Конец

      Капитан Леви смотрел на неё единственным уцелевшим глазом. И его взгляд говорил всё без слов: он не забыл. Не забыл, как жестоко она расправилась с людьми, бывшими в его подчинении. Не забыл изломанных окровавленных тел и лиц, искажённых последним шоком.       Сама Энни не помнила этих лиц, да и не особо приглядывалась. Не до того ей было. Она многих разведчиков убила в тот день. И после, в Стохесе, на её совесть хлынула новая кровь солдат и мирных жителей. Уж кто, а она не заслужила ни прощения, ни счастливого конца. И прекрасно это понимала.       И единственный уцелевший глаз капитана говорил: при иных обстоятельствах он бы с ней расквитался. В своей манере — быстро, жёстко, бескомпромиссно. Так что ей повезло, что сейчас он и двигаться толком не способен. И у них есть общая цель, заставляющая худо-бедно мириться с существованием друг друга.       Но от вины и невольного страха никуда не деться. Будут разъедать, как и Райнера, до самого бесславного конца, когда её скормят новому кандидату. Тогда она и узнает, каково это — когда гигантская вонючая пасть заглатывает тебя, перекусив пополам. А в голове будет стучать одна-единственная мысль: «Ну и поделом мне».       Ночной костёр трещал, и в этом треске не было уюта разбитого под открытым небом лагеря. Энни вспомнила годы кадетки, когда их отправляли на курсы выживания в дикой местности, и они тоже ночами собирались вокруг такого же трещащего костра. Но тот треск казался уютным, а тепло согревало. Может, дело в том, что тогда они все были друг другу товарищами. А сейчас внешнее тепло огня не могло перебороть внутренний холод душ.       Она опустила взгляд так низко, как могла, бессмысленно уставившись куда-то в землю под своими сапогами. Так тошно от осуждающих, ненавидящих взглядов, в особенности — одного конкретного взгляда. От себя самой — не менее тошно. Она знала, что без колебаний снова сделала бы всё то же, что уже пятнало её совесть — только бы вернуться к отцу, за что можно заплатить любую цену. Она — эгоистичная тварь, ставящая личное подобие счастья выше десятков чужих жизней. Ей не нужно трансформироваться, чтобы быть чудовищем.       Энни прикрыла глаза, удерживая себя от того, чтобы пролить слёзы. Если расплачется под всеми этими — и одним конкретным, — осуждающими взглядами, то будет выглядеть воистину жалко. Тогда презрение что у окружающих к ней, что у неё к самой себе, достигнет абсолютного предела, дальше которого уже некуда.       Проблеваться бы. Вот как следует извергнуть из себя свежесъеденный суп Ханджи и тот праздничный пирог, давясь спазмами и изрыгая мерзкую желчь. Это донельзя отвратительное действие странным образом могло принести облегчение. Пусть и слабое. Пусть и позорное.       Но позывы были больше внутренними, чем внешними. Выблевать хотелось не проглоченную пищу, нет. Вот бы обладать способностью вырвать всеми своими грехами и этими осуждающими, презрительными взглядами, особенно — одним конкретным. Освободиться от них.       Жаль, с грехами и совестью это не работает так легко, как с недопереваренной пищей.       В какой-то момент Жан набросился на Райнера, избив в кровь. Немного отхватил и Фалько, попав под раздачу. Жана угомонили его же друзья, а избитый Райнер валялся без единой попытки оказать сопротивление, смиренно принимая любую участь. Глядя на него с каким-то отсутствующим выражением, Энни задумалась, что сама бы так не смогла. Даже зная, что полностью заслужила — всё равно инстинкт взял бы верх, уклонилась бы от атаки, перехватила и вывернула бы карающую руку, согнула и коленом хорошенько вмазала бы в солнечное сплетение. Не имея никакого права оказывать сопротивление — всё равно оказала бы.       