объём тебя.

***

Квартира Чхве Джису всегда пахла дождём. Даже в солнечные дни, когда за панорамными окнами двадцать пятого этажа раскидывался Сеул, залитый золотом, внутри всё равно ощущалась эта влажная, чуть горьковатая свежесть. Может быть, из-за увлажнителя, который Джису включала на ночь, чтобы не просыпаться с пересохшим горлом. Может быть, из-за неё самой. Рюджин стояла у окна, глядя на огни города, и чувствовала, как вечерняя тишина обволакивает плечи. Позади слышалось мягкое позвякивание — Джису открывала бутылку красного в ожидании того, что они обе называли «просто пятницей», хотя за этим «просто» стояло больше, чем они готовы были признать в слух. — Ты смотришь туда, будто хочешь прыгнуть, — голос Джису прозвучал рядом, тёплый, чуть хрипловатый после рабочего дня. — Смотрю, потому что красиво, — Рюджин обернулась и замерла на долю секунды дольше, чем следовало бы. Джису стояла в двух шагах, и чёрная чёлка падала на глаза так, что хотелось поправить. Не потому, что это мешало ей смотреть. А потому, что прикосновение к этим волосам давно стало привычкой, маленькой слабостью, которой Рюджин позволяла себе только дома. Только здесь. Только с ней. — Ты принесла вино, — Джису кивнула на бутылку, которую Рюджин поставила на стол, входя. — Дорогое. Опять премия? — Опять контракт, — Рюджин улыбнулась той улыбкой, которая появлялась только для Джису. Не для камер, не для коллег, не для случайных прохожих. Только для неё. — Хван Йеджи была в ударе, но я её сделала. — Ты всегда её делаешь, — Джису подошла ближе, взяла бутылку, прочитала этикетку. — Мальбек. Ты помнишь, что я люблю. — Я помню всё, что ты любишь, — ответила Рюджин, и это прозвучало не как признание, а как констатация факта. Просто правда. Одна из многих, которые они собрали за два года отношений. Не идеальных, не сказочных, а настоящих. С ссорами, с примирениями, с усталостью и с этим странным чувством, когда после тяжёлого дня единственным местом, куда хочется, оказывается не огромная кровать, а чужие объятия. Уже не чужие. Свои, родные. Джису разлила вино по бокалам, и они сели на диван — не напротив друг друга, как в первые месяцы, когда ещё соблюдали дистанцию, а рядом. Бедро к бедру. Плечо к плечу. — Как прошёл день? — спросила Рюджин, делая глоток. Вино было тёмным, терпким, с ягодной кислинкой, которая оставалась на языке долгим послевкусием. — Долго, — Джису откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза. — Юна весь день спорила с поставщиками. Черён потеряла флешку с монтажом за час до дедлайна. Я успела выпить четыре чашки кофе и съесть один йогурт. — Один? — Рюджин повернула голову, глядя на профиль Джису. Прямая челка, длинные ресницы, чуть приоткрытые губы. — Ты не ела. — Не успела, — Джису открыла глаза и встретилась с её взглядом. В тёмных глазах отражались огни города, и это было красиво. Слишком красиво, чтобы просто смотреть. — Тогда закажем что-то, — Рюджин потянулась за телефоном, но Джису остановила её, положив руку на запястье. — Не надо. Я не голодна. Просто устала. — Ты всегда устала, — Рюджин поставила телефон обратно. — Но ты всегда находишь время на меня. — Это потому что ты моё лучшее время, — Джису улыбнулась, и в улыбке не было кокетства. Только усталая, тёплая нежность, от которой у Рюджин сжималось сердце. Они замолчали. Тишина была не пустой, а живой — наполненной дыханием, запахом вина, теплом тел, которые постепенно клонились друг к другу, как подсолнухи к свету. Рюджин чувствовала, как тяжелеют веки, как вино разливается по телу расслаблением, как рука Джису находит её колено и просто лежит там — не двигается, не сжимает, просто присутствует. Это было то, ради чего стоило возвращаться домой. Не страсть, не громкие признания, не бесконечные «я тебя люблю», которые со временем теряют вес. А это. Тишина, в которой не нужно говорить, потому что всё и так понятно. — Рю, — голос Джису прозвучал тихо, почти шёпотом. — М-м? — Ты знаешь, что я тебя люблю? Рюджин повернула голову. Джису смотрела на неё — без игры, без защиты, с той открытостью, которая появляется только когда усталость смывает все маски. — Знаю, — ответила Рюджин. — Я тоже тебя люблю. Но сейчас я хочу просто сидеть и ничего не делать. Можно? Джису рассмеялась — тихо, горлом, и этот звук был лучше любой музыки. — Можно. Ты всегда можешь ничего не делать. Потому что с тобой и ничего — это уже всё. Рюджин улыбнулась и закрыла глаза. Вино делало своё дело — мысли текли медленно, границы между «хорошо» и «плохо» стирались, оставалось только тепло. И рука Джису на её колене. И запах дождя в комнате, которая за два года стала почти родной. Они сидели так долго — может быть, час, может быть, два. Вино закончилось, город за окном потускнел, и только редкие огни машин напоминали, что мир не остановился. — Рю, — снова позвала Джису. — М-м. — Иди сюда. Рюджин открыла глаза и увидела, что Джису смотрит на неё. По-другому. Не устало. Не нежно. А тем взглядом, который она знала как «хочу». Внутри что-то дрогнуло — привычное, тёплое, пульсирующее в такт сердцу. — Ты пьяная, — сказала Рюджин, хотя вино едва коснулось её головы. — Немного, — согласилась Джису. — Достаточно, чтобы перестать думать. Недостаточно, чтобы забыть, что я хочу. — И что ты хочешь? Джису молчала несколько секунд. Потом медленно провела рукой вверх по бедру Рюджин — туда, где джинсы обтягивали мягкую, тёплую плоть, которую Рюджин иногда ненавидела за полноту, а Джису, как оказалось, обожала. — Этого, — сказала Джису, и её пальцы сжали бедро чуть сильнее. — Я хочу этого.

