Правда в эле и пепле

Боромир любил шумные таверны нижних ярусов, где эль лился рекой, а воздух дрожал от хохота гвардейцев. Но сегодня он выбрал поле боя мудрее — собственные покои. Здесь, среди карт и разбросанных ножен, он собирался взять крепость под названием «Сердце Дони». Дони, его лучший друг и советник его отца, сидел напротив камина, закинув ногу на ногу. Отблески пламени путались в его красно-алых волосах, делая их похожими на свежую кровь на бледном, почти мраморном лбу. Черные глаза, лишенные зрачков в полумраке, смотрели на огонь с ленцой, но Боромир знал — эта лень обманчива. Этот парень ростом в 187 сантиметров мог уложить стрелой белку в глаз с трехсот шагов, а колкой фразой — уложить гордость наместника на лопатки. Именно за это Денетор его и ценил. «Дони — единственный, кто говорит мне правду, Боромир. Не ту, что я хочу слышать, а ту, что есть. Даже если она горчит», — как-то обронил отец. Фарамир сидел чуть поодаль, с кубком в руке, но пил мало. Он смотрел на Дони. Боромир видел этот взгляд. Взгляд голодного пса, которого не пускают к миске с мясом. Фарамир, его умный, тонкий, вечно сомневающийся брат, сох по этому рыжему наглецу уже полгода. И Боромир решил: хватит. Пора вмешаться грубой силой, как он умел. — Пей, Дони! — Боромир хлопнул друга по плечу и долил в его кубок янтарной жидкости уже в третий раз. — За прекрасных дам Гондора! И за тех, кто прячет их имена! Дони скривил губы в той самой ухмылке, от которой у командира стражи случался нервный тик. Она была широкой, чуть кривоватой и словно говорила: «Я вижу тебя насквозь, дружище, и то, что я вижу — жалкое зрелище». — Боромир, милый мой, — голос у Дони был низкий, с хрипотцой, но при этом мелодичный, как у барда, который слишком много курит. — Ты подливаешь мне эль с упорством осадной машины. Если я захочу спать с тобой, я так и скажу, не обязательно меня травить. Фарамир поперхнулся элем и закашлялся. Боромир расхохотался, но руку с кувшина не убрал. — Ты трезв как стекло, Дони, а выпил больше, чем я за весь вчерашний вечер. Это противоестественно. — Это генетика, — отмахнулся Дони, делая большой глоток, словно это была вода. — Моя мать могла перепить роханского конюха и при этом читать стихи на синдарине без единой ошибки. — Кстати о матерях, — Боромир сделал вид, что задумался, хотя именно к этому он и вел. — Ты сказал тогда, месяц назад, что влюблен. И все. Тишина. Твой друг, твой почти брат, хочет знать, кто она. Я должен убедиться, что она достойна тебя и не является шпионкой Умбара. Фарамир замер. Его пальцы сжали кубок так, что побелели костяшки. Дони запрокинул голову, глядя в каменный потолок. Пламя камина отбрасывало длинные тени от его острых скул. — Ты не отстанешь, да? — спросил он, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Я Боромир. Я беру крепости штурмом, — гордо заявил наследник Гондора. Дони опустил взгляд и случайно (или нет?) встретился глазами с Фарамиром. На долю секунды. Но Боромиру хватило. Фарамир покраснел и уткнулся в кубок. — Хорошо, — вдруг резко выдохнул Дони. — Я скажу. Но имени не жди. Боромир весь подался вперед, как гончая, взявшая след. Фарамир же, наоборот, словно вжался в спинку кресла, готовясь к удару. — Она… — Дони облизал пересохшие губы, и Боромир отметил, что алкоголь наконец начал брать свое — движения стали чуть более размашистыми, а взгляд черных глаз — глубоким, как сама Бездна. — Она прекрасна, но не так, как поют менестрели. В ней нет румянца и золота Рохана. Она как… зимний рассвет в Итилиэне. Серый, холодный, но такой чистый, что сердце заходится. Фарамир опустил голову. Итилиэн. Мои земли. — Она любит книги, — продолжал Дони, и на его бледном лице проступила мягкая, почти незнакомая Боромиру улыбка. — Она может часами рассказывать о звездах и древних королях так, что я, дурак, слушаю, раскрыв рот. И голос у нее… тихий. Иногда мне кажется, что она лечит те раны, которые оставили мои собственные колкости. Боромир нахмурился. Описание не подходило ни к одной придворной даме. Те говорили громко и только о нарядах. — И еще, — Дони усмехнулся своей фирменной ухмылкой, которая на этот раз показалась Боромиру грустной. — Моя мать как-то сказала: «Сынок, твой язык однажды заставит рыдать королей». Так вот, ради нее я готов отрезать себе язык. Потому что она — единственная, ради кого я не хочу быть колючим. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском дров. — Это все, — отрезал Дони и залпом допил четвертый стакан. — Я пойду. Завтра Наместник хочет отчитать меня за то, что я назвал его план обороны Осгилиата «героическим самоубийством с красивым видом на реку». — Он правда так сказал?! — восхитился Боромир. — Я всегда говорю правду, — бросил Дони, поднимаясь. — Спокойной ночи, братья. Он вышел, оставив за собой запах эля, металла и чего-то терпкого, вроде трав из Дома Исцеления.

