Пленники пергамента

За окнами древней библиотеки Ли Юэ сгущались сумерки. Здание, стоящее на отшибе, в тени величественных гор, было известно лишь избранным. Здесь хранились фолианты, чьи страницы помнили времена, когда Архонты ещё ходили по земле. Здесь пахло вековой пылью, воском и тайной. И именно сюда, по странному стечению обстоятельств, судьба занесла двоих. Син Цю пришёл сюда за редким экземпляром «Мечей Гу Хуа» — легендарного трактата, который, по слухам, содержал забытые техники. Янь Фэй — для того, чтобы проверить подлинность старинного контракта, упоминавшегося в одном из её текущих дел. Они встретились у входа, обменялись вежливыми, но холодными кивками, и разошлись по разным концам зала. Через час магическая печать, охранявшая библиотеку, дала сбой. Двери захлопнулись с гулким, похоронным звоном, и все выходы оказались заблокированы переплетёнными Лей-линиями. Выход откроется только через несколько часов — когда энергия стабилизируется. И они остались вдвоём. В темноте. Среди тысяч книг, которые, казалось, насмешливо наблюдали за ними своими корешками-глазами. — Превосходно, — сказала Янь Фэй, её голос звонко разнёсся по залу. Она стояла у массивного окна, в которое уже не проникал солнечный свет. Её розовые волосы, подсвеченные последними лучами заката, отливали алым, а на острых рожках, венчавших голову, играли блики. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Син Цю с таким выражением, будто он был лично виноват в этой магической аварии. — Просто замечательно. Застрять посреди ночи с единственным человеком в Ли Юэ, чей почерк я разбирала в суде больше раз, чем договоров купли-продажи. — Взаимно, — спокойно ответил Син Цю, сидя на краю дубового стола и перелистывая одну из найденных книг. Его тёмно-синие волосы были аккуратно уложены, на лице — маска вежливого безразличия. — Но если вы, мадам Фэй, начнёте перекладывать на меня ответственность за сбой древней магии, позвольте напомнить, что это вы настаивали на проверке подлинности документа в вечернее время. — Это был единственный свободный час в моём графике, — парировала Янь Фэй, отходя от окна и приближаясь к нему. Её шаги были лёгкими, но в них чувствовалась кошачья грация хищника. — В отличие от некоторых, я не имею роскоши проводить дни в праздном чтении романов. — Романов? — Син Цю поднял на неё глаза, и в янтарных глубинах его взгляда мелькнула искра. — Вы ошибаетесь. Это трактат о боевых искусствах. Впрочем, — он захлопнул книгу и поднялся, — я не ожидал, что выдающийся юрист умеет отличить художественную литературу от научной. — Я умею отличать правду от лжи, — отрезала Янь Фэй, подходя почти вплотную. Она была выше его на полголовы, и ей нравилось смотреть на него сверху вниз. — И, например, я отлично знаю, что под маской прилежного сына гильдии «Фэйюнь» скрывается хулиган, который по ночам пишет бульварные романы и дразнит привидений. Син Цю замер. Его лицо осталось непроницаемым, но лёгкий румянец на щеках выдал его. — Мои литературные опыты не имеют отношения к делу, — сказал он тише. — И, прошу заметить, я не дразню привидений. Я с ними… беседую. — Беседуете, — Янь Фэй усмехнулась. — О чём? О тонкостях гражданского кодекса? Или о том, как лучше украсть редкий фолиант из закрытой библиотеки? — Я ничего не крал, — голос Син Цю стал твёрже. — Я имел полное право… — Право? — перебила она. — Ты, мальчишка, который тайком пробирается в запретные хранилища, смеет говорить о праве? Она намеренно перешла на «ты». Это было нарушением границ, и она знала это. Ей нравилось наблюдать, как его идеально выстроенная маска трескается. — Я имею разрешение от главы гильдии, — сквозь зубы процедил Син Цю. — Разрешение? — Янь Фэй наклонилась к нему, и её тень упала на его лицо. — Покажи. Он замер. Разрешение было, но оно осталось в кабинете отца. Он не взял