Начало

      Наиболее бурно на этого причудливого человека отреагировала Саша, которая без обиняков спросила про цвет его кожи. Человек именем Оньянкопон, которого та же Саша обычно именовала Оньянпоконом (не со зла, а по забывчивости), не смутился и высказал довольно интересное мнение, основанное на его вере.       Петра сама не заметила, как стала на него поглядывать. Присматриваться к незнакомцам с материка, тем более — с такой необычной внешностью, — было естественно, но Оньян (обычно его имя сокращали до Копона, однако Петре нравилось звучание Оньян) начал вызывать некий более... особый интерес.       Петре, как и большинству людей, были не чужды сердечные муки. Не в плане болей, от которых обращаются к врачу (с этим у её отца проблемы). До сих пор её единственной любовью на протяжении всей службы оставался капитан Леви. Признания не случилось, а разные намёки командир не замечал то ли случайно, то ли намеренно. Он вообще, на памяти Петры, не выражал никакой заинтересованности в подобном. И где-то в последний год она обнаружила, что уже не испытывает такого трепета при мыслях о нём. Некоторые сны с его участием тоже прекратились. Капитан остался зарубцевавшейся сердечной раной, ещё отдававшей болью, но уже тупой, терпимой.       А у других личная жизнь как-то да налаживалась. Эрд хвастался второй беременностью супруги, Эрен с Микасой планировали свадьбу (старательно приближаемую Микасой и ещё старательнее откладываемую Эреном), Имир нанялась личной телохранительницей к королеве Хистории и полутайно с ней сожительствовала, командующий Смит, по неподтверждённым слухам, захаживал к королеве то ли втайне от Имир, то ли даже не втайне, с неподтверждёнными целями, Моблит сделал предложение майору Ханджи и вдруг получил согласие, майор Закариас и Нанаба оставили военную службу и укатили в свадебное путешествие на побережье, Саша закрутила нечто пока не имеющее внятного определения с пленным марлийским поваром Николо (ребята называли это «союзом желудка и поварёшки»), даже Флок, возглавивший радикальное движение «Свободная Элдия», вроде бы имел что-то с его участницей Луизой. А вот ей, Петре, девушке двадцати трёх лет «в самом расцвете», досталась лишь угасающая безответная любовь к отважному и холодному капитану. Единственный раз в жизни целовалась, да и то по пьяни, да и то с Нифой.       Оньян же привлекал не только своим странным, но влекущим внешним видом — он был на редкость интересным и добродушным человеком. Чутко вникнувшим в положение элдийского народа, всегда готовым помочь в любом деле, вплоть до сущего пустяка, имевшим в запасе много причудливых историй о далёких краях, народах и обычаях. Даже его религиозные убеждения были так далеки от фанатизма, преклонения и страха Культа Стен — он будто считал Бога просто папой, который дал своим чадам волю поступать по своему усмотрению и учиться на ошибках в надежде на то, что вложенные им любовь и сострадание в итоге перевесят. А уж широкая белозубая улыбка Оньяна была столь заразительна, что не улыбнуться в ответ — невозможно!       Первым, кто заставил Петру осознать своё влечение, стал её старый товарищ Оруо. Он ревновал девушку абсолютно ко всем, кто достаточно сильно завладевал её вниманием (но ни разу даже не попытался сам сделать какое-то признание). Раньше он из ремней вон лез, чтобы привлечь к себе внимание за счёт подражания капитану Леви, которым Петра восхищалась, потом срывался на Эрене, которого Петра взяла под опеку. Вот и на Оньяна он начал фыркать тот же час, как заметил интерес подруги.       — Ты смотри, кто их там знает, этих понаплывших! Может, они людей едят...       Из уст представителя народа, буквально занимавшегося каннибализмом в одной своей форме, такие обвинения звучали занимательно.       Петра, конечно же, огрызалась, как и всегда, а если случалось пройти мимо Эрду, тот лишь закатывал глаза и бормотал что-то вроде «Да когда ж вы уже уймётесь». И то верно — ссоры Петры и Оруо были, если так можно выразиться, одной из достопримечательностей Разведкорпуса. Сколько знакомы — столько и ругались. Хоть не драться дисциплины хватало.       С тех пор, как на острове полностью истребили титанов, выходные разведчикам стали давать чаще. Положение островитян ощущалось затишьем перед бурей, но хотя бы этим затишьем можно воспользоваться, чтобы насладиться мирной жизнью и провести больше времени с близкими. И Петра не преминула отправиться домой, как только капитан Леви пробурчал подчинённым очередной свободный день. Вот уж кому без разницы, занятой день или свободный.       