Вот что их с Райнером отличало. Он готов был принять наказание, она — нет. И от этого — только хуже. Она завидовала ему — этому бугаю, который без труда способен был поставить Жана на место, если бы захотел, но безропотно позволял себя бить. В каком-то смысле ему было легче. Он получал какое-никакое наказание, на жалкие крохи, но уменьшавшее внутреннюю боль через внешнюю.       Энни долго не могла заснуть. Вновь Райнеру было проще: он просто отключился, развалившись на земле своей крупной тушей, и сипло дыша разбитым носом. Счастливчик.       Скосив взгляд, она выхватила прислонившегося к телеге и укрытого плащом Леви, прикрывшего единственный глаз. Капитан выглядел бледной тенью себя самого, и всё равно — если бы он сейчас открыл глаз и посмотрел на неё, всё внутри бы сжалось.       Она представила себя на месте Райнера, а капитана — на месте Жана. Как Леви наносит удар за ударом, расквашивая её лицо, ломая горбатый нос, перекосившись гримасой ненависти и прожигая убийственным взглядом. Какая-то её часть мечтала об этом. Услышать хруст собственных хрящей, ощутить вкус собственной крови — и просто безропотно лежать, принимая удар за ударом, исцеляясь телесной болью. Так правда было бы легче...       Лагерь устраивался на ночь, но никому не спалось легко. В воздухе так и витала густая тяжесть, которую можно было носом втянуть и кожей почувствовать. Та самая, от которой хотелось блевать. От которой казалось, что чувствуешь вкус желчи во рту. И так отчаянно хотелось вымыться, хоть и понималось, что не получится простой водой очиститься от той грязи, которая въелась в неё изнутри.       Кривясь в отвращении к самой себе, Энни прикрыла глаза. Нужно было во что бы то ни стало заснуть. И лучше — никогда не проснуться.       В какой-то момент всё же получилось. Она надеялась на спасительное забытьё — темноту, в которой не существует ничего, включая её. Но получила... не совсем темноту.       Удивительным всё же местом были Пути. Существовавшие невесть в каком пространстве, они давали полностью себя осязать, ощущать вязкость песка под ногами, переходящую в плотную твердь, дышать странным воздухом, несущим в себе смесь совершенно неопределимых запахов. А над этими нескончаемыми песками возвышалось гигантское древо, состоящее из света, чья крона, будто ветвистые молнии, пронзала ночные небеса, усеянные прекрасными яркими звёздами. Казалось, что от древа исходит непрерывный гул, если не слышимый ухом, то ощущаемый вибрирующей кожей.       Оглядываясь вокруг, Энни видела одинокие тени, разбредшиеся по пескам. Чем ближе к древу, тем более отчётливые человеческие очертания они приобретали. Бледные... мёртвые... но каким-то образом — ещё живые.       Последнее их пристанище. Конец, который ждёт каждого элдийца.       Энни ощущала своё сбивчивое дыхание и стук разволновавшегося сердца. Неужто это правда произошло? Она... она...       В голове проносились мысли. Может ли такое быть, что, пока она спала, Леви всё-таки подобрался к ней? Подполз своим немощным телом, держась на одной ненависти, и махом отделил голову от тела острым клинком? Вспомнился его взгляд. Пожалуй, такое могло бы и быть. Энни плохо знала капитана и то, способен ли он на такое. Но понимала, что основания у него были. И винить его трудно.       Она прислушалась к собственным ощущениям. Можно ли так ощущать себя, будучи мёртвой? Так отчётливо, каждым участком кожи, каждым сокращением сердца и лёгких?       Не верилось, но всё указывало на это.       Энни чувствовала волнение и, может быть, страх. Ведь теперь ей, по-видимому... предстояло провести здесь целую вечность?.. А может — повстречать тех, кого убила. Людей, которым было, что ей предъявить, набралось немало.       Она огляделась ещё раз. Люди-тени предпочитали держаться особняком, будто каждый из них находился в своём собственном мире, заперевшись в него то ли насильно, то ли добровольно. Не было видно никого, кто бы с кем-то общался. Каждый находился в пределах прямой видимости, но на бесконечном удалении от других.       