его с собой, полагаясь на удачу. — Не с собой? — догадалась она, и в её голосе зазвучало торжество. — О, какой позор. Второй сын торговой гильдии «Фэйюнь» — нарушитель. Как это скажется на репутации твоей семьи? — Ты… — начал он, но она не дала ему договорить. — Я — адвокат, — напомнила она. — И я люблю, когда мои оппоненты признают свою неправоту. Она провела пальцем по его плечу, словно стирая невидимую пылинку. Это прикосновение было невесомым, но Син Цю почувствовал, как по коже побежали мурашки. — Я ничего не признаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Признаешь, — мягко, почти ласково, сказала Янь Фэй. — У нас впереди несколько часов. И я умею быть убедительной. Она развернулась и направилась к дальнему стеллажу, оставив его стоять в одиночестве. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает странная смесь злости и… чего-то ещё. Библиотека погружалась во тьму. Янь Фэй зажгла несколько свечей, расставив их по столам, и мягкий, живой свет разогнал мрачные тени по углам. Син Цю сидел в кресле, делая вид, что читает книгу, которую на самом деле держал вверх ногами. Она заметила это сразу. Конечно, заметила. Она была адвокатом, чёрт возьми, и за годы практики научилась распознавать ложь по мелким деталям: дрожащие ресницы, слишком прямой позвоночник, корешки, смотрящие в потолок. — Ты читаешь вверх ногами, — сказала она, не поднимая головы от своего документа. Голос её был сладким, как патока, но в нём чувствовалась сталь. — Это новый метод быстрого запоминания? Или ты просто решил продемонстрировать, что твой мозг работает задом наперёд? Син Цю медленно перевернул книгу. Его лицо оставалось непроницаемым, но на щеках заиграл лёгкий румянец. — Я проверял качество переплёта, — ответил он ровно. — Некоторые издания печатают страницы в неправильном порядке. Это распространённая проблема в старых библиотеках. — Ах, конечно, — Янь Фэй отложила документ и посмотрела на него поверх очков, которые надела специально, чтобы выглядеть ещё более устрашающе. — Проблема в переплёте. А не в том, что ты пялился на мои ноги последние десять минут и пытался скрыть смущение. Син Цю поперхнулся воздухом. — Я не… — Не пялился? — она приподняла бровь. — О, прости. Ты «бегло оценивал обстановку на предмет потенциальных источников опасности». Я забыла, что ты у нас мастер боевых искусств, а не извращенец. Она встала и медленно обошла стол. Её шаги были лёгкими, но в каждом из них чувствовалась угроза. — Знаешь, Син Цю, — начала она, останавливаясь напротив его кресла и скрещивая руки на груди, — я много слышала о тебе. О твоей семье, о твоей торговой гильдии, о твоих… литературных опытах. Но есть одна вещь, которую я никак не могу понять. — Какая же? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Чун Юнь, — сказала она, и это имя повисло в воздухе, как топор палача. — Милый мальчик. Добрый. Романтичный. Вечно краснеет, когда кто-то говорит о чувствах. Настоящий душка. Син Цю напрягся. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, — Янь Фэй наклонилась вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума, — что такой ангел, как Чун Юнь, вряд ли сам выбрал бы себе компанию. Скорее всего, его… обаяли. Очаровали. Затащили в свои тёмные делишки. Она сделала паузу, давая словам впитаться. — И я знаю, кто это сделал. — Ты намекаешь на меня? — Син Цю поднял голову, и в его глазах вспыхнул гнев. — Не намекаю, — отрезала она. — Утверждаю. Ты — коварный соблазнитель, Син Цю. Ты используешь свою внешность невинного юноши, свои манеры пай-мальчика, свои книги с дурацкими псевдонимами, чтобы манипулировать окружающими. Чун Юнь — не первая твоя жертва. И, боюсь, не последняя. — Это абсурд, — прошипел он. — Чун Юнь — мой друг. Мы тренируемся вместе. Обсуждаем боевые техники. Иногда едим тофу. — Ах, «едим тофу», — передразнила