слушалось, и…первая мысль, которая успела проскочить в голове, была самой глупой и самой честной… … – Я умер… Потому что только мёртвые не могут дышать, и только мёртвые ничего не чувствуют, и только мёртвые лежат в полной темноте без возможности пошевелиться. Это было неправдой, конечно. Он дышал, просто делал это очень быстро и очень поверхностно, так что воздух едва доходил до лёгких, прежде чем вылетал обратно. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми толчками в висках и в кончиках пальцев. Джисон не понимал, где находится, и кто он такой, и почему вокруг так темно, и сколько времени прошло с того момента, как он заснул. Время потеряло смысл, пространство потеряло очертания, и единственное, что существовало реально, это липкий страх, который облепил его с головы до ног. … – Кошмар… … – Обычный кошмар… … – Ничего страшного… Он говорил это себе мысленно, повторял как мантру, но тело отказывалось верить словам. Тело всё ещё было там, во сне, где его бросили одного, и оно не хотело возвращаться. И… вареные огурцы? Что за херня? Почему он это так отчетливо запомнил? Джисон сел на кровати, с трудом разлепив спину и матрас, и обхватил колени руками, прижимая их к груди так сильно, будто боялся, что они куда-то денутся. В такой позе он чувствовал себя меньше, компактнее, защищённее, хотя прекрасно понимал, что это иллюзия. Джисон попытался выровнять дыхание. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на четыре счёта. Его учили этому на тренировках, когда пульс зашкаливал после особо интенсивных нагрузок, но сейчас это не помогало. Получалось плохо, сбивчиво, потому что страх оказался сильнее любой техники. Комната была чужой. Он знал это каждой клеточкой своего тела. Запах в комнате был чужим, не тем, к которому привыкли его ноздри за годы жизни в другом месте. Даже темнота, обычная ночная темнота, и та казалась незнакомой. Она давила со всех сторон, и Джисону казалось, что если он протянет руку, то наткнётся не на стену, а на пустоту, которая уходит в бесконечность. … – Я в общежитии… – сказал он себе, потому что нужно было за что-то зацепиться. … – Не один, я не один… Минхо рядом со мной, совсем рядом... – он произнёс эти слова мысленно, потом прошептал одними губами, проверяя, звучат ли они убедительнее, когда становятся почти слышимыми. Минхо рядом со мной. При мысли о Минхо стало почему-то легче и одновременно труднее. Легче, потому что Минхо был реален. Он лежал в двух метрах, дышал, существовал, и его присутствие означало, что Джисон не один в этой комнате и в этом здании. Труднее, потому что мысль о Минхо приносила с собой целый ворох других чувств, слишком сложных для того, чтобы разбирать их в три часа ночи после кошмара. Джисон бросил взгляд на правую кровать, туда, где в полумраке угадывалась неподвижная фигура под одеялом. Минхо лежал совершенно неподвижно, укрывшись до самого подбородка, как человек, который боится сквозняков или просто любит тепло. Странно было это всё, потому что именно он каждый раз включал кондиционер, и из-за этого даже под одеялом дрожал именно Хан. Судя по всему, Минхо спал. Дыхание было ровным и глубоким, ни одного лишнего движения. – Хорошо… – облегчённый выдохнул Джисон. Значит, можно тихо-тихо посидеть, прижимая колени к груди, дождаться, пока сердце перестанет колотиться как бешеное, и сделать вид, что ничего не случилось. Джисон уже почти поверил, что ему удастся этот маленький обман, когда голос из темноты разрушил все его планы. – Можно потише? Ты дышишь, как загнанная лошадь, – сказал Минхо, и в его голосе не было ни сна, ни сонливости. Только чистая, незамутнённая бдительность человека, который либо не спал вовсе, либо проснулся от первого же тревожного звука. Голос Минхо прозвучал в темноте так неожиданно, что Джисон вздрогнул всем телом, и колени чуть не разжались, и он едва удержал равновесие на краю кровати. Он не ожидал, что его услышат. Он старался дышать тише, честно старался, но, видимо, его усилий оказалось недостаточно. – Ты не спишь? – спросил Джисон, и это был самый глупый вопрос в его жизни, потому что Минхо только что говорил с ним полным голосом. – Теперь нет, – ответил Минхо, и в этом ответе было спокойное принятие факта. Он не злился и не жаловался, просто констатировал, что его ночной отдых прерван, и, судя по тону, не собирался устраивать из этого трагедию. – Прости. Я… из-за меня ты проснулся, – Джисон запнулся, потому что не знал, как объяснить то, что с ним произошло. Как рассказать про страх, который до сих пор сидел где-то в груди и не отпускал. Как признаться, что он, взрослый человек, который справляется с тренировками, с соревнованиями, с давлением, боится какой-то темноты и какого-то