***

Месяц Боромир жил как в тумане. Он гонял капитанов на плацу с особой жестокостью, потому что его мозг был занят шарадой. «Девушка Дони». Он перебрал всех: от дочери пекаря с третьего уровня до знатных леди Лоссарнаха. Никто не любил книги до такой степени. Ни у кого не было «серого, как зимний Итилиэн» лица. — Что значит «тихий голос»? — рычал он как-то на Фарамира, когда они тренировались во дворе. — У всех нормальных женщин голос громкий! Особенно когда я приношу грязь в покои! Фарамир лишь пожал плечами, отражая удар мечом. — Брат, может, тебе стоит забыть об этом? Сердце Дони — его крепость. Ты же не станешь брать штурмом друга? — Стану, если он страдает молча, — отрезал Боромир. А потом были мелкие обмолвки. Случайные фразы Дони, которые Боромир коллекционировал как жемчужины. Однажды на совете, глядя, как Фарамир зачитывает доклад о численности гарнизонов: — Хорошо поставленный голос. Слушал бы и слушал, — тихо шепнул Дони, думая, что Боромир не слышит за звоном доспехов гвардейцев. Но Боромир услышал. В другой раз, в библиотеке: — Что читаешь? — спросил Боромир, застав Дони над фолиантом о нуменорской навигации. — Да так, — Дони захлопнул книгу, но Боромир успел заметить на полях заметки, сделанные аккуратным, знакомым до боли почерком Фарамира. — Просто проверяю, не слишком ли умна одна персона. Чтобы я рядом не выглядел дураком. Оказалось, слишком умна. «Персона». Он сказал «персона», а не «она». И вот, спустя месяц, сидя в той же самой комнате, глядя на то, как Фарамир тянется за кувшином с водой, и на то, как Дони смотрит на движение его запястья, Боромира осенило. Пазл сложился с оглушительным грохотом, будто упал Щитовой хребет. Итилиэн. Серый плащ. Тихий голос. Любовь к книгам. «Братья» — сказал тогда Дони на прощание. И самое главное: Дони, который мог разнести в пух и прах любого короля или наместника, в присутствии Фарамира либо затихал, либо становился особенно невыносим, словно дразнил его специально, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, кроме вежливого кивка. — О Валар, — выдохнул Боромир, хватаясь за голову. — Девушка — это Фарамир. Он чувствовал себя идиотом. Грандиозным, непроходимым идиотом. Дони не мог назвать имя, потому что это было имя мужчины. И не просто мужчины — младшего сына Наместника, его брата. Боромир посмотрел на свои руки. Он ждал гнева? Отвращения? Он не почувствовал ничего, кроме облегчения и злости на их обоих. Два взрослых дурака сохнут друг по другу и молчат, пока он, Боромир, тратит лучшие месяцы жизни на догадки. — Хватит, — прорычал он. — Я это прекращаю.