Может, они просто не заметят её? Тогда, наверное, будет проще. Она будет бродить в одиночестве, обходя по дуге другие тени, безуспешно пытаясь ходьбой скоротать вечность. Не самая худшая участь — если не придётся смотреть никому в глаза и видеть упрёк. Провести вечность рядом с другими, но в одиночестве... Это то, к чему она и в жизни привыкла.       Энни делала шаг за шагом. Нога проваливалась в верхний слой песка, нащупывала твердь под ним, а потом, поднимаясь, разбрасывала песчинки вокруг. Так и шла, оставляя за собой цепочку следов. Ещё одна душа, вырвавшаяся из жестокости жизни. А вот как и куда вырваться из Путей?..       В этой тени было что-то необычное. В отличие от прочих, она не стояла, а сидела. Свет древа выхватывал очертания женщины в платье.       Заинтригованная, Энни направилась прямо к ней. Решение держаться от других подальше уступило любопытству и необъяснимой тяге. Что-то манило именно к этой женщине, которую толком не удавалось разглядеть.       И когда Энни подошла вплотную, встав над ней... женщина подняла голову.       У мёртвой Энни вполне по-живому перехватило дыхание. В свете древа она увидела лицо красивой молодой женщины, чьи длинные чёрные волосы свободно рассыпались по спине, а передние пряди ниспадали на плечи. И чем-то черты её лица отдалённо напоминали... капитана Леви.       — Вы... — выдавила из себя Энни, и больше ничего не смогла сказать.       Женщина смотрела на неё. Спокойно и тоже с любопытством. Без намёка на злость и претензию. С мягкостью и будто неуловимыми оттенками сострадания.       Потом вдруг похлопала ладонью по песку напротив себя. Ладонь касалась песчаной поверхности мягкими, ласковыми шлепками.       Энни сглотнула. Сердце трепыхалось, как никогда, ища выход из тесной грудной клетки. Слишком живое для посмертия.       Но села, вняв заботливому жесту незнакомой женщины. В голове ворочались подозрения, которые она озвучила, облизнув пересохшие губы:       — Вы его... мама? Сестра?       Кого «его», уточнять не требовалось.       Женщина кивнула с мягкой и печальной улыбкой. А потом повернула голову и посмотрела вбок от себя, в сторону древа.       Проследив за её взглядом, Энни обмерла. Там, на неопределённом расстоянии от них, казавшийся столь же близким, сколь бесконечно далёким, сидел он. Капитан Леви расселся на песке так же просто, как они обе, но в его позе не было лёгкости, которая исходила от женщины. Он сгорбился, потерянно уставился куда-то на песок под собой. От него веяло могильным холодом, который исходит от человека, умершего ещё до того, как перестанет жить тело. Тяжесть этого холода неуютно опустилась на Энни, пробрав мурашками.       — Ему очень больно.       Голос женщины был мягким, с такой же мягкой грустью, которая может исходить от очень доброго человека. Куда добрее, чем все те, кого Энни знала в жизни. И уж точно несоизмеримо добрее неё самой.       С трудом оторвав взгляд от капитана, потерянного в пустоте, Энни уставилась на женщину. Та продолжала смотреть на Леви с той родительской любовью, которой Энни никогда не согревали. Она так мечтала вернуться к «отцу»... но он ни разу не подарил ей даже отдалённо похожего взгляда.       — Вы не злитесь?       Женщина обернулась к ней с несколько удивлённым выражением. Под её внимательным взглядом Энни успела пожалеть о своём вопросе и лихорадочно думала, как сменить тему.       Но прежде, чем придумала, женщина ответила:       — Конечно нет, бедняжка.       Энни вздрогнула и уставилась на женщину с некоторым шоком.       Её лицо оставалось таким же мягким и печальным, как когда она смотрела на сына.       — Тебе тоже очень больно.       