сна. Признаться? Рассказать? Но зачем? – Кошмар приснился, – выдохнул он наконец. – Ничего страшного, – последнюю фразу он добавил для себя, чтобы убедить самого себя, что всё действительно в порядке. Минхо молчал. Молчал так долго, что Джисон начал подозревать, будто разговор окончен, и Минхо просто решил игнорировать его до утра. Джисон уже приготовился снова замкнуться в себе, когда услышал шорох. Одеяло зашевелилось, и Минхо сел на своей кровати. Тоже сел, как и Джисон. В полоборота к нему, не лицом прямо, а так, чтобы можно было смотреть и на соседа, и в окно одновременно. Лица было не разглядеть в такой темноте, только силуэт, только очертания плеч и головы, но Джисону почему-то этого оказалось достаточно. – Какой кошмар? – спросил Минхо как-то без издевки. Как будто Минхо действительно хотел знать, и это желание было настоящим. – Обычный, – ответил Джисон, пожав плечами. – Как кошмар может быть обычным? – Вот так вот! – Что тебе снилось? – Не помню уже, – он соврал. – Не помнишь? – Не помню, – он помнил каждую деталь, каждое ощущение, каждый звук из того сна. Но говорить об этом вслух было слишком страшно. – Врёшь, – сказал Минхо, и это было не обвинение, а… просто констатация факта. Он знал, что Джисон врёт, и не собирался делать вид, что поверил. Джисон нервно дёрнул плечом, выражая то ли досаду, то ли согласие. Не то чтобы Минхо мог это увидеть в темноте, но жест был скорее для себя, чем для соседа. Способ признать, что его разоблачили, не произнося слов признания. – А какая разница? Что это меняет? – спросил Джисон, и в его голосе проскользнула усталость. Действительно, какая разница, что именно ему приснилось? Кошмар есть кошмар. Все они одинаково неприятные, страшные,. – Никакой, – согласился Минхо, и в принципе на этой ноте можно было закончить разговор, но Минхо помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями или просто давая паузе повисеть в воздухе, и потом добавил: – Но если хочешь рассказать, я не усну. – Не уснешь? Эти слова прозвучали так просто и так естественно, что Джисон на мгновение потерял дар речи. Минхо, который четыре дня подряд делал всё, чтобы показать своё безразличие, вдруг предлагал выслушать. Не потому, что должен, не потому, что так надо, а просто потому, что мог. … – Ты и так не спал, – хотел сказать Джисон, потому что голос Минхо был слишком бодрым для человека, которого разбудили пять секунд назад, но… но он не сказал. Вместо этого обхватил колени ещё крепче, сцепив пальцы в замок, и уткнулся в них подбородком, чувствуя, как костяшки коленей давят на кожу. – Мне приснилось, что я один, – начал Джисон, и слова потекли сами собой, как вода из прорванной трубы. – Точнее нет, сначала было очень весело, мы с друзьями экспериментировали на кухне. Варили огурцы… а потом как-то все поменялось. Я даже не понял, как оказался в пустой квартире. И все ушли. И я звоню всем по очереди, но никто не берёт трубку. А потом… я просыпаюсь, и несколько секунд не понимаю, это всё ещё сон или уже нет, – он говорил тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине каждое слово звучало отчётливо и тяжело, как падение камней. Тишина после его слов была густой и плотной. Джисон чувствовал, как она давит на плечи, и уже пожалел, что сказал так много, уже хотел забрать слова обратно, рассмеяться и сказать, что пошутил. – Глупо, да, – добавил он с деланной лёгкостью, которая не обманула бы даже ребёнка. – Взрослый человек, а боится остаться один, – он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и неестественной. – Не глупо, – сказал Минхо, и его голос был твёрдым и ровным, без капли снисходительности или жалости. Джисон поднял голову от коленей и посмотрел в сторону Минхо. В темноте он всё ещё не мог разглядеть лица, но ему почему-то стало легче. Словно Минхо протянул руку и положил её ему на плечо. Хотя нет, Минхо не протягивал руку. Он просто сидел на своей кровати и смотрел куда-то в сторону окна. Минхо не двигался. Сидел на своей кровати, отделённый от Джисона той самой щелью в пять сантиметров, которая вчера казалась пропастью, а сегодня выглядела просто щелью. Его силуэт был неподвижным и спокойным, и эта неподвижность действовала на Джисона лучше любых успокоительных. – У всех есть такие сны, – добавил Минхо после длительной паузы, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то, чего Джисон никогда раньше не слышал. Тёплое, человечное. – Даже у тех, кто это отрицает, – закончил Минхо, и эти слова прозвучали как признание, хотя Минхо не признавался ни в чём конкретном. – У тебя тоже? – спросил Джисон, и вопрос повис в воздухе. Минхо не ответил. Он просто молчал, глядя куда-то в сторону, но он не сказал нет. Он вообще не сказал ничего. Джисон