***

Боромир ворвался в кабинет Дони без стука. Рыцарь сидел, закинув ноги в высоких сапогах на стол Денетора, и чистил кинжал. Его красно-алые волосы были растрепаны, а черные глаза сощурились. — Я думал, только Денетор имеет право врываться без стука, — лениво протянул Дони. — И то, я его за это разок чуть не прирезал по привычке. — Итилиэн, — выпалил Боромир с порога. Кинжал в руке Дони замер. На секунду его пальцы сжали рукоять так, что побелели костяшки. — Что «Итилиэн»? — спокойно, даже слишком спокойно, спросил он. — Зимний рассвет в Итилиэне. Серый, холодный, прекрасный. Это не девушка, Дони. Это мой брат. В комнате повисла звенящая тишина. Дони медленно, очень медленно опустил ноги на пол. Его бледное лицо стало цвета сырой извести, что делало контраст с алыми волосами просто кричащим. Ухмылка, вечная, бесячая ухмылка, исчезла. На Боромира смотрел человек с бездной в глазах. — Я убью тебя, Боромир, — тихо сказал Дони. — Медленно и творчески. Твою голову найдут в нужнике через месяц, когда от нее останется только череп и узнают по фамильному перстню. — Я не шучу, — Боромир шагнул вперед, игнорируя угрозу. — Почему ты молчишь? Ты, который называет Денетора «старым упрямым ослом» в лицо, боишься признаться в любви? — Потому что я — мужчина! — рявкнул Дони, и его голос, обычно насмешливый, сейчас резанул воздух, как хлыст. В нем была боль. — Потому что он — Наместничий сын! Потому что, если об этом узнают, твой отец, при всей его любви к моей честности, вышвырнет меня в Андраин, и твой брат будет страдать. Я не хочу, чтобы он страдал, слышишь?! Я лучше сдохну от этой тоски, глядя на него издалека, чем увижу презрение в этих серых глазах. Боромир стоял, ошарашенный. Он впервые видел Дони без маски. За наглой рожей и колкими фразами скрывался мальчишка, который боится разбить хрупкую вазу. — А если в его глазах не будет презрения? — раздался тихий голос от двери. Дони вздрогнул так, словно ему в спину вонзилась стрела. Боромир обернулся. В дверях, опираясь на косяк и тяжело дыша, стоял Фарамир. По его щекам текли слезы. Боромир ухмыльнулся. Он оставил дверь в свои покои намеренно открытой, а Фарамир, как любой порядочный соглядатай, пришел подслушивать. — Я не презренный, Дони, — сказал Фарамир, делая шаг в комнату. Его голос дрожал. — Я... я люблю, когда ты меня дразнишь. Я люблю твой голос. Я люблю даже твою мерзкую ухмылку, от которой у меня дрожат колени. — Дрожат колени? — тупо переспросил Дони, все еще белый как полотно. — Да, — Фарамир вытер слезу рукавом, но она тут же сменилась новой. — И я не девушка, Дони. Я мужчина. Но если ты готов... отрезать ради меня язык... Боромир, чувствуя себя лишним на этом празднике жизни, медленно попятился к выходу. — Я пойду, — шепнул он. — Пойду, напьюсь в хлам. А вы тут... разбирайтесь. Но никто его не слушал. Как только дверь за Боромиром закрылась, Дони сорвался с места. Два широких шага — и вот он уже сгребает Фарамира в охапку, прижимая к стене с той яростной силой, с которой обычно кидался в драку. Его бледные руки запутались в темных волосах брата Боромира. — Ты плачешь, — прошептал Дони, касаясь губами мокрой щеки Фарамира. — Прости. — Не смей извиняться, — выдохнул Фарамир, обхватывая его лицо ладонями. — Ты целый месяц называл меня девушкой при Боромире. Ты... ты невозможный человек. — Заткнись, — попросил Дони, и в его черных глазах наконец вспыхнули искры не злости, а желания. — Просто заткнись, капитан. И он поцеловал его.