***

Поцелуй начался медленно. Джису потянулась первой — без спешки, без жадности, просто прижалась губами к уголку губ Рюджин, проверяя, можно ли. Можно ли сегодня? Можно ли сейчас? Можно ли вот так — в пол-уха, в пол-слова, без громких предисловий? Рюджин ответила. Не напором, а принятием. Приоткрыла рот, впуская язык Джису, который пах вином и чем-то сладким — может быть, помадой, которую Джису носила, когда хотела казаться старше, серьёзнее, неприступнее. Но сейчас маска давно упала, остались только губы. Мягкие, горячие, немного неуверенные — вино всё-таки делало своё дело. Джису поцеловала её снова — глубже, настойчивее, запустив пальцы в шоколадные волосы Рюджин, сжиная их у корней. Рюджин застонала — тихо, в горло, — и позволила увлечь себя на диване, чувствуя, как тело Джису накрывает её сверху, как бёдра прижимаются к её бёдрам, как руки скользят под футболку, находя горячую кожу. — Я хочу видеть тебя, — выдохнула Джису, стягивая футболку через голову Рюджин. Рюджин не сопротивлялась. Она лежала на диване, освещённая уличными огнями, и смотрела, как взгляд Джису скользит по её телу — от шеи к груди, от груди к животу, от живота к бёдрам, которые всегда казались ей слишком широкими, слишком мягкими, слишком. Но Джису смотрела так, будто видела что-то священное. Будто каждая линия, каждый изгиб имели значение. — Ты такая… — Джису запнулась, подбирая слово. — Такая. — Какая? — голос Рюджин сел до хрипоты. — Настоящая, — сказала Джису и наклонилась, чтобы поцеловать её грудь. Губы Джису были нежными — слишком нежными для того, что происходило между ними обычно. Обычно они торопились, потому что усталость и работа отнимали время, оставляя только узкие окна для близости. Но сегодня вино замедлило всё. Каждое прикосновение длилось дольше. Каждый взгляд был глубже. Каждый звук — отчётливее. Рюджин чувствовала, как язык Джису обводит сосок, как губы смыкаются вокруг него, втягивая, дразня. Внутри разливался жар — медленный, тягучий, как мёд. Она запустила пальцы в чёрные волосы Джису, отодвигая чёлку, чтобы видеть лицо. Чтобы видеть, как закрываются глаза, как подрагивают ресницы, как уголки губ приподнимаются в полуулыбке. — Ты красивая, — выдохнула Рюджин. — Не говори, — ответила Джису, не открывая глаз. — Скажешь что-то такое — и я растаю. — Ты и так таешь, — Рюджин улыбнулась, чувствуя, как губы Джису спускаются ниже, к животу, оставляя влажные дорожки на коже. Джису подняла голову, и в свете фонарей её лицо казалось бледным, почти призрачным. Чёрная чёлка упала на глаза, и Рюджин снова потянулась поправить, но Джису перехватила её руку. — Не надо, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты видела меня такой. Ненастоящей. — Ты настоящая, — твёрдо ответила Рюджин. — Ты всегда настоящая. Даже когда врёшь. Джису молчала секунду. Потом наклонилась и поцеловала внутреннюю сторону бедра Рюджин — туда, где кожа была нежнее всего, где начиналась та самая полнота, которую Рюджин стеснялась, а Джису боготворила. — Я люблю это место, — прошептала Джису в кожу. — Я люблю, как ты пахнешь здесь. Как ты дрожишь, когда я целую. — Джи… — голос Рюджин сорвался. — Тц, — Джису подняла глаза. — Сейчас я хочу говорить. А ты будешь слушать. Потом — ты. Она поцеловала бедро снова, прикусила — легонько, не больно, но достаточно, чтобы оставить след. Маленький красный полумесяц на светлой коже. Потом ещё один. Ещё. Рюджин смотрела, как Джису оставляет засосы на её бёдрах — медленно, методично, будто ставила метки на карте, которую никто, кроме них, не увидит. Каждый укус был нежным, почти ласковым, но внутри Рюджин они отзывались острой вспышкой желания. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, хотя знала ответ. — Чтобы ты помнила, — сказала Джису, отрываясь от кожи. — Чтобы завтра, когда ты будешь сидеть на совещании с Хван Йеджи и делать вид, что ты непробиваемая, эти следы напоминали тебе, что дома тебя ждут. Что ты не одна. Рюджин сглотнула. Горло пересохло, в груди разливалось что-то горячее, не имеющее отношения к желанию. Или имеющее. Она больше не различала. — Иди сюда, — сказала она, протягивая руки. — Иди ко мне. Джису поднялась, нависла сверху, прижимаясь всем телом. Их груди соприкоснулись, и Рюджин почувствовала, как быстро бьётся сердце Джису. Или своё — они бились в унисон, сливаясь в один ритм. — Поцелуй меня, — прошептала Джису. — Так, будто мы расстаёмся навсегда. — Мы не расстаёмся, — Рюджин притянула её за затылок. — Знаю, — Джису улыбнулась в губы. — Поэтому поцелуй так, будто завтра не наступит.

