Идеальная маска

Три года. Одна тысяча девяносто пять дней тишины. Для Майкрофта Холмса — это было время великих реформ, укрепления пошатнувшейся империи и окончательного закрепления изменений, посеянных историей «Лорда преступности». Для человека, скрытого под маской, это было время бесконечного, выверенного до миллиметра притворства и разъедающей сердце и разум невыносимой боли и одиночества. Майкрофт стоял у окна в своем кабинете, наблюдая за лондонской суетой. Его лицо было чистым листом — ни единого следа скорби, лишней морщинки или неучтенной складки на одежде. Когда к нему заходили министры и высокопоставленные чины, они видели всё того же безупречного, холодного Майкрофта Холмса. Как-будто в жизни ледяного человека никогда не существовало имени Шерлок Холмс. Как-будто у него и не было погибшего брата. — Мистер Холмс, мы всё еще безмерно благодарны вашей семье за ту жертву, которую принес ваш брат, — произнес один из лордов, принимая из рук Майкрофта документы. — Очистить Лондон от скверны Мориарти ценой собственной жизни… Это истинный патриотизм. Майкрофт выдавил едва заметную, идеально сконструированную ухмылку. Она была достаточно вежливой, чтобы сойти за благодарность, и достаточно пустой, чтобы скрыть, какую боль эти слова причинили внутри. Глаза Холмса с холодной точностью скользнули по фигуре безликого лорда, пронзая его насквозь и читая все скрытые тайны по едва заметным признакам. — Мой брат выполнил свой долг перед короной, лорд Грэм. Как и все мы, — голос Майкрофта прозвучал ровно, без малейшей дрожи. С давно выверенным количеством вежливости. Обезличенно. Как-будто за идеально действующим механизмом, носящим имя Майкрофта Холмса, не скрывается скорбящий человек… Пожалуй, Шерли был прав, называя всех вокруг слепыми глупцами. Как же легко заставить их видеть то, что нужно, а не то, что есть на самом деле. Ведь никто никогда не замечает, как при разговорах о смерти Преступного Лорда и великого детектива, он на мгновение сильнее сжимает чашку черного чая без сахара. Глупцы. И ты тоже глупец, Шерли… Майкрофт сделал глоток чая — горький, вяжущий, как сама память — и даже не поморщился. Вежливо — искусно отыгрывая необходимую роль — Майкрофт откланялся и медленным шагом отправился к ждущей у выхода карете. На улице шел снег, и небо нависало серым, угрюмым куполом над медленно восстанавливающимся городом. Но сегодня он будто заснул, отражая внутреннюю боль брата, потерявшего брата. Дверь кареты захлопнулась. Колеса скрипнули, унося Майкрофта Холмса в застывший город. Он никогда не ездил по маршрутам, пролегающим через Тауэрский мост. Кучера знали: мистер Холмс предпочитает объездные пути, даже если это занимает вдвое больше времени. Никто не спрашивал причины: у человека, решающего судьбу страны, конечно есть веский повод так поступать. Но если бы Майкрофта Холмса спросили, он ответил бы, что боится заторов вблизи моста. И никто не посмел бы подвергать сомнению логику самого проницательного ума Англии. Никто не должен был знать, что взгляд на стальные тросы и мутные воды Темзы вызывал у него фантомную боль в груди, которую не мог унять ни один закон. Правда, сегодня, лишь день в году, Тауэрский мост и имя Шерлок Холмс причиняет ещё большую боль. Но этот день для всех вокруг ничем не должен отличаться от остальных... Майкрофт блистает на работе дежурными фразами и пустыми улыбками. Затем он как обычно едет в клуб «Диоген». Вечер в клубе «Диоген» тянулся медленно. В «царстве тишины» Майкрофт чувствовал себя в относительной безопасности, но сегодня даже привычный покой раздражал. Голос Шерлока насмешничал в чертогах разума, поддразнивая вечно бесчувственного брата. Майкрофт прикрыл глаза и размеренно вдохнул. Выдохнул. …Он бы