«Плохой друг»

Вечернее солнце заливало пустой класс густым, как мед, золотым светом. Пылинки танцевали в воздухе, а тишина нарушалась лишь мерным скрипом ручки Пэ Чимина и приглушенным дыханием Ку Киджуна, который, вопреки всем правилам, развалился на соседней парте, подперев голову рукой. — Чимин-а, — протянул Киджун, нарушая тишину. Голос его звучал лениво, с привычной смешинкой. — Если ты еще пять минут будешь так пристально вглядываться в этот учебник, я начну ревновать. Он же не такой красавчик, как я, верно? Чимин даже не поднял взгляда, хотя кончики его ушей едва заметно порозовели. — Киджун, иди домой. Тебе здесь нечего делать. — Как это нечего? — Киджун придвинулся ближе, так что их плечи почти соприкоснулись. — Я занимаюсь крайне важным делом. Наблюдаю за редким природным явлением под названием «Чимин пытается быть прилежным, пока его сердце колотится от моего присутствия». — Глупости, — выдохнул Чимин, наконец откладывая ручку. Он повернул голову, собираясь ответить чем-то колким, но слова застряли в горле. Киджун смотрел на него. В этом взгляде не было привычного вызова или дерзости, с которой он обычно взирал на мир. Глаза Киджуна, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас светились такой неприкрытой, щемящей нежностью, что у Чимина перехватило дыхание. Киджун медленно, словно давая возможность отстраниться, протянул руку. Его пальцы, чуть шероховатые и теплые, коснулись щеки Чимина, смахивая невидимую пушинку. — Знаешь, — прошептал Киджун, и его голос внезапно стал низким, лишенным всякого шутовства. — Иногда мне кажется, что ты сделан из фарфора. Смотрю на тебя и боюсь даже дышать громко — вдруг рассыплешься? — Я не сломаюсь, Киджун, — тихо ответил Чимин, невольно прижимаясь щекой к его ладони. Этот контраст — грубоватый, шумный Киджун и его невероятно трепетные руки — всегда обезоруживал. — Не сломаешься, — согласился Киджун, и на его губах снова заиграла легкая, почти невинная улыбка. — Но я все равно буду держать тебя так, будто ты — самое дорогое, что я когда-либо крал. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Чимин чувствовал запах его парфюма — что-то терпкое, смешанное с запахом летнего ветра. Киджун не поцеловал его сразу. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, закрыв глаза. В этом жесте было столько обожания и тихого, почти молитвенного восторга, что у Чимина защемило в груди. — Чимин-а, — выдохнул Киджун ему в губы, — ты же знаешь, что я плохой парень? Чимин едва заметно улыбнулся: — Весь район об этом знает. — Так вот, — Киджун обхватил его лицо обеими руками, и его большие пальцы ласково огладили скулы. — Ради тебя я готов стать еще хуже. Или лучше. Кем захочешь. Только не переставай так на меня смотреть. Как будто я — твой единственный во всём. Когда их губы наконец встретились, поцелуй не был требовательным. Он был мягким, почти невесомым, наполненным невысказанными обещаниями и той подростковой чистотой, которую они оба так отчаянно пытались скрыть от остального мира. Киджун отстранился первым, тяжело дыша. Он заправил выбившуюся прядь волос Чимина за ухо и вдруг снова усмехнулся, возвращая свою привычную маску. — Ну всё, план по романтике перевыполнен. Теперь, если ты не пойдешь со мной есть рамён, я официально подам в суд за разбитое сердце. Ты же не хочешь, чтобы твой «плохой друг» умер от голода и неразделенной любви прямо здесь, на парте? Чимин тихо рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается тепло, гораздо более яркое, чем свет заходящего солнца. — Идем уже, катастрофа. Киджун спрыгнул с парты и первым протянул руку — ладонью вверх. Чимин вложил свою руку в его, чувствуя крепкую хватку, которая не отпустит. Никогда.