***

Поцелуй был долгим. Не жадным — исследующим. Рюджин вела языком по нёбу Джису, по внутренней стороне щёк, по губам — верхней, нижней, — чувствуя, как та тает, как тяжелеет, как пальцы вцепляются в её плечи, чтобы не упасть. Они целовались, пока воздух в комнате не стал слишком плотным, чтобы дышать. Пока Рюджин не почувствовала, что Джису дрожит не от холода, а от напряжения, которое требовало выхода. — Разденься, — сказала Рюджин, отрываясь от губ. — Я хочу видеть тебя. Джису поднялась, и Рюджин смотрела, как она стягивает футболку, как расстёгивает джинсы, как остаётся в одном белье — чёрном, кружевном, купленном на прошлые выходные, когда они гуляли по торговому центру и Рюджин сказала: «Это тебе идёт», не подозревая, что Джису купит именно это и наденет сегодня. — Ты знала, — сказала Рюджин. — Знала, — Джису улыбнулась. — Что вечером будет вино. Что мы будем говорить. Что ты захочешь меня раздеть. — Я всегда хочу тебя раздеть, — Рюджин села на диване, потянула Джису за руку, усаживая к себе на колени. — Даже когда не хочу. — Это как? — Это как дышать, — Рюджин провела пальцами по кружеву на груди Джису, чувствуя, как сосок твердеет под тканью. — Ты не думаешь об этом. Ты просто делаешь. Она расстегнула бюстгальтер одним движением — привычным, отточенным — и прильнула губами к груди Джису. Не к соску — к коже под ним, где бился пульс, где пахло гелем для душа и чем-то глубоким, внутренним, только Джису. — Рю… — выдохнула Джису, откидывая голову назад. — Я здесь, — Рюджин целовала грудь, ключицы, шею, возвращаясь к губам, снова уходя вниз. — Я никуда не ухожу. Джису дрожала в её руках — не от страха, от избытка. От того, что слишком много чувств помещалось в одно тело, и они искали выхода через кожу, через дыхание, через кончики пальцев, которые вцепились в плечи Рюджин. — Ложись, — сказала Рюджин, аккуратно опуская Джису на диван. — На спину. Я хочу видеть твоё лицо. Джису послушалась. Она лежала на спине, разметав чёрные волосы по подушке, и смотрела на Рюджин снизу вверх. Чёлка упала на глаза, губы приоткрылись, грудь тяжело вздымалась. — Ты красивая, — сказала Рюджин, и это была не комплимент, а факт. — Ты самая красивая, когда не пытаешься быть красивой. — Тогда я красивая всегда, — ответила Джису с лёгкой улыбкой. — Потому что я перестала пытаться. С тобой. Рюджин наклонилась и поцеловала её живот. Мягкий, тёплый, с тонкой полоской кожи под пупком, которую она любила целовать по утрам, когда Джису ещё спала, а солнце только начинало золотить комнату. Она целовала ниже, спускаясь к белью, которое уже промокло насквозь. Джису замерла, чувствуя дыхание Рюджин сквозь тонкую ткань. — Можно? — спросила Рюджин, хотя они оба знали ответ. — Всегда можно, — выдохнула Джису. Рюджин стянула бельё медленно, смакуя каждое движение. Открывая Джису — влажную, горячую, готовую. Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна желания, смешанная с чем-то более глубоким, более тёплым, более страшным. — Не смотри так, — прошептала Джису. — Как? — Как будто я единственная. — Ты единственная, — сказала Рюджин и наклонилась, чтобы поцеловать её туда, где Джису ждала больше всего. Первый языком — влажный, горячий — заставил Джису вскрикнуть. Рюджин ласкала её медленно, нежно, чувствуя, как та дрожит, как пальцы вцепляются в её волосы, как бёдра приподнимаются навстречу. — Рю… — выдохнула Джису, — быстрее… — Не сейчас, — Рюджин подняла голову. Её подбородок блестел, губы были влажными, глаза горели. — Сейчас я хочу чувствовать тебя. Каждую секунду. Она вернулась к делу — медленнее, чем хотелось Джису, но ровно настолько, чтобы та чувствовала каждое движение языка, каждое прикосновение губ, каждое дыхание на самом чувствительном месте. Джису извивалась под ней, сжимая волосы Рюджин, шепча что-то бессвязное, что-то, что не было словами, но было правдой. Рюджин чувствовала, как приближается волна — по напряжённым мышцам, по сбитому дыханию, по пальцам, которые вцепились в её плечи. — Сейчас… — выдохнула Джису. — Я сейчас… — Смотри на меня, — приказала Рюджин, поднимая голову. Джису открыла глаза — мутные, расширенные, полные слёз и желания. И кончила. С криком, с содроганием, с чувством, что тело разлетается на миллион осколков, а потом собирается заново — в руках Рюджин, которая держала её, не отпускала, гладила по спине, по волосам, по лицу. — Я здесь, — шептала Рюджин. — Я никуда не ухожу. Джису плакала. Не от боли — от облегчения. От того, что можно быть слабой. Что можно упасть, и тебя поймают. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и слёз. Город за окном жил своей жизнью — машины, люди, огни, — но внутри этой комнаты время остановилось. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — спросила Джису, когда дыхание выровнялось. — Знаю, — Рюджин поцеловала её в макушку. — И я люблю тебя. Не за что-то. Просто. — Просто, — эхом повторила Джису. — Самое сложное слово. — Самое простое, — возразила Рюджин. — Мы просто усложняем. Потому что боимся, что простое не может быть настоящим. Джису молчала. Потом повернулась и посмотрела на Рюджин. Чёлка упала на глаза, и Рюджин поправила её — медленно, осторожно, убирая волосы за ухо. — Ты останешься на ночь? — спросила Джису. — Я всегда остаюсь, — ответила Рюджин. — Ты же знаешь. — Знаю. Но я люблю, когда ты остаёшься не потому, что должна. А потому, что хочешь. — Я хочу, — Рюджин улыбнулась. — Я всегда хочу. Даже когда не хочу. Они рассмеялись — тихо, устало, счастливо. И уснули там же, на диване, обнявшись, под одеялом, которое сползло на пол и никто не хотел поднимать.

