Точка излома

После того случая в кабинете ИЗО школа замерла в ожидании новой вспышки насилия, но она не наступила. Ки Хун изменился. Он перестал подставлять подножки и выливать суп. Вместо этого он превратился в тень, которая следовала за Ин Хо повсюду. Если Ин Хо шел в библиотеку, Ки Хун садился за соседний стол. Он не открывал книг, он просто сидел, подперев подбородок рукой, и часами смотрел, как Ин Хо пишет конспекты. Это было хуже побоев. Это было психологическое давление, от которого невозможно было скрыться. Ин Хо чувствовал этот взгляд кожей. Он прожигал его затылок, заставлял пальцы крепче сжимать ручку. Он понимал: Ки Хун не просто наблюдает. Он изучает. Он ищет трещину в его идеальной броне. Однажды на уроке математики Ин Хо вызвали к доске решать сложную задачу. Весь класс затих, а Ки Хун на задней парте демонстративно откинулся на стуле, не сводя с него глаз. Когда Ин Хо закончил и положил мел, их взгляды встретились. — У кого-то есть вопросы по решению? — спросил учитель. Ки Хун медленно поднял руку. — У меня есть. Только не по решению, а по автору. Скажите, Хван Ин Хо, каково это — всегда знать правильный ответ? Тебе никогда не хотелось просто… ошибиться? Написать какую-нибудь чушь, сорваться, перестать быть этим чертовым калькулятором? Класс ахнул. Это был вызов, но не кулачный, а личный. Ин Хо медленно повернулся к нему. Он не отвел взгляда. — Ошибки — это роскошь, которую я не могу себе позволить, Сон Ки Хун, — голос Ин Хо был холодным и четким. — Но я понимаю, почему тебя это так волнует. Ошибаться — это единственное, что ты умеешь делать профессионально. Поэтому ты так пристально за мной следишь? Надеешься научиться чему-то другому? По классу пронесся смешок. Ки Хун побелел. Его лицо исказилось не от ярости, а от того, как точно Ин Хо ударил в его слабое место. Ин Хо впервые «огрызнулся» публично, и сделал это изящно, уничтожив авторитет хулигана одним предложением. После уроков Ин Хо планировал уйти домой сразу, но дождь, стеной ливший за окном, заставил его задержаться в школьном вестибюле. Ученики разбегались под зонтами, и вскоре в огромном холле он остался почти один. Почти. — Ты думаешь, ты победил сегодня? — голос Ки Хуна эхом отразился от высокого потолка. Он стоял у окна, окутанный полумраком. На нем была только легкая толстовка, промокшая на плечах. Он подошел к Ин Хо медленно, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я не соревнуюсь с тобой, Ки Хун. — Врешь, — Ки Хун прижал его к стене, но в этот раз он не замахивался. Он просто поставил руку рядом с головой Ин Хо, блокируя выход. — Ты ведешь счет так же, как и я. Ты запоминаешь каждое моё слово, каждое прикосновение. Ты боишься меня, но в то же время… тебе это нужно. Тебе нужно, чтобы кто-то вытаскивал тебя из твоего стерильного мира. Ин Хо почувствовал запах дождя и озона, исходящий от Ки Хуна. — Ты слишком много на себя берешь. Ты просто хулиган, которому скучно. — А ты просто кукла, которой забыли вставить сердце, — выдохнул Ки Хун. — Но знаешь что? Я слышу, как оно колотится сейчас. Прямо здесь. Он медленно, почти невесомо, прикоснулся ладонью к груди Ин Хо — там, где под рубашкой всё еще заживал ожог. Ин Хо вздрогнул. Это прикосновение было интимным, пугающим и… странно правильным. — Твои глаза, — прошептал Ки Хун, вглядываясь в расширенные зрачки Ин Хо. — В них сейчас столько ненависти и желания одновременно, что мне хочется тебя либо придушить, либо… Он не закончил фразу. Он просто стоял так близко, что их дыхание смешивалось. Ин Хо понимал: это и есть та самая война, о которой он думал. Война за то, кто первый сдастся, кто первый признает, что эта одержимость — не ненависть. — Уйди с дороги, Ки Хун, — прошептал Ин Хо, но сам не сделал ни шага в сторону. — Заставь меня, — ответил Ки Хун с вызовом. В этот момент в конце коридора послышались шаги дежурного учителя. Ки Хун резко отстранился, его лицо снова приняло маску безразличия, но глаза продолжали гореть темным огнем. — Увидимся завтра, «правильный ответ», — бросил он через плечо и вышел прямо под ливень, не оборачиваясь. Ин Хо остался стоять в пустом вестибюле. Его рука невольно поднялась к тому месту на груди, где только что была ладонь Ки Хуна. Кожа под тканью горела. Он понял, что теперь тишина в его доме будет казаться ему еще более невыносимой, чем раньше. Потому что там, в этой тишине, не будет Ки Хуна.