Сказание о Нэй-Ране и Наэмане

      В стенах Старого города Диделла, построенных правителем ханства Никар Сиамом Великолепным во время оно, есть восемь ворот. Среди них – Львиные, Посольские, Морские, Водяные ворота и Ворота Семи Сестер. Каждые ворота смотрят в свою сторону света, открывая караванные пути.              Старик сидел на своём обычном месте, в тени, отбрасываемой толстым деревом, в углу рыночной площади. Несмотря на ранний час, вокруг уже начинали собираться нетерпеливые слушатели – я узнал Бурху из лавки зеленщика, Акмета и Рахбара из кузнечных рядов, корзинщика Фарада – он и сейчас плёл из лозы. Всего набралось человек двенадцать. Заметив меня, они подвинулись, и я присел по местному обычаю на корточки, чувствуя, как белая уличная пыль приятно холодит разгорячённые ноги. Я уже привык к местной жаре и мог бы ходить босым, но моё положение приёмного сына старика Джаффада требовало если не туфель, то хотя бы кожаных сандалий.       Старый сказитель сидел на сложенном ковре, бывшем когда-то голубым, но теперь протёршимся почти до основы. По краю раньше шёл яркий орнамент из полос и треугольников. Здесь такие ковры ткут повсеместно. Ими пользуются сказители, жонглёры, менялы – все, кому приходится работать на свежем воздухе. На ковре сидят, молятся, он заменяет стол и постель, а в холодную погоду плащ и торговую палатку.       Желающие послушать старика собирались под шелковицей и ждали, неторопливо лузгая семечки. Под вечер вся площадка будет усыпана чёрными и коричневыми чешуйками. В сумерках, когда все разойдутся по домам, уйдёт и сам сказитель, свернув голубой ковёр. Из лавки выйдет мальчишка-служка и метлой с длинными прутьями сметёт шелуху в сточную канаву. Но сейчас ещё утро, и площадка под деревом почти чистая.       Но вот показался чайханщик Амат в сопровождении слуги. В руках у него поднос. На нём стопка пиал, не слишком новых, но ещё приличных, и, конечно же, чайник, котелок с кипятком, бадейка мёда, над которой вьются полосатые осы. Оградите меня боги от встречи с ними.       Амат ловко разливает чай, с почтением передаёт первую чашку старику. Мы, постоянные слушатели, платим чайханщику по монете в неделю. За это нам и мёд, и свежезаваренный чай. Остальным – три гроша с пиалы. Всё, что дадут сверх, Амат разделит со сказителем – тот в накладе не останется, но я думаю, что хитрый круглолицый сикх и сам не прочь послушать сказки.       Наконец выпита первая чашка. Амат проворно наливает вторую, старик кашляет. Когда же он начнёт, забери его шайтан. На всех лицах – жёлтых, коричневых, бронзовых – такое же нетерпение. Маленький служка присаживается у его ног, и старик по привычке вытирает ладони о его курчавую голову и закрывает глаза.       «Однажды семью семьдесят лет тому назад да семью морями, за чёрными горами жили...»       Ну, наконец-то. Я сажусь поудобнее – не очень легко несколько часов просидеть на корточках. Дерево чуть шелестит на ветру, и иногда красно-коричневые ягоды падают в белую пыль.       Однажды жили да были на свете два юноши. Свет не видывал таких замечательных, одарённых и благовоспитанных молодых людей. Один был пастухом. Целыми днями он странствовал со своим стадам по холмам и равнинам у великой реки (я думаю, это был Гиранг). Коровы его стад давали самое густое, самое сладкое молоко, овцы приносили по три ягнёнка. Ни волки, ни шакалы не тревожили его подопечных, охраняемых свирепым пастушьим псом. Казалось, животные откликались на звуки тростниковой дудочки, которую Нэй носил с собой. У него были курчавые волосы, лучистые карие глаза, и он всегда улыбался.       Другой был охотником. Длинные прямые волосы он стянул ремешком на затылке, чтобы не мешали ему целиться, ибо Наэман был стрелком из лука и бил без промаха. Со своим псом он охотился на холмах, и на болотах. И в пойме реки, и его посвист предвещал смерть и быстрокрылым птицам, и осторожным оленям. Даже с тигром – огромной полосатой кошкой, страшным хозяином тех мест – решился схватиться Наэман и победил его в одиночку.       Оба юноши были сироты. Их воспитал храм, и оба чтили богов и в срок приносили положенные жертвы, и община была ими довольна. Но как ни был Наэман храбр и горд, как ни был Нэй весел и ласков, одна добыча, одна косуля не давалась им в руки. Это была дочь старого Джедда, сказителя и старосты общины.       Тут старик откашлялся и протянул Амаду пустую посуду: «Видишь, чайханщик, раньше сказителей жаловали, не то, что теперь».       Амад поспешно наполнил пиалу чаем, и жестом послал слугу-мальчишку за кипятком. Тот вскочил и побежал, чтобы не упустить рассказа.       Дочь Джедда, конечно же, была красавица, каких не рождались с тех пор под солнцем и луной. Хотя по мне все здешние женщины похожи, красивы они или отвратительны. Но Ритинам была особенная. Косы до пят, широкие бёдра, тонкая талия, маленькая грудь, узкие ладони и ступни – всё это сделало её неоценимым приобретением для гарема местного князя. Старик хмыкнул, и, поскольку мальчишка ещё не вернулся с кипятком, добавил несколько ярких подробностей к портрету девушки.       Красив ли был Джедд, не сообщалось.       Я много дней провёл перед лавкой Амада – слушая сказителей, молодых и стариков. Когда я понял, что останусь в Диделле надолго, я не утешился. Смирился – вот более верное слово, но и это пришло ко мне не сразу. Дядя был ласков ко мне, его многочисленные домочадцы – предупредительны и вежливы. Но жить в чужом доме из милости, без языка... Был тот холодный сухой сезон, который здесь считают зимой. Я сидел под шелковицей, слушал сказки – героические или сладкие, учил слова и думал. Когда все смеялись – смеялся, даже если не всё понимал. Когда все плакали – здешние люди легко плачут, как женщины, так и мужчины – я тоже вздыхал. Каждый ведь плачет о себе.       Итак, вот отправляются два юноши, два сосуда добродетели, и каждый должен совершить подвиги. Судьёй назначен местный князь – конечно, тут не обошлось без него. Молод, красив, усат. Наверно, рамарит – сикхаты не носят усы. Подробно описан его кафтан – красный, затканный серебряным шитьём в виде сосен и птиц. Мне это не говорит ничего, но ясно, что князь принадлежит к древнему роду.       