***

Первый поцелуй вышел смазанным из-за соли на губах, но вторым Дони наверстал упущенное. Он целовал Фарамира так, словно хотел выпить его душу. Жадно, глубоко, проталкивая язык и ловя каждый выдох. Фарамир застонал ему в рот, цепляясь за плечи, сминая темно-синий плащ. Он задыхался, но не от нехватки воздуха, а от осознания. Это происходит. Дони, его рыцарь с алыми волосами, любит его. Дони оторвался от его губ и прижался лбом ко лбу Фарамира. — Я хочу тебя, — хрипло признался он. — Не как девушку. Как тебя. Со всеми твоими книгами, тоской по морю и твоей дурацкой привычкой сутулиться, когда тебя ругает отец. Фарамир всхлипнул и рассмеялся одновременно. — Моя спальня ближе. Там хотя бы есть дверь на засове. Путь до спальни они проделали, сталкиваясь с углами и роняя вазу. Фарамир втащил Дони внутрь и задвинул тяжелый засов. В камине догорали угли, окрашивая комнату в багровые тона. Дони, не говоря ни слова, потянул с плеч Фарамира плащ, затем принялся за шнуровку кожаной куртки. Его пальцы, обычно ловкие с оружием, сейчас подрагивали. — Ты боишься? — спросил Фарамир, перехватывая его руки и прижимая к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Я боюсь сделать тебе больно. Или сделать что-то не так, — честно ответил Дони, впервые в жизни звуча неуверенно. Черные глаза смотрели просяще. — Я никогда... с мужчиной. Я вообще мало с кем был, потому что мой язык отпугивают всех нормальных людей на три лиги вокруг. Фарамир улыбнулся, и улыбка у него была нежная, совсем не «зимняя». — Я тоже не был. Но я читал об этом. Дони фыркнул, и на его лицо вернулась та самая бесячая ухмылка, только теперь она была полна нежности. — Только ты мог подготовиться к постели, штудируя свитки в библиотеке. — Заткнись, Дони. Фарамир сам поцеловал его, увлекая к кровати. Одежда летела на пол — туника, рубаха, штаны. Когда они остались обнаженными в багровом свете углей, Дони замер, рассматривая Фарамира. Тело капитана было поджарым, с рельефом мышц, привыкших к мечу и луку. Кожа светлая, но не бледная до синевы, как у самого Дони. А на груди, ближе к ключице, старый шрам от оркской стрелы. Дони наклонился и поцеловал этот шрам. Фарамир вздрогнул, запуская пальцы в копну красно-алых волос. Они оказались мягкими, словно шелк, несмотря на колючий характер хозяина. — Ложись, — шепнул Дони, слегка подталкивая Фарамира на перину. — Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Клянусь. Ради тебя я стану шелковым. Он опустился ниже, прокладывая дорожку из поцелуев от груди вниз, к животу. Фарамир выгнулся дугой, когда горячие губы сомкнулись на головке его напряженного члена. Это было влажно, жарко и невыносимо приятно. — Ох, Валар... — выдохнул Фарамир, хватая ртом воздух. — Дони! Рыцарь поднял взгляд. В черных глазах плясали бесенята. Он умел дразнить не только словами. Его язык работал медленно, обводя вены, играя с уздечкой, заставляя Фарамира стонать и хвататься за простыни. — Тише, капитан, — промурлыкал Дони, отстраняясь на секунду, чтобы облизать пересохшие губы. — Разбудишь всю Цитадель. А Боромир только что ушел пить. Вернется, будет ломиться. Фарамир, задыхаясь от желания, потянул его наверх. — Иди сюда. Я не хочу ждать. Я ждал полгода, пока ты смотрел на меня и ухмылялся. Дони приподнялся, нависая над ним. Он достал откуда-то из-под подушки Фарамира (тот смущенно отвернулся) пузырек с маслом. Видимо, не только по книгам готовился. — Если будет больно - скажи. Я остановлюсь, — серьезно сказал Дони, и это было так не похоже на него обычного, что у Фарамира снова защипало в глазах. Дони действовал медленно, входя одним пальцем, готовя его. Фарамир кусал губы, терпел, пока дискомфорт не сменился странным, распирающим чувством наполненности. А когда пальцев стало два, и Дони задел что-то внутри, Фарамир вскрикнул уже не от боли, а от ослепительной вспышки удовольствия. — Вот тут? — хрипло спросил Дони, его голос сорвался. Собственное возбуждение давило на разум, член ныл и истекал смазкой, упираясь в бедро Фарамира. Бледная кожа рыцаря покрылась испариной, алые пряди прилипли к вискам. — Да... Входи, — потребовал Фарамир, обхватывая его ногами за талию. — Я хочу чувствовать тебя всего. Дони вошел. Медленно, сжимая зубы, чтобы не сорваться и не начать двигаться грубо. Жаркое, тугое нутро сжало его, и он застонал в шею Фарамира. Это было лучше любой битвы, лучше любой правды, сказанной Денетору. Они двигались вместе, находя общий ритм. Сначала медленно, привыкая, а потом все быстрее. Кровать скрипела, но им было плевать. Фарамир царапал широкую спину Дони, оставляя алые полосы на бледной коже. Дони накрыл его губы своими, глотая стоны. — Я люблю тебя, — выдохнул Фарамир на пике, чувствуя, как мир распадается на осколки от движений внутри. — Я так тебя люблю, рыжий засранец. — А я тебя, мой серый принц, — простонал Дони в ответ, и с губ сорвалась та самая ухмылка, но сейчас она была полна счастья. Толчок. Еще один. И Фарамир излился между их животами, дрожа всем телом и сжимаясь вокруг Дони. Этого хватило. Дони уткнулся лбом в плечо любимого и с глухим рыком последовал за ним, наполняя его своим жаром. Они лежали, сплетенные телами, тяжело дыша. Дони не выходил, боясь разрушить момент близости. Он гладил Фарамира по волосам, стирая остатки слез с его щек. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Дони в темноту. — М-м? — Твой брат думает, что он гениальный сводник. Но на самом деле, я влюбился в тебя в тот день, когда ты разбил нос Боромиру на тренировке, а потом читал ему лекцию по тактике флангового удара, пока у него кровь шла. Ты был таким... серьезным. Фарамир тихо рассмеялся, утыкаясь носом во влажную от пота грудь Дони. — Я люблю тебя, Дони. И скажи Боромиру завтра спасибо. Но лучше промолчим. Пусть страдает от любопытства. Дони ухмыльнулся так широко, что, будь здесь кто третий, его бы точно перекосило. — Как скажешь, мой генерал. Как скажешь.