Зная, что папе в последнее время тяжеловато ходить, Петра первым делом заскочила на рынок, прикупить на жалованье основных продуктов. И там наткнулась на...       — Оньян!.. — воскликнула девушка, когда поняла, с кем они друг в друга врезались. И тут же густо покраснела, поскольку обычно называла его так только в своей голове.       — О, Петра, добрый день! — чёрный мужчина взглянул на неё с широкой белой улыбкой. — Снова выходной?       — Да, — кивнула Петра, возвращая ему улыбку, пусть и неловкую. — Прям разбаловали, в этом месяце уже третий...       — Хо, ну так это хорошо. А я тут искал чего-нибудь вкусненького Елене прикупить, а то ходит в последнее время какая-то хмурая. Будто какие-то недобрые мысли её терзают...       — О... — Петра невольно поёжилась. Елена всегда казалась ей человеком несколько себе на уме, с которым надо сохранять бдительность.       — А ты к родителям, да? — им не доводилось много общаться, но кое-что Оньян о ней помнил.       — Да, — кивнула Петра с лёгкой улыбкой. Правда, чуть омрачившейся, когда пришлось уточнить: — К отцу, то есть. Мама в позапрошлом году умерла.       Улыбка Оньяна смягчилась, превратившись в сочувствующую. Он не стал рассыпаться в соболезнованиях, а просто кивнул, сделал какой-то быстрый жест, возможно, что-то значивший в его вере, слегка прикоснулся к спине Петры в районе лопатки, сделав пару лёгких поглаживаний. Она постаралась не подать виду, но от этого прикосновения всё её тело пробрала дрожь.       — А тебе не помочь? Что-то многовато нагрузилась, — Оньян кивнул на мешок с припасами, который девушка набила почти под завязку.       — А, это... Папа говорил, что в выходной кого-то пригласит в гости, решила побольше накупить — чтоб и гостям, и ему на недельку где-то.       — А тебе не помочь? Тяжело небось.       Ну конечно, Оньян не был бы Оньяном, если б не предложил помощь.       — Ну-у-у...       По долгу службы Петре доводилось таскать тяжести, и за годы её обманчиво хрупкое на вид тело изрядно окрепло. Так что, донести полный мешок продуктов до дома невыполнимой задачей не было...       Несмотря на это, Петра ответила согласием и позволила Оньяну играючи взвалить на себя поклажу, перекинув через плечо. Он не пытался красоваться — делал всё просто и естественно. Петре наконец довелось почувствовать себя девушкой, идущей налегке рядом с заботливым парнем. Если так подумать — такого ведь никогда не случалось. Она всегда была в первую очередь солдатом и лишь в последнюю — женщиной. Никаких поблажек — столь же суровые тренировки и тяжёлый труд, что для мужчин. И она справлялась — изо всех сил, даже когда казалось, что уже невмоготу, и хотелось всё бросить. Сперва — из подросткового упрямства, а после — из долга перед человечеством и товарищами. И к ней всегда относились, как к товарищу.       Как к товарищу. Не как к девушке.       Простая дорога до дома показалась целым путешествием. Оньян, по своему обыкновению, развлёк интересным рассказом о своей родине, где люди росли сильными и выносливыми под невыносимо палящими лучами солнца. Она же поделилась историей о том, как их отряд справлял один из праздников в экспедиции, устроив в ночном лагере ужин из скромных запасов, который, однако, приятно согревал — как и дружеская компания. Улыбка Петры стала особенно мягкой и нежной при воспоминании о том единении. Жизнь разведчика тогда напоминала ночной кошмар и могла страшно оборваться в любой вылазке, зато эта опасность скрепляла нерушимые узы между людьми, как ни в каком другом подразделении.       Но вот они дошли до улицы, где стоял её родной дом. Петра уже подумывала пригласить Оньяна, но тому пора было возвращаться к своим и «возвращать Елену к жизни», как он выразился. Что ж, удачи ему растопить сердце этой суровой женщины прикупленными медовыми пряниками.       — А ты... м-м-м... не хотел бы... — собрался Оньян уже развернуться и уйти, обратилась к нему Петра, чувствуя, что щёки пылают прямо-таки пламенем.       — А? — Оньян повернулся к ней — внимательный и доброжелательный, как всегда.       — Может, когда у нас будет новый выходной... ну... мы ведь над новой веткой железной дороги работать будем... нам наверняка после этого дадут выходной, а то и отпуск... ты не хотел бы тогда...       