Прости, что заставил любить меня

На следующий день Антон проснулся рано. Солнце ещё не встало, за окном было серо и тихо. Он лежал на диване, смотрел в потолок и думал о вчерашнем. О цветах, о наушниках, о тёплой руке на набережной. О поцелуе у подъезда — коротком, почти целомудренном, но таком, от которого до сих пор горели губы. — В шесть, — сказал он себе. — Он сказал: буду ждать на лавке в шесть. Весь день тянулся бесконечно. Антон помог маме по дому, сходил в магазин, съел тарелку супа, которую мама поставила перед ним с командой «ешь, ты бледный». Он смотрел на часы каждые десять минут. Переодевался три раза — сначала в свитер, потом в толстовку, потом снова в свитер. Выходил на балкон курить — хотя не курил уже месяц, — но сигареты кончились, и он просто стоял, глядя на пустой двор. В без пятнадцати шесть он уже был у окна. Смотрел на лавку — ту самую, где позавчера сидел мокрый Арсений. Лавка пустовала. — Придёт, — прошептал он. — Обещал. В шесть — никого. В четверть седьмого — никого. В половине седьмого Антон вышел на балкон, вглядываясь в темноту. Снегопад кончился, но было морозно. На лавке лежал свежий снег — нетронутый. Никто на неё не садился. — Может, перепутал время? — спросил он себя. — Или место? Или передумал? Он достал телефон. Написал: «Ты где?» Отправил. Серая галочка — не прочитано. Через пять минут — ответа нет. Антон ждал ещё полчаса. Потом не выдержал — нажал вызов. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Сброс. Набрал снова. Гудки. Шесть. Семь. Восемь. — Алло, — голос Арсения — хриплый, глухой, будто через вату. Не похожий на себя. — Ты где? — спросил Антон. Голос дрожал — от холода или от страха. — Мы же договаривались. Лавка. Шесть часов. — Тош, — Арсений кашлянул — глухо, надрывно. — Я... я не могу. Температура. Тридцать девять и пять. Всё тело ломит. Я, наверное, простыл позавчера. Сижу в номере, укутался, пью таблетки. Но пока не помогает. — Ты дурак, — сказал Антон. — Тебя выгнали под дождь, а ты сидел на лавке в мокрой куртке. Ты что, не мог поехать в гостиницу переодеться? — Не хотел упустить тебя, — прошептал Арсений. — Думал, ты выйдешь или мимо пойдешь. — Выйду я, — Антон уже натягивал куртку, хватая ключи. — Выйду. Сиди в номере. Я сейчас приеду. — Не надо, — Арсений снова закашлялся. — Я заразный. Ты тоже заболеешь. — Молчи, — бросил Антон. — Номер какой? — Четырнадцать. Но... — Я сказал — молчи. Он сбросил вызов, сунул телефон в карман, крикнул маме: «Я ушёл, вернусь поздно». Не дожидаясь ответа, вылетел из квартиры, сбежал по лестнице, выскочил на улицу. По дороге заскочил в круглосуточную аптеку. Купил жаропонижающее, антибиотики, витамины, чай с мятой, имбирь, лимоны, мёд. Вспомнил, что у Арсения наверняка нет нормальной еды — взял бульон в тетрапаке, хлеб, печенье. Набрал полный пакет. Гостиница «Алые паруса» встретила его запахом дешёвого порошка и табака. Антон нашёл номер четырнадцать, постучал. Тишина. Постучал громче. — Открыто, — донеслось изнутри — глухо, с кашлем. Он вошёл. Номер был маленьким, душным, с задёрнутыми шторами. На кровати, укутанный в одеяло, лежал Арсений. Бледный, с красными пятнами на щеках, с растрёпанными волосами. Рядом на тумбочке стояла бутылка воды и блистер с таблетками — обычный парацетамол, самый дешёвый. — Ты пришёл, — Арсений попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я думал, ты не придёшь. — А я думал, ты идиот, — сказал Антон, ставя пакет на стол. — И не ошибся. Он подошёл к кровати, положил ладонь на лоб Арсения. Горячий. Сухой. Прямо печка. — Тридцать девять и пять, — повторил Арсений. — Врача вызывать не буду. Не хочу. — А меня ты позвать не мог? — Не хотел беспокоить. — Беспокоить, — Антон усмехнулся — горько, надломленно. — Ты приехал из Москвы в Воронеж, чтобы меня вернуть, стоял на коленях под дождём, а потом не захотел беспокоить? Гениально. Он разобрал пакет, достал лекарства, заварил чай с мятой и имбирём, добавил мёд. Протянул Арсению. — Пей. — Горько, — поморщился Арсений, но послушно отпил. — Лекарство тоже горькое. Но ты выпьешь. Антон сел на край кровати, раскрыл упаковку жаропонижающего, вытряхнул таблетку. — Открой рот. — Что? — Открой рот. Я положу таблетку на язык. Иначе ты не выпьешь, будешь капризничать. — Я не капризничаю. — Открой рот, сказал. Арсений открыл. Антон положил таблетку на язык, поднёс кружку с чаем. Арсений запил, поморщился, но проглотил. — Ложись, — скомандовал