Первое задание – добыть оленя с золотыми рогами и белую оленуху. В моих краях белые олени не редкость, но золоторогие среди них не встречаются. Закономерен и результат – вот Нэй шагает в город, ведя за собой оленуху, а в другие ворота входит Нэаман, неся золотые рога.       Второе задание заинтересовало меня. Каждый приносит князю драгоценную чашу. Как он её добудет – отдельная сказка, наполненная приключениями и путешествиями. Девушка, надо полагать, старится в одиночестве, пока Нэаман едет на край света, чтобы сразиться с великаном и отнять у него каменную чашу, украшенную красными камнями. В моём краю это были бы, скорее всего, сердолики, а здесь можно ожидать яшму или рубины. Чаша волшебная – налитое в неё вино превращается в кровь и наоборот.       Нэй с помощью белой оленухи ищет голубую глину, которая под его пальцами превращается в сосуд, в котором любой напиток остаётся холодным сколь угодно долго.       Пока они подносят дары князю и принимают заслуженную похвалу, Амат обносит всех чаем с таглах – варёнными в меду шариками из теста.       И, наконец, последнее задание. На пиру юноши должны сложить похвальное слово в честь князя. Тут не всё ясно. Нэй с его простодушием наделён способностью очаровывать всё живое – значит, и князь подвластен его сладкому голосу и свирели. Нэаман немногословен, но хитёр – и он выигрывает. Пастух уходит в изгнание, сопровождаемый оленухой и своим белым псом. Охотник торжествует.              Я пришёл в себя в тёмном переулке. Мы куда-то быстро шли – я и маленький темнокожий человечек, тащивший меня за руку. Рамаренг. Его, кажется, так зовут.       По обе стороны пыльной дороги тянулись глухие глинобитные заборы, небелёные, фута в четыре высотой. Фонарей, похоже, в этом квартале нет. Ворот тоже. Есть калитки, но они накрепко закрыты и не выступают из стены. И куда, Харог защитник, он меня тащит?       «Пойдём же, пойдём, – не оборачиваясь, пробормотал мой провожатый. Так понукают ленивую лошадь, когда она не хочет тянуть телегу».       «Куда мы идём?»       Рамаренг наконец остановился и выпустил меня. Ничего не скажешь, пальцы у него цепкие. Хорошо, что не свихнул мне запястье. Он обернулся. Я в сумерках уловил движение, но не мог разглядеть лица.       Мы стояли, вглядываясь друг в друга в подступившей темноте. Наконец рамарит отдышался и заговорил первым:       «А ты хотел остаться, чтобы с тобой поквитались?»       «Не посмеют».       «Хорошо, коли так».       Ничего не помню. От того момента, когда длинный парень с блестящей серьгой в ухе схватил меня за рубаху – ничего. Он, кажется, что-то сказал мне. Что-то оскорбительное, чего я не понял. Его шайка загоготала, он сделал ещё один шаг... Не помню.       Но по прежним дракам я знаю, чем всё могло кончиться. Пара разбитых лиц, сломанные пальцы, может, пробитая голова, если мне под руку попалось тяжёлое. Их было человек пять... Потом могли ещё набежать. Я сжал руки в кулаки, разжал их. Кажется, опять выбил палец. И левый глаз почти не видит – попали. Боли я не чувствую. Злости тоже. Только разочарование – мало им досталось, шакалам.       При чём тут Рамаренг Делл? Его вообще не было на базаре, когда драка началась.       «Я что, пришиб кого-то?»       С обратной стороны забора застучали – с чего это мы стоим здесь, проходи, честный человек, пока собак не спустили. Значит, сторожей здесь тоже нет.       «Не знаю, – сказал темнокожий караванщик, – но нам лучше пойти дальше. Тебе надо хотя бы умыться. С такой рожей тебя первый стражник в крепость отведёт. За драки в городе – две монеты штрафа. За появление в непристойном виде – ещё две».       Мне что, всю рожу разбили?       «И не трогай, – сказал он, беря меня за руку. – Пойдём, тут недалеко».       Уже совсем стемнело, когда мы вышли на маленькую круглую площадку, со всех сторон окружённую домами. Несколько проулков собирались здесь, и, как только мы ступили на холодную пыль, я не мог уже сказать, откуда мы вышли.       Посередине площади, огороженный низким бортиком, лежал тёмный водоём – не то пруд, не то просто большая лужа. Днём здесь собираются посудачить хозяйки, стирают бельё, копаются в грязи пёстрые голенастые куры, голопузые мальчишки ныряют в зелёную воду, а разносчик поит своего серого мохнатого осла с длинной чёрной кисточкой на хвосте.       В темноте вода казалась чёрной и невероятно глубокой.       Рамаренг нагнулся и оторвал лоскут от одной из своих длинных юбок.       «Намочи и оботри лицо. Так, выше».       «Сам знаю».       «Нет, давай я».       От холодной воды ссадины защипало, потом заныло под челюстью. Да, завтра дяде лучше не показываться на глаза.       «Сморкайся, ещё раз. Нагнись, да не бойся ты, тут неглубоко».       На тёмной воде моего отражения не было видно, зато я заметил кое-что другое.       «Кто тебя?»       Один глаз у караванщика был прищурен, и я мог с уверенностью сказать, что на белой коже я увидел бы роскошный разноцветный кровоподтёк.       «Сказать?» – спросил он, прикладывая к своему лицу мокрый лоскут.       «Скажи».       Надо было покрепче врезать. Ладно, знаю я этого длинного, он торгует в медном ряду.       «Это был ты».       Не помню. Ничего не помню.       «Зачем ты вообще полез в драку?»       «Зачем ты полез?» – отвечал он сердито, пытаясь одной рукой закрепить свою накидку. Теперь я заметил, что она разорвана в нескольких местах. Моя рубаха тоже болталась подозрительно свободно. Бросив бесполезное занятие, Рамаренг добавил веско: «Такие дела вообще решаются на словах».       Вот как?       Мы оба сидели на холодном каменном бортике над прудом. Из носа у меня капало. Солёное, тёплое. Может, и надо решать такие дела на словах, да только я не умею. Плохой я торговец.       Облака разошлись, и круглая, как дыня, луна, выкатилась над нами. Где-то завыла собака. Словно очнувшись, застрекотали кузнечики.       Рамаренг поднялся, ещё раз осмотрел меня, хмыкнул, поморщился:       «Я, кажется, знаю, куда нам пойти».       Ещё одно путешествие вдоль заборов. Харог, если он меня здесь оставит, я до утра не выберусь из этого глинобитного ада.       Мы остановились в тупичке. На стук в глубине двора зашлась лаем очередная шавка, потом послышались лёгкие шаги, и женский голос произнёс по ту сторону:       «Кого привели боги в столь неудачное время?»       Мой спутник отвечал, быстро и непонятно.       