***

Солнце пробивалось сквозь шторы, когда Рюджин открыла глаза. Джису спала на её плече, и её дыхание было ровным, спокойным — без той тревоги, которая иногда просыпалась вместе с ней. Рюджин смотрела на неё — на чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, на чуть приоткрытые губы, на следы от засосов на шее, которые она оставила вчера. Маленькие красные метки, говорящие: «Она моя. И я — её». Она не стала будить Джису. Просто лежала, чувствуя тепло её тела, и думала о том, что здоровые отношения — это не отсутствие проблем. Это умение быть рядом, когда проблемы приходят. Это умение говорить правду, даже когда правда колет. Это умение прощать, когда сил нет на ссору. И это умение просыпаться в одной постели, даже если вы спали на диване, потому что никто не захотел идти в кровать. Джису пошевелилась, открыла глаза. Посмотрела на Рюджин мутным, сонным взглядом. — Ты уже смотришь, — прошептала она. — Я всегда смотрю, — ответила Рюджин. — Крипово. — А ты любишь. Джису улыбнулась и потянулась к ней, чтобы поцеловать. Утренний поцелуй пах сном и вчерашним вином. И это было лучше любых духов. — Кофе? — спросила Джису. — Кофе, — согласилась Рюджин. — Но сначала ещё немного полежим. — Сколько? — Пятнадцать минут. — Договорились. Они лежали, считая дыхание друг друга, и никуда не спешили. Потому что у них было время. Потому что они научились его брать. Потому что здоровые отношения — это не про бесконечную страсть, не про идеальные слова, не про красивые жесты. Это про пятнадцать минут утром, которые никто не отнимет. Рюджин закрыла глаза и улыбнулась. — О чём ты думаешь? — спросила Джису. — О том, что я счастлива, — честно ответила Рюджин. — И о том, что завтра Йеджи снова будет меня бесить, но это уже не важно. Потому что вечером я вернусь домой. — Домой, — повторила Джису. — Хорошее слово. — Самое лучшее. Солнце поднялось выше, комната наполнилась светом, и Рюджин почувствовала, как Джису сжимает её руку. Не сильно. Не больно. Просто — чтобы помнить, что они есть друг у друга. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.

***