Энни таращилась на женщину.       Та опустила взгляд, протянула руку и мягко взяла ладонь Энни, погладив. Энни ощутила, как по всему телу пробегает дрожь...       И дрожь эта в кои-то веки оказалась приятной.       На глаза навернулись невольные слёзы. Она не позволяла себе показывать слабость кому бы то ни было, но в обществе этой женщины, подарившей ей сочувствие, которого Энни никогда не знала, сдержаться не получалось.       Несколько всхлипов, судорожных вздохов в попытках сдержать рыдания — и она позорно сотряслась в плаче на глазах у человека, которого видела впервые в жизни. Сидела и дрожала, роняя солёные капли на собственные штаны и рукава.       Не в силах выдерживать этого, она закрыла глаза, крепко зажмурилась, будто пытаясь вытеснить слёзы и не дать прорваться новым, но они продолжали жечь изнутри и проникать в узкие щёлочки век. Голова закружилась, так хотелось потерять сознание, но она не знала — может ли душа это сделать?       И тут на затылок легла мягкая ладонь, столь же мягко, но настойчиво, наклонив вперёд. Девушка почувствовала, как её обволакивает приятное тепло, как щека прижимается к чему-то мягкому, как нежно смыкается вокруг её туловища заботливое кольцо рук.       И когда это произошло, когда её эмоциональный порыв не только не осудили, но и поддержали — Энни окончательно перестала сдерживаться. Она дала волю всем терзавшим её чувствам, зашлась громкими рыданиями, тело тряслось в неконтролируемых спазмах — и всё это дарило... освобождение. То самое, которое она думала получить рвотой. Но так... так было гораздо лучше.       Нежная ладонь легла на затылок и мягко провела вниз по волосам, на спину между лопаток. Завершив движение — вернулась обратно и повторила. Другая рука продолжала обнимать вокруг талии, будто придерживая и не давая упасть, хотя Энни и так не стояла.       Не размыкая век, она уткнулась лицом куда-то в платье женщины, поливая его слезами и уже не стесняясь. Неудержимые рыдания продолжались и лишь набирали обороты, хотя казалось, в человеке просто не может поместиться столько слёз.       Может, дело в том, что она уже не человек, а душа. И душа способна плакать вечно.       Она чувствовала, как кривится в плаче лицо, кривится до боли, но даже эта боль несёт облегчение.       Хотелось одного: плакать ещё. До бесконечности. Не выходя из этих нежных объятий. Чувствуя чужое тепло.       Впервые в жизни её обнимают. Да и то — после смерти.       Счёт времени потерялся, но однажды плач всё-таки сошёл на нет. Сперва иссякли громкие рыдания, затем перестали литься слёзы, потом начало выравниваться дыхание. Но ни на мгновение мягкая ладонь не останавливала заботливых поглаживаний.       Когда дыхание совсем успокоилось, Энни продолжала оставаться в той же позе, вжимаясь лицом в промокшее от её же слёз платье. И только потом повернула голову, заодно вытирая часть слёз о ткань чужой одежды.       Когда она развернулась, мягкая ладонь легла сверху, на её щёку, да так и осталась, даря тепло, расходившееся от этой ладони по всему телу.       Измученными долгим плачем глазами, Энни смотрела на капитана Леви, продолжавшего сидеть в полном одиночестве. Вернее, он так думал. Энни увидела склонившиеся над ним полупрозрачные тени. Пара невысоких девчонок, одна из которых гладила его по голове, а другая, присев сбоку, положила ладонь ему на плечо и поцеловала в щёку. Какие-то мужчины, среди которых выделялся знакомый и высокий командор Смит. Был ещё один, даже выше, с короткими усами под длинным носом.       Леви был окружён целым кольцом людей, но словно не замечал и не чувствовал этого. Всё так же согбенно сидел, обратив измученный и потерянный взгляд на песок под своими покалеченными ногами.       — Бедный мой мальчик, — прошептал сверху голос женщины, которая опустила руки и обняла Энни вокруг плеч.       