Голос за стеной радостно отозвался ему, и вот заскрипел засов, калитка отодвинулась, пропуская нас в темноту двора.       «Входи же, – Рам потянул меня за руку. – Это дом моей кормилицы».              Продолжение сказки печально – князь не выполнил своего обещания. Прекрасная Ритинам переходит в гарем князя, оскорблённый охотник скрывается в лесах. Годы борьбы со злом, владеющим властью, заставляют нас проникнуться сочувствием к Нэаману.       Его жизнь напоминает эпос о Тьяне, который я слушал несколько лет назад в доме дядюшки Джаффада. Сказание рассказывал учитель, приглашённый в дом для обучения младших сыновей дяди. Он обучал мальчиков также счёту и основам церемоний. Урок завершался новым отрывком из сказания, а в начале следующего один из мальчишек пересказывал строки. Помимо длинных описаний пиров и битв (в этом боги рамаритов, я думаю, ничем не отличаются от других людей и богов), в тексте содержится вполне достоверная история о жизни Тьяна и его шайки в Талласе, жители окрестных городов ещё и теперь пугают им непослушных детей. Так сказал мне учитель, пока мальчики ходили обедать и купаться – обязательная в Никаре передышка в делах в жаркий полуденный час. Учитель не торопился. Его наняли на время, пока мальчики не выучатся как следует читать и писать – так что чем медленнее шла история, тем дольше он мог рассчитывать на гостеприимство купца Джаффада. Это был молодой человек, постарше меня, но, верно, помладше Линаса – моего старшего брата. Непредусмотренный договором взрослый ученик не очень смущал его, тем более что большую часть урока я сидел в дальнем углу и шумел куда меньше, чем мальчишки. Меня он воспринимал как человека, присланного в залог – здесь принято в обеспечение сделки оставлять в доме партнёра сыновей или кого-либо из младших родственников. Сам он состоял при храме. Чтобы выучить историю Тьяна и другие подобные тексты, он с восьми лет заучивал по сто строк в день. Кодексы, списки, сказания... размеренные нерифмованные строки, пронумерованные параграфы, литые строфы с паузой в середине, повторяющиеся описания кушаний и одежд, похвалы и поношения, прерываемые двумя словами:«Маранта сказал» или «Юхашка ответил».              Я проснулся, когда он слез с лежанки. Не открывая глаз, я слышал – вот он подошёл к двери, откинул занавеску, поднял поставленный на порог поднос. Пауза – наверно, выбирает, что схватить. Хруст и запах сладких жёлтых груш, разом заполнивший комнату.       Я тоже люблю такие груши.       Я приоткрыл глаза.       Рам сидел на корточках, спиной ко мне. Через плетёные шторы на окнах в комнату просачивался рассвет. В Диделле рано встаёт солнце. Ещё полстражи– и на улице не протолкнёшься между прохожими, паломниками, торговцами с переносными лотками. Стража сверх того – и залитые солнцем улицы замирают до вечера.       Несколько пластинок на шторе были обломаны – неосторожная птица пыталась проникнуть в дом. Давно.       Слова словно не проснулись во мне. Я смотрел на гладкую спину Рама, на сильные ловкие ноги, на чёрный курчавый затылок, похожий на мех новорождённого ягнёнка. Слов не было.       Рам обернулся.       «Ты не спишь?»       Он кинул на постель свёрток одежды. Я признал сихадские брюки и рубаху, купленные нашей заботливой хозяйкой.       «Одевайся».       Сам он поднялся и затягивал на себе пояса длинных юбок.       Ещё в первое лето я сказал дяде Джаффаду, что не надену такого даже под страхом смертной казни через повешение. Дядя рассмеялся и купил сихадский костюм, более соответствующий моим представлениям о мужской одежде.       «Одевайся же, не то я опоздаю. Делл будет в ярости, если из-за меня придётся отложить отъезд».       «Ты уезжаешь?»       «Да, да, – повторил он нетерпеливо, – вставай же».       Я сел на краю кровати.       «Куда же ты поедешь?»       «Так тебе и скажи».       Он принялся за грушу, и сладкий сок закапал на пол.       Ну это он загнул. Делл с Рыбного рынка ни разу не противник дяде Джаффаду, у которого двадцать три каравана на десяти направлениях.       Грушу Рам доел. Вторую и последнюю. Я оделся, затянул ремешки сандалий – так и не выучился ходить по раскалённой пыли босиком.       Он уедет. Сегодня, сейчас. У караванщика в каждом городе по три дома, в каждом доме... Нда. Он уедет.       Рам поставил передо мной поднос, и я увидел на нём рядом со сложенным горкой виноградом и тёмными сливами ещё одну сладкую жёлтую грушу. И всё-таки я взял её себе и принялся жевать.       «Я не хочу рисковать, – сказал Рам. – Я не знаю, что может произойти, пока я не буду тебя видеть. Достаточно, если я скажу, что иду на север и вернусь через два месяца?»       Север – это ткани, глиняные светильники, медь, олово, гречишная крупа и табак. Нет, табак – личное право Динанов. Два месяца.       «Я буду ждать».       Мы молча вышли на улицу, ещё не прогретую солнцем, и Рам уверенно пошёл вперёд. Его покрывало развевалось на ходу, босые ноги ловко ступали в мягкой серой пыли. Неожиданно за очередным поворотом мы вышли на угол Храмового квартала.       «Не ходи за мной».       Он оглядел меня, словно проверяя, прилично ли я выгляжу.       «Две монеты штрафа за появление в непристойном виде».       Рамаренг улыбнулся, сжал мои пальцы и тут же отпустил. Повернулся и ушёл танцующей походкой. Я стоял и смотрел. Он шёл быстро, уверенно, и не оглянулся ни разу.       Когда я добрался до дома дяди Джаффада, солнце уже нагрело уличную пыль. Старый Хан, наш привратник, оглядел меня, но слова приветствия не произнёс. Я видел, что он отметил для себя всё – разбитый нос, новую необмятую одежду и два дня отсутствия.       Я не хотел никого видеть. По галерее, никого не встретив, прошёл к себе в комнату и лёг.              Мы были бы хорошей парой. Рам вызывал у меня нежность тем, чем он отличался от меня: тёмная кожа, маленькие руки и ноги, лёгкая походка, глубокая и искренняя вера в милосердие этого мира.       Мой Рам. Он не был моим. Я никогда не говорил ему таких слов, не завоёвывал его, не уговаривал. Поступал неправильно, с точки зрения рамаритов. А как правильно – старший должен одобрять, идти навстречу. Хотя Рам потом признался мне, что сам искал встречи. Его поразил «размах» – этим он определил мою способность драться без удержу и встревать в неприятности. Хорошо, что не белая кожа. Для многих я был ходячая диковинка – единственный элец в этом горячем городе.       