Ох, как же она краснеет! Нет, он не может не заметить. Её лицо должно быть такого же цвета, как тот красный круглый овощ, семена которого привезли из заморских земель. Какой стыд, так смущаться ветерану более чем с шестью десятками убитых титанов...       — Я... ну... мы могли бы выделить время... прогуляться... например... по городу... или... Ой, а хочешь в лес гигантских деревьев?.. Ты там уже был, или нет? Это просто чудный заповедник! Там действительно преогромные деревья... Там так красиво...       О том, что её как-то раз по тамошним деревьям чуть не размазали, она решила не упоминать.       — А... да. Конечно, я не против, — выслушав её сбивчивое предложение, Оньян привычно широко и белозубо улыбнулся. — Думаю, детали ещё будет время обсудить?       У Петры не нашлось сил даже ответить — она переволновалась едва не сильнее, чем на первой тренировке с УПМ, поэтому просто часто-часто закивала, пылая щеками и слегка их надув (не со злости, а в волнении).       — Ну тогда пока, — заговорщически подмигнул Оньян и пошёл своей дорогой.       — По... ка... — едва исторгла она из себя шёпотом, так что он вряд ли услышал. Сердце стучало едва не сильнее, чем когда впервые титана увидела. Штаны в этот раз сухие — и на том спасибо!       Взвалив на себя поклажу, которую уже никто не помогал тащить, Петра преодолела оставшееся до дома расстояние, стараясь успокоиться и, конечно, убрать чёртов румянец с щёк, пока отец её не увидел. В голове раз за разом всплывал образ игриво подмигивающего Оньяна — зрелище, которое только сильнее бросало в краску, хоть и наказала себе успокоиться!       

***

      Расставание с отцом получилось не самым лучшим. Людьми, которых он пригласил в гости, оказались знакомые кузнец с сыном с их улицы. Сын был на пару лет младше Петры, но это не останавливало её отца от своего великого замысла — пристроить дочь замуж. Ещё в то время, когда она рисковала жизнью на миссиях, он не считал женитьбу чем-то срочным, а с год тому вдруг заразился навязчивой идеей. И Петра его понимала — он уже не молод, болеет, боится, как бы не случилось с ним чего. И не хочет, чтобы его дочь осталась одна. Хочет убедиться, что она устроится по жизни, обретёт нечто большее, чем названая семья из сослуживцев. И всё же... Эта попытка навязать ей избранника — раздражала. Так что ужин с кузнецом и его сыном вышел немного неловким (парень и сам большой заинтересованности не выражал — годы службы огрубили её женственные черты, сделав не такой привлекательной), а когда гостей проводили — началась ссора, закончившаяся тем, что Петра, надув щёки теперь как раз со злости, широким шагом коротких ног удалилась в свою комнату с гордо поднятой головой. А ранним утром уже собиралась вернуться на службу.       Вчерашняя ссора вымотала и расстроила, так что девушка выглядела немного вялой. Подметив состояние подруги, Оруо не упустил возможности подшутить, в ответ на что она на него зарычала — кстати, буквально. А уже в поезде, который доставлял солдат к месту работ, рядом с ней оказался Оньян. В отличие от язвительного товарища, отнёсшийся к ней с этим своим мягким, ненавязчивым участием. С каким она сама всегда старалась поддерживать сослуживцев.       За время поездки и общения с Оньяном её изрядно испорченное настроение улучшилось до того, что на следующее подначивание Оруо, когда покинули вагоны, она уже не зарычала, а просто закатила глаза.       

***

      Обозначенный фронт работ вгонял в уныние не столь сильно, сколь строительство основной ветки (до сих пор нервный тик при одном воспоминании), но лёгкой жизни ждать не приходилось. Вновь она — не девушка, а солдат и по совместительству рабочий. И только общение с Оньяном во время отдыха скрашивало трудовые будни.       Чем больше она сближалась с уроженцем далёкой жаркой страны, тем сильнее росло недовольство Оруо, который по своему обыкновению боролся с конкуренцией, как мог — через язвительные и саркастичные замечания, полные пренебрежения к сопернику и самолюбования. До подражания Оньяну, к счастью, не доходило, а вот ссоры между Петрой и её неугомонным старым товарищем вышли на новую рельсу и достигли такого молоточного стука, что капитан Леви принял небывалое решение развести их по разным участкам работ.       