отдал Англию, если бы взамен Шерлок лично пришел сюда, вечно лохматый и подвижный. Живой. Пусть с поддразниваниями. Пусть даже с ненавистью. Маска идеала треснула по краям и по губам Майкрофта скользнула горькая усмешка. В то день мистер Холмс покинул клуб на час раньше обычного. Лакей у входа удивленно приподнял бровь, но промолчал. Усталость? Возможно. Или что-то другое, чему нет названия в кодексе джентльмена. Лишь непрекращающееся, тянущее чувство боли в сердце. Приехав в свое загородное поместье, Майкрофт первым делом отпустил прислугу. Никто не увидит, как Майкрофт призраком бродит по пустому поместью. Для всех он должен оставаться идеалом. Холодным. Никогда не испытывающим скорби. Боли потери. Когда последний звук уходящего экипажа стих, Майкрофт прошел в гостиную. Дом казался склепом — величественным, холодным и пустым. Теперь единственный Холмс из запертого ящика стола достает казалось бы чужеродный для его дома элемент — шахматную доску с истертыми клетками. Набор слишком потёртый. Слишком старый. Хранящий в себе слишком много. Деревянные фигуры со сколами — следы детских баталий двух братьев в родительском доме. Когда не было блага Англии. Не было Преступного лорда и великого детектива. И были лишь Майки и маленький Шерли. Да, это набор… Совершенно чужеродный элемент в этом идеально выверенном мире Майкрофта Холмса. Майкрофт медленно, с почти хирургической точностью, расставил фигуры. Это не была новая партия. Он восстанавливал ту самую, незаконченную, прерванную ровно три года назад партию. Партию, застывшую во времени и теперь уже не имеющую шанса быть завершенной. На столе стояли две чашки чая. И лишь одна без сахара. Горькая на вкус, как нынешняя реальность идеального человека. От обеих поднимался пар, который вскоре исчез, оставив лишь холодную темную гладь. Майкрофт сел в свое кресло, но не притронулся ни к фигурам, ни к чаю. Тишина окутала пустой дом удушливым одеялом. А Майкрофт просто смотрел на пустой стул напротив. Просидев неподвижно весь вечер, он возвращается с ни разу не открытой книгой доктора Ватсона. Кладет её на противоположный край стола и присаживается сам. Майкрофт знал каждое слово в этой книге — он лично подвергал её цензуре, прежде чем она попала в печать. Но он ни разу не открыл её как читатель. Зачем, если ему известно, что было на самом деле. Известна боль скрытая в чёрно-белом полотне слов. Книга легла на край стола, рядом с нетронутой чашкой «противника». Наступают сумерки, но Майкрофт не зажигает свеч. В этой темноте можно было бы позволить идеальной маске истлеть с лица. Да только вот беда... Он забыл, как это сделать. Забыл, кто скрыт в глубине Майкрофта Холмса. (Маленький Майки умер три года назад. Вместе с великим детективом. Вместе с Шерли Холмсом… А на его месте осталась выжженная пустошь и выверенный до крупиц образ идеального человека.) Единственным жестом, выдавшим его, стала рука. Она едва заметно дрогнула, когда он поднял свою чашку. Чай был ледяным и мерзким, но он отпил его до дна, словно совершая ритуал очищения. Лишь это — слабость, которую Майкрофт позволит себе лишь сегодня. Тишина поместья стала почти осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Майкрофт закрыл глаза. В темноте перед ним проплыл образ: кудрявые волосы, вечный запах табака от небрежно накинутого пиджака или пальто, и тот невыносимый, дерзкий взгляд, который всегда видел Майкрофта насквозь. — С днём рождения, брат мой, — раздался в пустой комнате хрипловатый шепот. Завтра он снова наденет безупречный сюртук, вернется в Уайтхолл и будет мило улыбаться тем, кто благодарит его за смерть брата. Но сегодня, в темноте, он будет неподвижно сидеть на своем месте, ожидая хода, который никогда не будет сделан.