Любовь обрушилась на нас – если это была любовь. Но она выдержала испытание разлукой – пока мы жили поврозь, и потом, когда мы жили и странствовали вместе.       Дядя Джаффад был рад, что у меня появился такой товарищ, проводник в мире Диделла. Дядя уже тогда, как я понимаю, примерял меня к месту поверенного – для этого надо было лучше знать город и его опасности.       Рам же ни о чём не думал. Он был младше – всего лишь на несколько лет, но это были годы, проведённые в заботе, в кругу близких, которые были к нему снисходительны. Иногда он казался мне младшим братом – и тут же становился прорицателем и толкователем, облекая истории своей веры в понятные мне слова. Однажды я понял, что он был храмовый танцор – а это то же самое, что и продажная любовь, только плата идёт в доход храма. Но это не имело значения, когда мы были вместе. Ничто не имело значения, когда, прожив длинный день, наполненный словами, расчётами, шумом базаров или пылью дорог, он гасил фитиль, плюнув на пальцы, и уже в темноте оборачивался ко мне. Он был полон любовью – «к людям дорог и людям городов», к этому городу, к морю, к лошадям, к птицам своей кормилицы и мохнатым караванным волам. И в драку полез потому, что драка была неправильная – семь человек на одного. Потом она стала «нечестной» – парни хотели развлечься, а тут оказался такой сумасшедший медведь. Я не понимал здешних правил – ни в драках, ни в торговле, ни в любви. Раму приходилось каждый раз учитывать это – мою грубость, мою несдержанность, мою хромую ногу.       Правила требовали, чтобы он боролся за моё внимание – раз я не отвечал взаимностью на его взгляды. Цветы, угощения, кошка, которую он утащил у кузины, чтобы показать мне диковинного пятнистого зверя, и с трудом поймал во дворе Тамал. Кошку я потом вырезал из чёрного оникса, и пятнышки вышли как на настоящей шкуре.       Я не понимал намёков, и он пошёл напрямую. Драка была только предлогом. Его вмешательство спасло меня от ареста и от крупного штрафа – но это он объяснил мне только через несколько месяцев, вскользь, словно бы рассказывал какую-то случайную историю. Наверняка прежние знакомые стали его сторониться, и это было обидно, но Рам ни разу не дал мне этого понять – ни словом, ни жестом.              На следующий день дядя позвал меня к себе и спрашивал, словно бы только что узнал, почему меня не было за общим столом. Не стал отпираться, описал ему кратко, где был и как там оказался. Старый мастер-гранильщик тут бы фыркнул и спросил: «И как, многих положил, штабелями?» Дядя спросил: «Он рамарит и караванщик, я правильно тебя понял?»       Я согласился, добавил, что их караван, наверное, уже на пути в Джанму. Если вдруг купца Даффада беспокоит, что я могу выболтать какие-то семейные тайны.       «Рамарит лучше, чем сихат», – сказал дядя, и я понял, что что-то не улавливаю в раскладе. И спросил: «Почему?» Последовала небольшая лекция о купцах первой гильдии и распределении товаров. Семья дяди тоже рамариты, возможно, прихожане того же самого храма за прудом.       В эти два месяца, когда Рамаренг ушел с краваном, дядя был особенно внимателен ко мне. Приглашал к себе, интересовался, чем я занимаюсь, куда хожу, посещаю ли храм и делаю ли подношения от имени своего тали. Этим новым для меня словом он обозначил Рама. О самом караване он ничего не спрашивал – может быть, знал и без меня, что и как.       Однажды рассказал мне о храмовых плясунах. Я спросил его – почему же он не говорил об этом раньше? «Не пришлось к слову, и Палея это совсем не интересовало». Мне показалось, что дядя вздохнул?       Прошло два месяца, потом начался третий. Новости Рыбного рынка начали мне надоедать: то где-то в пустынях Кунгара нашли огромного окаменелого ящера и везут его продавать в шахский дворец, то караван Симхата заблудился в какой-то пещере и проблуждал две недели на берегах подземной реки. Караван Делла двигался к дому, и его ждали со дня на день.       Рамаренг вернулся. Вернулся ко мне. Я был удивлён: как в детстве, когда мы с соседскими мальчишками баловались и играли в прятки, он забрался в комнату, минуя входную дверь. Видимо, через крышу – тут крыши плоские, на них и спят, и молятся, и даже едят по ночам, а днём сушат бельё, сливы и урюк. Когда я обернулся, он уже стоял в оконном проёме, окружённый лунным сиянием: «Эци, это ты?» Мог бы и не спрашивать, в доме нет другого человека с таким цветом кожи.       «Ты что, залез в окно?» – спросил я глупо, не понимая, с чего начать разговор.       «Конечно, и это было нелегко. Но я не мог столько ждать».       Юбка на нём в тот вечер, как я помню, была тёмно-синяя. Это и помогло, наверное, остаться незамеченным – он забрался на забор, оттуда перескочил на крышу сарая, прошёл по карнизу и дальше заглядывал во все комнаты, отыскивая мою. Дома в Диделле строятся по определённому плану – покои гостей и неженатых родственников слева от входа. Заглядывать во все окна, в том числе в комнаты женщин, совершенно неприлично.       Я протянул к нему руки, и он вошёл в мои объятья, словно это была самая естественная вещь. Потом отступил, потянул за рубаху: «Пойдём, полюбуемся луной», и втащил меня на крышу. Там мы нашли старый ковёр, уселись, и он начал путанно рассказывать мне историю своих приключений. Потом луна зашла и, наконец, мы занялись друг другом всерьёз и с размахом. Чуть с крыши не сковырнулись – в темноте не видно, где край. Я говорил, что одежда рамарита держится только на двух крючках, которыми застёгивается пояс? Тогда я ещё не приобрёл сноровки расстегивать их на ошупь, Раму пришлось помочь мне. «Поосторожнее, я хотел уйти от тебя не поздно и в приличном виде». Он засмеялся, признавая полную несостоятельность этих планов.       Когда нам надоело, мы спустились по узкой лесенке в парк и пошли купаться в фонтан. Потом поднялись ко мне в комнату и опробовали лежанку. Под утро, когда в сихатском квартале начале выкрикивать призыв к молитве, Рам стал, наконец, собираться – оделся и хотел вылезти наверх. Я удержал его.       «Где я смогу тебя найти сегодня?»       «Не знаю. Приходи на базар, там обязательно будет кто-то из наших».       