***

      Труд в поте лица и болях суставов принёс удовлетворительные плоды — за две недели ответвление было готово, а бойцам-рельсоукладчикам дали целую неделю отдыха. Даже капитан Леви за ударный труд похвалил, сказав: «Неплохая работа».       О своём уговоре Петра с Оньяном не забыли, и уже через день после возвращения (первый день без сил отлёживались) отправились на прогулку по городу. Тем более, остров праздновал учреждённый движением «Свободная Элдия» день свободы Элдии, так что на улицах было оживлённо, а удовольствие лицезреть военный парад и выслушивать пламенные речи Флока, полные ненависти к врагам в целом и любви к родине в частности, легло на плечи королевы Хистории, в то время как в провинциях дело шло не так пышно, шумно и официально, но более весело и беззаботно. Люди тут жили простые и любой праздник воспринимали как повод устроить ярмарку. Что ещё нужно от жизни рабочим и крестьянам, как не погулять разок в череде трудовых дней.       По такому случаю Петра надела своё лучшее и по совместительству единственное платье, которое прикупила ещё несколько лет назад, надеясь по глупой юности, что ей хватит духу признаться капитану в чувствах и покрасоваться перед ним. Не срослось, так что симпатичное оранжевое платье после примерки отправилось в сундук и оттуда до сего дня не доставалось. Зато теперь это приобретение наконец себя оправдало: постирав четыре года пролежавшее без дела платье и примерив, Петра почувствовала себя гораздо более женственной, чем обычно. Да что там более женственной — более юной и наивной, какой была в год покупки. Уже познавшей ад вылазок за Стены, но ещё верившей в большую чистую любовь со своим строгим и втайне ранимым капитаном. И снова румянец... Вот уж что осталось при ней, стоически пройдя через все годы и невзгоды — способность смущаться. Даже от мелочей.       И как же она нервничала, идя навстречу Оньяну в этом платьице! Походка, наверное, не такая уж женственная, всё время чувствует на себе незримый груз снаряжения УПМ или рабочего молота. Волосы подстрижены выше плеч... Низенькая, весит немного, а лёгкости — не чувствует.       Пусть сравнивать женскую и мужскую красоту немного странно, Петра не могла отделаться от ощущения, что Оньян смотрелся гораздо лучше неё. На нём, поверх белоснежной рубашки, идеально сидел чёрный пиджак с уходящим под него розовым галстуком. Как будто строгий официальный костюм, но даже в нём Оньян умудрялся выглядеть таким простым, доступным, беззаботным даже. Возвышался над ней своей ладной, мускулистой фигурой. И...       И смотрел на неё с таким восхищением... что её лицо, должно быть, снова отчаянно пылало. Даже с треском.       Когда они сблизились и поприветствовали друг друга, Оньян просто сказал:       — Ты очень красивая, Петра.       Дыхание перехватило. Это был не комплимент ради комплимента, а искреннее восхищение — он смотрел на неё с очарованностью, и его голос... У Петры даже не было слов, чтобы описать свои чувства.       Сперва они просто шагали бок о бок, но потом Оньян предложил взяться под руки, как это обычно делают, когда парень гуляет с девушкой, особенно — в праздничный день. Донельзя смущённая, но вместе с тем счастливая, она правда схватилась за его предплечье — хотелось верить, он не заметил, насколько этот жест получился отчаянным.       Когда они посещали лавки и увеселительные мероприятия, продавцы и даже некоторые прохожие называли их «красивой парой». Сперва Петра была безусловно уверена, что «красоту» держит на себе Оньян, но потом некоторые комплименты стали обращать и персонально ей. Дошло до того, что владелец цветочной лавки бесплатно сунул ей в руки букет «лишь этим утром» собранных за городскими окраинами диких цветов, и теперь она прижимала к себе этот букет, чувствуя себя как никогда счастливой — в ней наконец-то увидели не солдата, а девушку. Совершенно внезапно — красивую девушку.       