вдруг понял, что Минхо тоже боится. Может быть, не того же самого, может быть, по другим причинам… но боится. И это понимание сделало его не слабее, а, наоборот, сильнее. Потому что если даже Минхо, этот невозмутимый робот с программой раздражения, иногда просыпается от кошмаров, то нет ничего постыдного в том, что кошмары снятся Джисону. Джисон почему-то выдохнул. Как будто держал воздух в лёгких весь разговор и только сейчас разрешил себе отпустить. Выдох получился долгим и тихим, и вместе с ним ушла часть того липкого страха, который сидел в груди с момента пробуждения. – Ладно, – сказал он тихо, почти беззвучно, – спасибо. – За что? – спросил Минхо, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. – Что не сказал «всё будет хорошо», – ответил Джисон, и в его голосе проскользнула слабая тень улыбки. – Бесполезные слова, – кивнул Минхо, и Джисон почувствовал, как Минхо тоже улыбается в темноте. Этого нельзя было увидеть, но можно было почувствовать по изменению интонации, по тому, как расслабились его плечи. – Ложь, – добавил Минхо, и это слово прозвучало не горько, а скорее устало. Как правда, с которой смирились давным давно. – Именно, – согласился Джисон, потому что он тоже не верил в пустые обещания. Никто не мог гарантировать, что всё будет хорошо, но иногда достаточно было просто того, что кто-то сидит рядом в темноте и не говорит этих бесполезных слов. Они снова замолчали, но в этот раз тишина была уже совершенно другой. Не той колючей, которая была днём, когда они спорили о кондиционере и границах кроватей. И не той напряжённой, которая повисла после разговора о кошмаре. Эта тишина была какой-то тёплой, что ли. Мягкой и уютной как одеяло, которым можно укрыться вдвоём, если очень холодно. Джисон вдруг подумал, что не против сейчас оказаться под одним одеялом с Минхо, просто чтобы чувствовать тепло другого тела рядом, но он не сказал этого вслух. Это было бы слишком… Слишком… Слишком! – Ложись спать, – сказал наконец Минхо, и его голос вернулся к привычной ровной интонации, хотя в ней всё ещё чувствовался отголосок той теплоты. – У тебя завтра тренировка в девять. – Откуда ты знаешь, – удивился Джисон, потому что не помнил, чтобы говорил Минхо о своём расписании. – Так ты говорил, – ответил Минхо так, будто это было очевидно. – Вчера. Три раза. Джисон почти улыбнулся в темноте. Улыбнулся он настоящей улыбкой, а не той кривой усмешкой, которая была минуту назад. Он почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются вверх, и не стал это контролировать. – Ты меня что, слушаешь? – сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но не злая, а добрая. – Не надейся, – ответил Минхо, и в его голосе тоже появились нотки привычного ворчливого тона. – Против воли запоминаю. Джисон лёг. Он опустился на подушку, вытянул ноги и повернулся на бок, лицом к Минхо. Ему почему-то захотелось смотреть в ту сторону, даже если он всё равно ничего не видел. Минхо, кажется, сделал то же самое, потому что Джисон услышал шорох одеяла и понял, что теперь они лежат лицом друг к другу, разделённые только темнотой и той самой щелью в пять сантиметров. Джисон почти физически чувствовал этот взгляд, хотя не мог его видеть. Он чувствовал, как тепло от Минхо доходит до него через эту маленькую пропасть, и это тепло было приятным. – Минхо, – позвал Джисон тихо, почти шёпотом. – Ммм? – отозвался Минхо. – Доброй ночи, – сказал Джисон, и эти простые слова вдруг обрели какой-то новый смысл. Они стали не просто вежливой формулой, а настоящим пожеланием. Джисон желал Минхо спокойной ночи, потому что сам только что пережил неспокойную, и не хотел, чтобы сосед прошёл через то же самое. Пауза затянулась на несколько секунд. Джисон уже подумал, что Минхо заснул или решил не отвечать, но потом услышал тихое: – Доброй ночи, Джисон. В голосе Минхо не было привычной сухости. Он звучал мягко и почти нежно, хотя само слово нежность казалось неуместным по отношению к человеку, который четыре дня подряд объявлял холодную войну из-за кондиционера и границ кроватей. Но Джисон слышал то, что слышал. И он улыбнулся в подушку, чувствуя, как страх окончательно отпускает его, растворяется в темноте, уступая место чему-то тёплому и спокойному. Они не сдвинули кровати обратно и щель осталась, но почему-то теперь она казалась меньше. Намного меньше, и Джисон вдруг подумал, что, может быть, завтра он сам подвинет свою кровать на пару сантиметров к Минхо, без всякой причины. Или… с одной единственной причиной: чтобы эта щель исчезла совсем.

***

– You're strange, you surprise me

– Well, it just happened...

– And now what, are you going to start your high-flown speeches?

– I just want to be with you in this…

~