Антон. — И не вставай. — Ты останешься? — голос Арсения стал тихим, почти детским. — Останусь, — ответил Антон и удивился сам себе. — Но не потому, что ты попросил. А потому, что ты дурак и без меня помрешь тут. Он снял куртку, сел в продавленное кресло у окна, взял телефон. Написал маме: «Арс заболел. Я в гостинице, останусь на ночь. Не жди». Мама ответила: «Поняла. Будь осторожен. Он не заразный?» Антон написал: «Не знаю. Но мне всё равно». — Ты ляг, — сказал Арсений с кровати. — Кресло неудобное. — Я здесь посижу. — Тош, не будь упрямым. Ложись рядом. Я не кусаюсь. Антон помолчал. Потом встал, подошёл к кровати, лёг поверх одеяла — рядом, но не касаясь. Арсений повернулся к нему, хотел обнять, но Антон остановил его рукой. — Не надо. Ты больной. Просто лежи. — Я хочу тебя обнять, — прошептал Арсений. — Со вчерашнего вечера хочу. Когда ты ушёл, я всю ночь не спал. Думал о тебе. А потом проснулся с температурой. — Это называется простуда, — сухо сказал Антон. — А не любовь. — А если любовь? — Арсений кашлянул. — Если я заболел, потому что без тебя не могу? Если температура — это от того, что внутри всё горит? — Перестань, — Антон отвернулся к стене. — Не надо стихов. Ты болен, я тебя лечу. Завтра утром уйду. — А потом? — А потом посмотрим. Они замолчали. В номере было тихо — только шумела батарея и иногда кашлял Арсений. Антон лежал на краю кровати, чувствуя чужое тепло через одеяло, и думал: «Почему я здесь? Почему я не дома, на диване, в безопасности? Почему я снова здесь, с ним, который сломал меня?» Ответ пришёл быстро. Потому что он любит. Потому что не может иначе. Потому что даже разбитое сердце продолжает биться в такт чужому дыханию. Через час Арсений уснул — тяжело, с хрипом. Антон проверил температуру — тридцать восемь и два. Таблетка начала действовать. Он укрыл Арсения одеялом, подложил вторую подушку, чтобы тому легче дышалось. Поправил влажные волосы на лбу, провёл пальцем по щеке — горячей, влажной. — Дурак, — прошептал он. — Зачем ты приехал? Зачем заставляешь меня снова любить? Я уже почти начал привыкать. Он не спал всю ночь. Сидел в кресле, смотрел на Арсения, слушал его дыхание. Несколько раз просыпался кашель, Антон давал тёплый чай, поправлял одеяло, гладил по голове. Арсений в полусне ловил его руку, прижимал к щеке и что-то шептал — неразборчиво, но тепло. Под утро температура упала до тридцати семи и двух. Арсений спал спокойно, без кашля. Антон сидел рядом, сжимая чужую ладонь, и смотрел в окно, где медленно серел рассвет. — Я должен уйти, — сказал он тихо. — Если я останусь, когда ты проснёшься — мы опять начнём этот танец. А я не могу танцевать. Я устал. Он осторожно высвободил руку, встал. Собрал пустые упаковки от лекарств, вымыл кружку в раковине, положил на тумбочку записку: «Арс, температура спала. Пей таблетки каждые четыре часа. Бульон в холодильнике на ресепшене — попроси разогреть. Я ушёл. Мне нужно подумать. Пока не звони. Тоша» Он посмотрел на спящего Арсения — бледного, растрёпанного, беззащитного. Наклонился, поцеловал в лоб — горячий, но уже не такой, как ночью. — Поправляйся, — прошептал. — И пожалуйста... не геройствуй и пей лекарства. Он вышел из номера, закрыл дверь. В коридоре было тихо, только гудела лампа дневного света. Антон спустился по лестнице, вышел на улицу. Мороз щипал щёки. Снег хрустел под ногами. Он шёл к маминому дому и чувствовал, как внутри всё сжимается — от боли, от любви, от безнадёжности. — Три дня осталось, — сказал он себе. — Три дня, чтобы решить. Он зашёл в подъезд, поднялся на этаж. Мама уже встала, пила чай на кухне. Посмотрела на него — на красные глаза, на невыспавшееся лицо. — Ну как? — спросила она. — Он заболел, — ответил Антон, снимая куртку. — Я его лечил всю ночь. — Ты хороший, — мама улыбнулась грустно. — Слишком хороший для него. — Может быть, — сказал Антон. — А может быть, он просто не умеет показывать, что он тоже хороший. Он сел за стол, взял кружку с горячим чаем, сжал её ладонями. Внутри всё ещё было тепло — от того, что он держал Арсения за руку. От того, что поцеловал в лоб. От того, что надежда — глупая, безнадёжная — снова пустила корни. — Три дня, — повторил он. — Я подожду. Он обещал стараться. Посмотрим. За окном вставало солнце — бледное, зимнее, но всё же солнце. Антон смотрел на него и думал, что даже в самые тёмные времена свет возвращается. Не сразу. Не ярко. Но возвращается.