Было трудно отделаться от мысли, что это какой-то прекрасный сон, явившийся для разнообразия на смену кошмарам, оставшимся в наследство от эпохи экспедиций. Одна рука прижимала к груди букет, вторая продолжала держаться за Оньяна. И всё не могла навосхищаться тем, как он держится — его стан, уверенная походка, но в то же время — соседствующие с силой мягкость и доброта...       Дело шло к вечеру, а мышцы, так-то, не до конца ещё отошли от железнодорожных покрытий, поэтому они решили пойти по домам раньше, чем празднество достигнет кульминации (гулянки-то и до ночи не прекратятся). Было немного жаль, но что поделаешь с этой усталостью. Уж в свободный день не хочется надрываться.       Снова они вышли на её улицу, и пришла пора прощаться. Сияя и краснея одновременно, Петра повернулась к Оньяну. В голове крутилось много мыслей, которые хотелось высказать — что этот день был самым прекрасным в её жизни, что Оньян прекрасный человек, который как никто заставляет её улыбаться, что она бесконечно благодарна, даже порыв пригласить его в гости, приглушённый гласом рассудка, требовавшего перед тем, как знакомить избранника (тем более, такого необычного) с отцом и обнадёживать его — удостовериться, что их совместные прогулки и весёлое общение действительно вырастут во что-то серьёзное... Она стояла, прижимала к груди букет, смотрела в его добрые глаза, смущённо отводила взгляд и снова смотрела.       В конце концов, сказала лишь:       — Ну... увидимся?..       — Конечно, увидимся, Петра, — широко улыбнулся он, кивая. Так уверенно, с таким обещанием, что её лицо будто озарил очень тёплый и нежный солнечный луч.       Кивнув в ответ с улыбкой, она сказала:       — Ну, наверное... пойду...       Как трудно расставаться, когда перед тобой — потенциально кто-то больший, чем товарищ по службе! Не обменяешься просто коротким прощанием, спокойно разойдясь. Одна «последняя фраза» цепляется за другую...       — Да, конечно. Но эй, впереди ещё пять дней. Как насчёт через денёк съездить в этот ваш гигантский лес? Издалека видел — очень впечатляет!       Дыхание Петры перехватило от радостного предвкушения. Она приоткрыла рот, затем закрыла и часто-часто закивала.       — Знаешь, Петра, ты... эм...       Удивительно, но теперь уже Оньян казался смущённым, и даже взгляд отвёл. Покраснеть только не мог.       — Да?.. — она внимательно на него уставилась. В предвкушении и с невольной тревогой.       — Ты... как сказать... Ты правда очень красивая. И милая. У тебя глаза такие... добрые... и улыбка...       У Петры замерло сердце. Она вытаращилась, приоткрыв рот, и надеясь краем сознания, что не выглядит... так уж глупо. Он... он сказал ей то... что она сама о нём думала!       — Я... да... а... спасибо...       Но она уже не отводила взгляд, а смотрела на него во все глаза. Да и он, переборов своё смущение (которое ему, оказывается, тоже может быть свойственно!), смотрел прямо на неё. Редкий момент, когда они так долго и внимательно смотрели в глаза друг другу, и никто не отводил взгляд.       Оньян чуть наклонился вперёд, и Петра даже инстинктивно приоткрыла губы, едва-едва.       Нависнув над ней нисколько не угрожающе, он какое-то время смотрел на неё... после чего сказал:       — Ну, до новой встречи, Петра.       Взял её свободную от букета ладонь, поднёс к своим полным губам и поцеловал.       Петра даже не вздрогнула — просто замерла. Потеряла, кажется, всякую способность шевелиться. Могла так и остаться статуей посреди улицы.       Оньян уже отстранился, а место поцелуя всё ещё пылало. Тепло, с мягкой улыбкой кивнув напоследок, он развернулся и пошёл своим путём, оставив Петру посреди улицы.       Она смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Только потом поднесла тыльную сторону поцелованной ладони к глазам и внимательно осмотрела, будто там должно было что-то остаться. А затем — прижала к щеке, будто так могла передать поцелуй и ей.       Снова забилось сердце, восстановилось дыхание. Сделав несколько глубоких вдохов, Петра развернулась и направилась к дому. Уверенной походкой, нежно прижимая к груди букет цветов, со счастливой улыбкой на лице.       Уже не испытывая сомнений в том, что этот день — начало чего-то большего. И невероятно прекрасного.