Из людей Делла. Я готов был немедленно отправиться туда и предложить свои услуги толмача, или погонщика, но вполне понимал, что старый караванщик Делл не будет рад нашим отношениям. И вряд ли будет лучше ко мне относиться, если мой первый «официальный визит» закончится дракой между мной и его людьми.       «Рам, так не пойдёт».       «Хорошо, тогда я сам тебя найду». Он зевнул и добавил: «Когда высплюсь».       «Ты должен обещать мне, что в следующий раз придёшь сюда через дверь, как это делают воспитанные люди».       Я не сказал ему, но жуликов, покушавшихся забраться ночью в сад, наш охранник Хан убивал без суда и следствия. И ничего ему за это не было, за несколько лет я дважды видел, как это случается.       Хан был сихатом, и, несмотря на это, стражем в доме рамаритов. Занятие это потомственное, и таких людей называют в Диделле «халык» – дверной народ. Иногда, проходя в урочное время мимо его сторожки, я видел, как старик творит намаз – опускается на колени и кланяется в сторону моря, за которым, как говорят, находится главная сихадская святыня – огромный черный камень, упавший с неба. Хотел бы я отколоть кусок от того камня и подержать его в руках.              Главные улицы Диделла пересекают город насквозь, перекрещиваясь в храмовом квартале. С севера на юг идет Морская дорога, с запада на восток – Посольский тракт. Основные улицы выходят на эти широкие улицы. Город разделен на кварталы – махалле. Каждый квартал имеет свое название и своих обитателей, местоположение дома определяется не по улице, а по кварталу, к которому он принадлежит. Между дворами домов есть система переходов – по ним можно пройти из одного двора в другой, не выходя на улицу через внутренние калитки. Дома в основном одно- и двухэтажные, окружены садами.              Мы сидели в храмовом саду, куда нас загнало полуденное солнце. На плотине, перегораживающей зеленоватый заросший пруд.       Жара спа́ла, но торопиться нам было некуда. Сонные растрёпанные ивы, сонные утки в запруде, кулёк спелых слив, сладких и мелких. Мы по очереди выбирали плоды и сплёвывали косточки вниз, вызывая волнение среди утиной стаи.       Кажется, я обещал в этот день показать Раму, как вырезать дудочку из ивовой ветки. Нет, дудеть я не умею, тут мне медведь на ухо наступил, но умею вырезать свистульку. Это совсем несложно – нужно только терпение, чтобы снять кору с ветки.       Я уже сказал, что день был жаркий и душный? Воздух тянулся, словно ореховая нуга, которую одноглазый Динг продаёт на базаре. Медленно, лениво плыл со стороны городского базара перезвон.       Пожарный набат.       Рам вскочил и прислушался, пригляделся напряжённо. Между деревьями в голубом небе плыли лохматые клубы дыма. Я тоже поднялся.       Донг – донг – ди–донг...       И вдруг Рам побежал. Легко, словно на его босых пятках выросли крылья. Он выбежал на площадь перед святилищем, свернул в проулок между домами, выскочил на людную улицу, где я чуть не потерял его в толпе, опять повернул. Моё дальнейшее продвижение было отмечено криками нескольких неповоротливых прохожих, но я не остановился – извиняться было бесполезно, драться некогда.       На площади перед складами я опять догнал Рама. Тут мне не нужен был провожатый – все вокруг бежали, кричали, указывали на огромный грязно-жёлтый столб дыма над складами Динанов. Горело не на шутку.       В этом шуме я не увидел, скорее угадал в водовороте людей с вёдрами, мешками, какими-то палками с крюками на концах – огонь подбирается к северной конюшне! Надо выводить лошадей!       Рам схватил из рук высокого сихата ведро с водой, вылил себе на голову, и, замотав лицо накидкой, шагнул в узкую задымлённую дверь.       Я за ним.       Внутри было неожиданно тихо, только в дымном густом мареве негромко похрустывало. Лошади, привязанные каждая в своём деннике, беспокойно топтались, но молчали.       «Отвяжем?»       «Бесполезно, они не пойдут. Дай мне нож».       Рам перерезал ближайшую верёвку – вороной угрожающе затанцевал, скосив на нас глаза.       Он не решался покинуть привычное стойло и идти на шумный пугающий двор. Копыто недвусмысленно припечатало мне ногу, и я повис на верёвке.       «Давай же!»       Он ещё поупирался, но позволил вывести себя в проход и дальше, через узкую дверь. У входа чьи-то руки протянулись забрать коня, а я рванул назад, к Раму.       Он передал мне следующую лошадь, рыжего с белыми носками бегуна, потом ещё одного, каракового – парню, вошедшему вслед за мной.       Я плохо помню, сколько раз проходил по проходу между уже пустых денников к живительному воздуху, а рядом со мной, тяжело дыша и вздрагивая, шагал конь, готовый в любую минуту шарахнуться назад. Навстречу нам спешили всё новые и новые помощники, и Рам отступал всё дальше, туда, где уже неразличимые среди клубов дыма, протяжно ржали лошади – те, которых мы не успевали вывести.       В какой-то миг мне показалось, что я навсегда останусь в этом аду, каким его представляют рамариты – жарком, душном, зловонном, и вечно буду кружить, как мяч, между прикосновениями рук – Рамаренгом, перерезающим ещё одну верёвку и передающим мне повод и человеком на входе, принимающим коня.       И тут кто-то схватил меня за рубашку: «Эй, приятель, стой! Крыша рушится!»       Сноп искр взметнулся над конюшней, в толпе закричали, и я, вырвавшись из рук своего благодетеля, кинулся в дверь, откуда уже вылетали клубы дыма.       «Эй, Рам! Ра-ам, ты где?»       Мой крик увяз в дыму. Дыхание перехватило. Вот чёрт! Только не сейчас!       Я всё же нашёл его – на полу. Он не упал, не потерял сознание. В свете багровых сплохов он пытался поднять лошадь, лежавшую в проходе – белую. Она ещё дышала, но уже не могла встать.       «Рам, идём!»       «Эци, она умирает!»       «Ты ей не поможешь, идём же!»       Кажется, мне пришлось его нести. Не помню. Счастливая случайность, что мы всё же выбрались на двор. Я почувствовал, как позади рухнули балки и взметнулось пламя. Кто-то хлопал меня по спине – на мне загорелась рубашка. Рам плакал, и по чёрному закопчённому лицу тянулись мокрые полоски. Не в силах говорить, я стиснул его плечо. Мы живы, мы целы, мы оба здесь, хотел я сказать. В горле першило, я обжёг гортань.       Человек в синей юбке и синей накидке с голубой каймой протиснулся через толпу. Где-то я уже видел его, но не мог вспомнить.       «Молодой человек, – произнёс Делл, – вы, кажется, из дома Дертанара. Мне кажется, мы можем договориться».              В древности в солёных пустынях к северу от Никара проживали кочевники, следовавшие культу коня. Лошадь не только кормила и давала молоко, она помогала переезжать с места на место и совершать разбойничьи набеги на соседние племена. Удачный исход такого предприятия полностью зависел от выносливости и скорости лошадей. Они должны были пройти через пустыню несколько дней, совершить молниеносный набег на поселение и вновь скрыться с добычей от преследователей в бескрайних песках.       Из века в век, из поколения в поколение отбирали для разбойничьих набегов самых неутомимых и резвых скакунов, преданных своему хозяину. И таким образом вывели прекрасную породу лошадей – аргамаков. Эти скакуны были сказочно красивы, удивительно выносливы, неприхотливы к еде и уходу и прекрасно приспособлены к сухому жаркому климату. Вот так и вышло, что люди, преследуя далеко не самые благородные цели, создали одно из самых прекрасных существ.              «Собирайся», – Рам поправил ядовито-жёлтые цветы, закреплённые в волосах длинными булавками. Цветы были яркие, вонючие, величиной с ладонь и пачкались жёлтой пыльцой, стоило только к ним прикоснуться. Пожалуй, они шли к тёмным волосам и яркому вечернему наряду Рама, но меня всё равно раздражали.       «Собирайся, мы опоздаем. Ты обещал, что пойдёшь».       И правда, обещал. В то время я очень настороженно относился к ночному Диделлу. В тёмных дворах можно было встретить не только ищущих ссоры крепких парней, но и змей, которые с наступлением сумерек выползали на каменные плиты, и, несмотря на расхожее представление о том, что змея не может прокусить кожаные башмаки, грозно шипели и бросались под ноги. Меня, правда, не ужалили ни разу, а вот старика Кохана кусали, и эта история с течением времени обрастала просто зловещими подробностями. Кохан показывал укушенную руку (то левую, то правую, но какая разница) и повествовал свистящим шёпотом о том, как она просто на глазах раздулась и посинела, и слушатели кивали и прищёлкивали пальцами...       «Собирайся же».       Я, наконец, встал и натянул зеленые штаны и рубаху.       «Хочешь один цветок? Я заколю».       «Нет».       Этого только не хватало. И жёлтый мне не пойдёт.       Мы вышли на улицу, в вечерний воздух, уже прохладный, напоенный запахом жаровен, на которых жарится мясо и плов, вечерним запахом цветов и всепроникающим крепким духом моря. Пройдя через торговый квартал мимо калиток и бесконечного кивания соседей: «Добрый вечер – да, хороший – доброй дороги – и вам всего лучшего – хороший вечер» – мы пересекли уже пустую площадь и вышли в квартал красных фонарей.       Действительно, перед каждой дверью горел большой цветастый фонарь – знак того, что в этот вечер заведение открыто.       Рам, шедший впереди, вдруг помедлил, взял меня за руку и сжал пальцы: «Ты обещал».       «Да, конечно». Я обещал сопровождать его сегодня – он хотел показать мне свою компанию. Компанию любителей куча.       Куч – это такое вечнозелёное дерево высотой по пояс взрослому человеку. Из его листьев делают крепкий горький напиток, их можно курить, а можно и жевать. И тогда... Тут следовало бы закатить глаза, но я не буду выдумывать – я никогда не пробовал готового куча, то есть высушенного, сваренного или смешённого с известью и патокой. Ещё не пробовал.       Мы спустились на несколько ступенек вниз, под землю, и слуга в шелковой тунике откинул перед нами занавес и поспешно опустил его за нашими спинами. Тяжёлая ткань хлопнула, но этот звук затерялся в застоявшемся воздухе гостиной.       Большая комната, пол которой застелен пёстрым насским ковром. Сплетающиеся полосы и цветы оставляли свободным бассейн в середине и идущую вдоль стены галерейку, образующую как бы ряд отдельных беседок. В глубине такого покоя я увидел широкое ложе, смягчённое подушками и покрывалами, и низкий столик, сервированный серебряными кубками и кувшином. На некоторых беседках были спущены деревянные шторы, за плетёными циновками угадывались фигуры, и оттуда долетали возбуждённые голоса. Негромко играли невидимые музыканты. Несмотря на летнюю пору, комната была жарко натоплена, и даже пробивавшийся в зелёной воде искусственного водоёма фонтан не мог смягчить тяжёлой сладкой духоты.       Хозяин приблизился неслышно, склонил лысую голову к надушенному толстому животу и повёл нас вдоль ряда беседок. Рамаренга явно знали здесь. Он уверенным кивком выбрал пристанище, и тут же следовавший за нами слуга поставил на столик причудливый заварной горшок, поднос с двумя пиалами с острыми носиками, тарелочки с засахаренными фруктами и халвой, обжаренный в масле хворост, корзину жёлтых слив и ещё, ещё...       «Мы так объедимся, что встать не сможем!»       «Сядь сначала».       И правда. Я сел и сразу повалился на спину – сидение было низким и очень мягким.       «Нет, Рам, не трогай занавеску, я задохнусь».       «Как хочешь».       Он опустился рядом, заставив подушки ещё раз всколыхнуться, и тут же потянулся за сливой, вынул косточку, откусил половину, протянул мне вторую и спросил с набитым ртом:       «Ну как?»       «Вкусно».       Я ожидал чего-то более шумного, опасного, а всё выглядит как храмовая школа для девочек. Сласти, розовые лепестки в фонтане, слуги, повинующиеся знаку хозяйской руки.       «Основные завсегдатаи приходят позднее, – пояснил караванщик, словно угадав мои мысли, – но мне хотелось посидеть с тобой».       Он налил себе и мне густой тёмный настой: «Погоди пить, это очень горячо, подуй сначала».       Свою пиалу он взял обеими руками, и, поднеся ко рту, начал медленно втягивать жидкость. Я смотрел на его лицо, отражавшее предвкушение удовольствия и всё же морщившееся – наверное, напиток и впрямь был горьким и горячим. Он отпил половину, отставил чашку и закусил мармеладкой.       Я ждал... чего? Что он вдруг вскочит, начнёт петь или пророчествовать, как сумасшедшие на площади?       Рам доел засахаренную штучку и облизал пальцы.       «Дай попробовать».       Он поглядел на меня чуть рассеяно: «Возьми сам... А!»       