Энни задрала голову, чтобы взглянуть на незнакомку. Женщина смотрела в сторону капитана с болью и тоской. В её глазах, возможно, тоже блестели слёзы, или это была игра света.       Она была потрясающе красива. Имея определённое внешнее сходство с Леви — лишена его грубых и жёстких черт. Напротив, всё в ней было таким мягким, таким нежным.       Энни доводилось смотреть в собственное отражение, поэтому рядом с этой великолепной женщиной она чувствовала себя каким-то нелепым, неказистым, уродливым существом.       Почувствовав её взгляд, женщина повернулась к ней. И Энни, глядя на неё, поняла: она тоже страдает. Бесконечно страдает за своего несчастного сына, страдает так глубоко, как может только родная и любящая мать. Но даже несмотря на это — находит в себе силы дарить сострадание такой отвратительной и ничтожной твари, как Энни.       И от этого сердце переполняют одновременно и стыд... и счастье.       Энни неосознанно приоткрыла губы. Её взгляд продолжал изучать лицо женщины, подмечая всё больше очаровательных черт.       У Энни была тайна, которую она ревностно оберегала: именно женщины заставляли её сердце биться чаще. Пусть на то никогда не было времени, но, глядя на некоторых девушек, Энни чувствовала, как что-то внутри ёкает — пусть и сразу же гасила это в себе. При подготовке кандидатов она втихаря посматривала в сторону Пик. В кадетском корпусе по ней, внешне невозмутимой, прокатывали волны трепета, когда доводилось сидеть за столом рядом с Миной Каролиной и ловить на себе сияющий дружелюбным светом взгляд этой весёлой девчонки. А в военной полиции приходилось успокаивать сердце, не на шутку расходившееся при дразнящих комментариях кокетливой Хитч. Даже Армин пробуждал в ней чувства оттого, что имел женственные очертания.       И вот теперь она, глядя на эту красавицу, что подарила ей первые объятия, чувствовала то же волнение и робко разгоравшееся желание. Взгляд то и дело падал на губы женщины, всякий раз притягиваясь к ним — даже когда Энни пыталась отвести взгляд.       — П-п... п-п-пож-жалуйста...       Единственное слово судорожно вырвалось из неё прежде, чем Энни успела это осознать. Губы приоткрылись шире, и она невольно подалась чуть вперёд, отчаянно и жаждуще.       Губы женщины тронула привычно мягкая улыбка, и вместо того, чтобы отстраниться, она сама наклонилась вперёд.       Всё внутри Энни замерло, когда их губы встретились.       Этот поцелуй был таким осторожным и целомудренным. Не страстным, не жадным — мягким, как и всё в этой женщине, исполненным заботы и сочувствия.       Энни прикрыла глаза, растворяясь в доселе неведомых ощущениях. Тепло от губ расходилось по всему телу, согревая изнутри. Хотелось так и остаться, так и обратиться недвижной статуей, смыкая свои губы на её.       Но даже этот восхитительный момент закончился. Женщина первая отстранилась, и Энни чуть не застонала, почувствовав мимолётный порыв — капризно попросить ещё, и ещё, и ещё...       Отстранившись, женщина улыбнулась ей — той самой материнской улыбкой, которой одаривала Леви. После чего снова положила ладонь ей на затылок и привлекла к своей груди, гладя по волосам, давая разволновавшемуся сердцу возможность успокоиться.       А взгляд Энни снова упал на капитана и собравшиеся вокруг него призрачные фигуры.       — Он справится, — убеждённо шептала сверху женщина. — Мой милый мальчик справится. Он очень сильный.       Под этой лаской, которой её совершенно незаслуженно одаривали, Энни испытала жгучее чувство вины, и доселе невиданное — бесконечное сочувствие к Леви. Настолько, что самой захотелось подойти, если не хватит сил стоять — подползти к капитану, подарить ему такие же тёплые объятия, что она получила от его матери. Обнимать, прижимать к себе и всё рассказать — о том, что все, кого он любит, на самом деле рядом, что они не оставляют его, даже когда он не видит и не чувствует их. Что он не одинок, что ему не нужно чувствовать могильную пустоту.       Но Энни не могла пошевелиться. Да и умом понимала — она последний человек, от которого капитан захочет принять ласку.       — И ты тоже сильная, девочка моя. Ты тоже справишься.       Энни вздрогнула от этих нежных и уверенных слов, чувствуя, как на глаза вновь наворачиваются слёзы. Так тепло, так ласково... Не будучи дочерью, она получила от этой женщины такую трепетную заботу. И это после того, как причинила такую боль её сыну.       Энни прикрыла глаза, снова чувствуя, как сквозь веки проникают жгучие слёзы. Мягкая ладонь всё гладила, гладила, гладила, и какой-то своей частью Энни хотелось вырваться из объятий и закричать, что она совершенно этого недостойна, что эта женщина не может относиться к ней с такими участием и пониманием, что это совершенно несправедливо, что Энни заслуживает крепкого удара кулаком, а не нежных объятий и поглаживаний. Но другая часть эгоистично жаждала новых и новых прикосновений, желая, чтобы этот момент материнской любви никогда не кончался.       — Тебе так не повезло. Ты невинный ребёнок, на которого взвалили такой груз.       Энни уткнулась лицом в платье женщины. В другой участок, ещё не залитый слезами.       — Ты не уродливая. Не жалкая. Ты можешь дарить любовь, если захочешь.       В сознании всплыл образ Армина — всегда бывшего самым понимающим и участливым с ней. Не менявшим к ней отношения, несмотря ни на что.       — Моя милая... — продолжал шептать сверху нежный, убаюкивающий голос, а ласковая ладонь всё поглаживала и поглаживала.       — Спи, милая. Отдохни. Не мучай себя.       Повинуясь ласковым словам столь же ласкового голоса, Энни почувствовала, как неуклонно проваливается в сон. Не в то блаженное забытьё-небытие, о котором недавно грезила. Сейчас её обволакивало нечто тёплое, и Энни засыпала не просто с целью отрешиться от всего.       Сейчас она засыпала с удовольствием.       

***

      Был ли это лишь сон? Говорила ли она сама с собой, выдавая желаемое за действительное, успокаивая собственную совесть чужими устами?       Как часто бывает со снами, Энни отчётливо помнила все чувства и впечатления первые мгновения после того, как открыла глаза. Ощущала уходящие нежность и тепло объятий, а заботливый мягкий голос продолжал звучать в голове удаляющимся эхом. Взгляд метнулся на капитана Леви, спавшего, прислонившись спиной к телеге, даже во сне выглядевшего измученным, смертельно уставшим и жутко одиноким. Сердце болезненно кольнуло, снова накатил приступ сочувствия и мимолётного желания подойти, обнять, утешить.       Конечно же, не подошла.       Правда ли у Леви была мать? Правда ли она выглядела именно так? Правда ли она умерла?       Энни ничего не знала о капитане, за исключением того, что убила дорогих ему людей. И, конечно же, не стала его расспрашивать. Или даст по морде, или, если сил не хватит, просто зыркнет испепеляюще, так что голова закружится и замутит.       Когда она прощалась с остальными, готовясь взойти на корабль, ребята весело и дружелюбно махали ей.       Все, кроме него.       Обращённый на неё взгляд единственного глаза капитана Леви был всё тем же. Говорившим: «Я не забыл. И никогда не забуду». Заставлявшим и её слишком ярко, слишком болезненно вспоминать изувеченные окровавленные тела, запятнавшие красными кляксами стволы леса гигантских деревьев.       Поспешно отведя взгляд, Энни взошла на борт. Убегала, как трусиха. Убегала от новых сражений и убийств. Оставаясь такой же подлой крысой, какой всегда и была.       Лишь далёкий голос из полузабытого сна эхом пытался убедить, что это не так.       Но эхо то было едва слышно.