Он поднял свой куч, отхлебнул глоток и протянул мне. Мы часто так пили из общей посуды – особый знак дружбы, понятный и рамаритам, и у нас дома. Я неловко принял пиалу двумя руками. Напиток и впрямь был горький, но после нескольких глотков я начал различать в глубине пряное послевкусие. Рам смотрел на меня без улыбки, с тем вниманием, с которым торговец следит за молодой лошадью, которую на корде проводит по кругу конюх. Потом протянул мне что-то сладкое: «Заешь».       Я вдруг был вынужден отставить опустевшую чашу – голова закружилась. Он притянул меня к себе, и некоторое время мы лежали рядом в мягком текущем шёлке. Казалось, плетёные стены покачиваются в такт негромкой музыке.       Мимо прошли новые посетители в сопровождении хозяина в красном саронге и слуг с подносами. Увидев нас, они переглянулись и неслышно поплыли дальше. Это было прекрасно.       Всё замечательно. Комната с зелёным бассейном, сласти, приятное ощущение тепла и расслабленности.       «Рам», – слова капали тяжело, словно застывали в душном воздухе.       «Я тоже, Эци», – отозвался он издалека.              Когда я пришёл в себя, надо мной не было больше высокого потолка, разрисованного цветами и переплетёнными линиями насского ковра. Белёные доски нашей комнаты, близкие и нестерпимо-отчётливые в ярком свете. Я закрыл глаза. Смотреть было больно.       «Рамаренг...»       «Здесь я, – отозвался он почти сразу. Ждал, пока я проснусь? С чего бы? Не помню, совсем не помню...       «Рам, что вчера было?»       «Голова болит? – спросил он невпопад. – На вот, выпей».       Холодное молоко, только что из погреба. Сейчас утро?       «Всё, не хочу больше. Я вчера подрался, Рам?»       «Ну, примерно так».       Я слышал, как он отставил кружку, и его рука легла мне на лоб. Я не сопротивлялся, не мог сопротивляться. Хорошо, покойно... Что было вчера?       «Я подрался?»       «И не спрашивай», – это прозвучало как «да, конечно».       Рам хмыкнул, но, когда я попытался открыть глаза, мягкая ладонь закрыла мне веки.       «Лежи спокойно».       «Почему ты смеёшься?»       «Я не смеюсь, – заверил он меня, но голос его подрагивал. – Я сам виноват. Нельзя было брать тебя с собой, и мне нельзя было пить куч».       «Тебе?» – красное лицо лысого хозяина в разорванной красной тряпке пронеслось передо мной. И пропало. – «Сильно пошумели?»       «Неплохо. Хвала богам, заведение не подпалили».       А что, собирались?!       «Сегодня тебе придётся остаться дома. Давай-ка я тебя укутаю».       Я почувствовал, что одеяло подтыкают со всех сторон. Весь день дома... да я и вставать не буду. И не подумаю.       «Правильно, – одобрил Рам. – Полежи. После куча ноги сами заплетаются, стены пихаются. А мне надо пойти и кое-что уладить».       Заплатить хозяину? Я не осмелился спрашивать.              Диделл расположен на перекрестке древних караванных и морских дорог – один из важнейших центров на Шелковом пути, и здесь купцы отправляли товары в разные страны. Для поддержания торговли необходимым является строительство караван-сараев – постоялых дворов, где купцы могли остановиться, отдохнуть после долгой дороги и продать товар, наличие рынков разной направленности, где караваны и торговцы встречались, например, рынка по торговле тканями или зерном.       Караваны перевозили разнообразные товары, такие как: хлопчатобумажные ткани, шёлковые ткани, бухарская мерлушка (каракуль), ковры, одежда, шёлк-сырец, выделанные кожи, металлические изделия (гвозди, замки, топоры), деревянная посуда, галантерея, меха, драгоценные камни и дорогие приправы.              Когда камешек влетает в окно нашей комнаты, я просыпаюсь первым.       «Рам».       «Ммм...»       Он спит на спине, и полные губы сложены в капризную полуулыбку. И не любит, когда его будят в неурочный час.       «Рам, за тобой пришли от Ференса».       «Сейчас встаю».       В окно летит ещё один камешек. Значит, дело срочное.       «Иду, иду же».       Рам натягивает на себя свои юбки, нетерпеливо дёргая оборку.       «А ты куда?»       «Пойду с тобой».       «Оставайся, потом найдёшь меня на рынке».       «Не хочу».       Я знаю, что прока от меня не много. По крайней мере, на конюшне у Ференса. Что бы Рам ни делал – пусть его вызывают водить коликную кобылу, или чистить выставочных тяжеловозов, или проезжать скаковых лошадей перед выступлениями, – от меня толка мало. В такую рань на истоптанном копытами заднем дворе и без того толпа народа – обеспокоенный владелец лошади, конюх, цеховой коновал и сам господин хозяин конюшни, явно поднятый с постели. Я отхожу в сторону, чтобы не путаться под ногами, и до меня долетают только отдельные слова:       «Так, не придерживай её... пристегни корду... пусть пробежится, мягче, не подгоняй... хорошо, девочка, хорошо... остановите, мне надо послушать... теперь в другую сторону...»       Рамаренг в центре всего этого. Он ничего не получает за помощь, но ему льстит, что к нему обращаются за советом. Его голос вплетается в разноголосый хор:       «Молодец, хорошая лошадка. Постой, постой... Тебе удобно, Ферс? Погоняю её ещё полчаса...»       Конюх возвращается к своим обязанностям. Хозяин и лошадиный лекарь уходят досыпать. Владелец лошади – теперь я узнал его, один из многочисленных сыновей торговца шёлком, конкурента дяди Джаффада, – стоит в стороне, сжимая и разжимая ладони. Наверное, он так и не ложился сегодня – судя по украшенной цветами причёске, его вызвали с какого-то ужина. Я вижу, как он делает левой рукой знак, отгоняющий злых духов.       «Хвала богам, опасность миновала».       Рамаренг уверенно ведёт рыжую кобылку по кругу.              Ещё весной, в самом начале наших отношений, Рам доверил мне свою серьёзную тайну – он не хочет быть купцом.       «Если бы был какой-то выход...» – Рам дожевал травинку и поморщился. Конечно, жёлтохвостка горькая трава.       «Что тебя тревожит? Достаточно просто сказать нет».       «А правило наследования?»       Да, конечно же, Рам, единственный сын младшей сестры Делла – его прямой наследник. Когда Делл состарится, или когда Раму исполнится двадцать пять, он получит семейный промысел. А это не только лошади, волы, кибитка и караван, но и десять человек – члены клана, ближайшие родственники и домочадцы. Отклонения неуместны.       «Но я не хочу! – Рам вскочил, бросая вызов лежащему перед ним морю, потом сел и угрюмо запахнул юбки».       «Кем же ты хочешь быть?»       «Лошадником».       Человеком, который содержит лошадей. В Никаре большой ипподром, вокруг него несколько конюшен. Здесь выставляют лошадей на скачки, ссужают животных для верховой езды и перевозки грузов, покупают и продают. Но, как и торговля, это наследный промысел, куда гильдия не допускает непосвящённых.       «Ты знаешь, я даже скопил немного денег...– он схватил меня за руку, и в глазах его зажглись рыжие огоньки».       «Ты думаешь, Делл передаст караван Рувиму?»       «Вряд ли».       Огоньки погасли.       Залив лежал внизу, блестящий, как покрытое льдом озеро у меня дома. Везде свои проблемы.       «Рам».       «Что, Эци».       Он поднял голову, ища во мне... нет, не утешения, но сочувствия.       «Рам, пока что ты можешь делать что хочешь».       Он улыбнулся: «Пока Делл не обращает на это внимания».              Рыжая кобылка бежит по кругу, потряхивая гривой. Рам в центре, в лёгкой накидке, проворно поворачивается, чтобы повод не мешал размеренному шагу лошади. Запертые в денниках животные нетерпеливо переминаются – сейчас начнут разносить утреннюю кормёжку.       Рам оборачивается ко мне и улыбается. И я улыбаюсь в ответ – его радости, его гордости и несбыточной мечте.              Но все труды Наэмана пропали. Прекрасная вечно молодая девушка, не дождавшись освобождения, бросилась с высокой башни крепости, где жестокосердный князь позволял ей изредка прогуливаться в сопровождении бесчисленных охранниц и охранников. Конечно, она разбилась, хотя нашлись очевидцы, которые видели, как её чистая душа голубкой взвилась к небу. Оно и к лучшему. Если бы она осталась в живых – что бы делать ей? Вернуться к князю? Или бежать к Нэаману? Она могла бы сказать ему: «А вот и я. Прими меня, и будем жить здесь, в шалашах, пока слуги князя не настигнут нас».       Наэман распускает шайку. Это один из самых тяжёлых моментов – для меня. Он прощается с каждым разбойником, обнимая и перечисляя все совместные приключения. Лучшему другу он завещает своего пса – я так думаю, таласскую ищейку, чёрную как ночь и способную сутками гнать добычу, безжалостную к врагам и верную. «И, услышав его слова, пёс отошёл в сторону и лёг, и больше не поднимал головы и не отзывался на имя своё».       Я не терплю прощаний. Слишком часто я расставался с теми, кого любил – и навсегда, навсегда. А, может, это только сегодня. Из-за Рама. Я прячу лицо в чашке с чаем – можно подумать, что я просто слишком поспешно отхлебнул кипяток и обжёгся.       Итак, Наэман скрывается в пустыне – где это он на берегах Гиранга эту пустыню нашёл? Он бредёт, покинутый всеми, и видит всадника на белой оленухе. Это возвращается в родные края вечно молодой Нэй. В сопровождении белого пса он едет через безводное каменное плато, и цокот золотых копыт далеко разносится окрест. Вот Наэман видит его – хотя волосы охотника поседели, но зрение не ослабло. И вот они встречаются, и, «увидев один другого, пали в объятия и зарыдали». Жизнь прожита. Любовь, ненависть – всё закончилось. Пастух и охотник, добро и зло – всё едино в этом мире, как учат нас светлые боги Рамаренга. Они продолжают путь вместе. Но кто различит охотника под личиной старика? Кто узнает Нэя под личиной вечного юноши? А белая оленуха и белая голубка – только избранным дано видеть их.       Сказание закончено. Амад собирает чашки и уходит в лавку. Старик сидит, прислонившись спиной к дереву – то ли отдыхает, то ли правда заснул на жаре. Мальчишка обмахивает его веткой. Мы, слушатели, смущённо переглядываемся, точно сами только что вернулись на рыночную площадь из дальнего путешествия. Молча мы расходимся, не прощаясь – точно каждый стал свидетели чего-то тайного, что не следует видеть посторонним.              Хан ждёт у входа в дядюшкин дом. Он оглядывает меня сонным взглядом, неспешно кланяется и опять скрывается в тени. Полдень. Сейчас я выпью холодного сока, потом отмокну в купальне... Или лучше сразу вымыться и скинуть пыльную одежду?       Я просыпаюсь оттого, что кто-то меня настойчиво будит, теребя мою руку: «Эци, Эци…»       «Рамаренг?»       Он сидит на краю моей постели, окружённый сиянием своего лёгкого лимонного одеяния. То, что на другом казалось бы слишком ярким и нелепым, на нём смотрится изысканно.       «Этот седой сигхат у входа...»       «Хан?»       «Он не хотел меня пропускать. Но я сказал, что у меня важные новости».       Я не нашёлся что ответить. После всего – какими ещё новостями он может удивить меня?       «Дядя задумал великое путешествие. На восток, до самых Жёлтых гор».       «А свадьба?»       «После. Ты же знаешь, как он суеверен».       Я молчал. До самых Жёлтых... Даже караваны Джафадда не доходят так далеко. Это путь одиночек, большого риска и больших прибылей. Рам по-своему воспринял моё молчание: «Это четыре месяца, не меньше».       Треть года. За это время пройдёт дождливый сезон, и наступит зима – если время, когда цветёт миндаль и зреют гранаты, можно считать зимой.       «Дядя хочет, чтобы ты поехал. Это хорошая новость. Но он и сам хочет поехать».       «Значит, возьмёт с собой дочь. Так надолго он не оставит её одну».       «Конечно, Динара поедет с нами».       Попытка примирения? Не очень похоже на Делла.       «Дядя послал меня узнать, поедешь ли ты».       Даже так?       Я уже окончательно проснулся и сидел на краю кровати, завернувшись в простыню. Мне было неловко голому рядом с одетым Рамом. И наша ссора... наши отношения требовали сейчас большей закрытости.       Поехать... зачем? Мучиться, ревновать, смущая любимого и развлекая его родственников. Остаться... четыре месяца опасного пути, когда я ежедневно буду спрашивать себя – зачем отпустил его? Может быть, последние четыре месяца, пока он не связан обетом.       «Зачем один из них прожил жизнь, страдая и ревнуя, и старясь каждый день от этого? Кто знает? Зачем другой не прожил так свою жизнь и не был рядом, сочувствуя и разделяя каждый день, каждую ночь?»       Итак, решено. «Поблагодари Делла и передай ему, что я обязательно поеду. Когда мы выступаем?»       «Через две недели».       Рам с облегчением обнял меня, потом отвёл моё лицо обеими руками и, дурачась, подул мне в лоб.       Значит, я успею закончить его свадебный подарок.