она, закатывая глаза. — Как мило. А ночью, когда луна светит в окно, вы наверняка «обсуждаете экзистенциальные вопросы бытия»? Или, может быть, «тренируете дыхательные практики» в одной постели? Син Цю покраснел так сильно, что его щёки стали цвета переспелой вишни. — Ты… ты переходишь границы! — Я адвокат, — напомнила она, выпрямляясь. — У меня нет границ. Только статьи закона. А закон, между прочим, не запрещает мне выражать обоснованные подозрения о моральном облике гражданина, который… Она запнулась, потому что в её голове вдруг пронеслась мысль: «А что, если они действительно просто едят тофу? Что, если я наговариваю на него? Он такой… ну, не то чтобы красивый, но… чёрт, почему я вообще об этом думаю?» — Который… — повторила она, стараясь вернуть себе самообладание, — который вводит в заблуждение общественность своими лицемерными романами! — Мои романы не лицемерны, — тихо сказал Син Цю, и в его голосе вдруг послышалась обида. — Я пишу о том, что чувствую. — О, да, — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой. — Ты пишешь о страсти, о любви, о том, как люди теряют голову друг от друга. А сам? Сам ты хоть раз терял голову? Или ты только изображаешь, чтобы потом описать это в книге? Он молчал. Она ждала. В тишине слышно было, как потрескивают свечи. — Был один человек, — наконец сказал он. — Но она… она слишком занята, чтобы замечать таких, как я. Янь Фэй почувствовала, как её сердце сделало кульбит. «Она? — пронеслось в голове. — Он сказал „она“? Значит, не Чун Юнь? А кто? Какая ещё „она“?» — И кто же эта счастливица? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Неважно, — он отвернулся к окну. — Она всё равно никогда не посмотрит на меня иначе, чем на мальчишку, который пишет бульварные романы и ворует книги из библиотек. Янь Фэй хотела сказать что-то колкое, но вместо этого спросила: — А что, если посмотрит? Он медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было обычной маски вежливого безразличия — только растерянность и надежда, которую он тщетно пытался скрыть. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Ничего, — быстро ответила она, отворачиваясь и направляясь к столу. — Просто рассуждаю вслух. Как адвокат. Гипотетически. Она села на своё место, взяла документ и уставилась в него невидящим взглядом. Двери библиотеки оставались запертыми. Магический сбой, вместо того чтобы разрешиться, словно издевался над ними, затягивая заточение на неопределённый срок. Свечи догорали, и Янь Фэй, чтобы скоротать время и заодно позлить своего «коллегу по несчастью», принялась бродить между стеллажами, вытаскивая наугад то один фолиант, то другой. Син Цю сидел в кресле, делая вид, что читает книгу, которую на этот раз держал правильно. Он уже успел пожалеть, что вообще пришёл в эту библиотеку, что согласился на её провокации, что вообще родился на свет. Её присутствие действовало на него как огонь на порох — он то вспыхивал, то затухал, но никогда не оставался спокойным. — О! — раздался её голос из глубины зала. — А это что у нас? Он поднял голову. Янь Фэй стояла у дальнего стеллажа, держа в руках книгу в кожаном переплёте с потускневшими золотыми буквами. Она пролистала несколько страниц, и на её лице расплылась широкая, предвкушающая улыбка. — Что там? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится. — Стихи, — она подошла ближе, неся книгу перед собой, как священный гримуар. — Любовная лирика эпохи Архонтов. Очень… откровенная. — Положи на место, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Это архивный экземпляр. — О, я буду обращаться с ним очень аккуратно, — она села на край стола, положила книгу на колени и открыла на первой странице. — Сейчас посмотрим, чем развлекались древние, когда не воевали с драконами. Она начала читать вслух. Голос её был низким, вкрадчивым, с лёгкой насмешкой: — «Твои персики — как два холма, что тают под моей рукой. Твоя долина — источник влаги, где я тону в ночной покой…» Син Цю поперхнулся воздухом. — Это… это… — Это классика, — Янь Фэй подняла на него глаза поверх книги, и в них светилось откровенное веселье. — Тебе не нравится? А вот дальше ещё лучше: «Я вхожу в тебя, как в древний храм, где каждая колонна — стон. И боги падают к ногам, когда ты шепчешь: „Ты — мой закон“». Она отложила книгу и посмотрела на него. — Ну как тебе? Поэтично, не правда ли? «Колонна», «закон» — прямо как в моём суде. А ты, мастер литературного слова, что скажешь? Син Цю покраснел до корней волос. Его лицо горело, уши пылали, а внутри всё кипело от смущения и злости. — Это безвкусно, — выдавил он. — Метафоры устарели, ритм хромает, а главное — это не про любовь, а про… — Про что? — она наклонилась вперёд, поддразнивая. — Про страсть? Про желание? Про то, о чём ты пишешь в своих романах под псевдонимом, думая, что никто не догадался? — Ты не смеешь… — Что я не смею? — она встала, подошла к нему и выхватила книгу из его рук. — Я адвокат, милый. Я смею всё. В пределах закона, разумеется. Она бросила его книгу на пол и нависла над ним, держа в руках томик стихов. — А теперь скажи: как бы написал эту сцену ты? Покажи мастер-класс. Я хочу послушать. — Нет, — отрезал он, отворачиваясь. — Нет? — она усмехнулась. — Я не слышала этого слова с тех пор, как выиграла дело у клана Лоуренсов. Давай, не стесняйся. Он молчал. Она ждала. Тишина становилась всё гуще, и в ней было слышно, как потрескивают свечи. — Ладно, — сказала она, вздыхая. — Тогда я продолжу. «Твои бёдра — как врата рая, куда я…» — Хватит! — он вскочил с кресла и попытался выхватить у неё книгу. Но Янь Фэй была быстрее. Она отступила на шаг, а когда он сделал выпад, легко уклонилась и, используя его инерцию, прижала его спиной к ближайшему стеллажу. — Ах ты, — прошипела она, удерживая его одной рукой за плечо. — Маленький, дерзкий писака. Хочешь драться? Я, между прочим, полуадепт. У меня рефлексы быстрее, чем твои строчки. Она прижала его крепче, и он почувствовал, как её тело вжалось в его. Прямо через ткань одежды он ощущал её тепло, её дыхание на своей щеке. — Тебе не нравится, как они пишут? — спросила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — А как бы написал ты? Покажи. Син Цю сглотнул. Его руки, зажатые между их телами, дрожали. Он чувствовал себя загнанным в угол зверьком — и в то же время внутри разгоралось странное, запретное возбуждение. — Хорошо, — выдохнул он. — Я покажу. Но ты… ты отпустишь? — Посмотрим, — она чуть ослабила хватку, но не отпустила. — Говори. Он закрыл глаза, собираясь с мыслями. И начал: — Её руки лежат на моих плечах, и каждая её ладонь — как печать, которая приковывает меня к этому моменту. Я чувствую, как её пальцы сжимаются, впиваются в кожу, и это больно — но я не хочу, чтобы она отпускала. Янь Фэй слушала, не перебивая. Её лицо было непроницаемым, но в глазах зажглись искры. — Она наклоняется, и её волосы падают на моё лицо, щекочут щёки, пахнут мандаринами и чем-то ещё — чем-то, что я не могу описать, но готов вдыхать вечность. Её губы касаются моей шеи, и это как удар молнии — короткий, но ослепительный. Голос Син Цю дрогнул. Он открыл глаза и увидел, что Янь Фэй смотрит на него в упор, и в её взгляде нет насмешки — только жадное, почти голодное внимание. — Не останавливайся, — приказала она. Он продолжил, чувствуя, как её рука скользнула по его груди и начала медленно расстёгивать пуговицы его рубашки. Одну. Вторую. Третью. — Я чувствую, как её пальцы касаются моей кожи, и каждый миллиметр, по которому они проходят, вспыхивает, как сухая трава под солнцем. Я хочу, чтобы она остановилась — потому что это слишком. И хочу, чтобы она продолжала — потому что без этого я умру. Четвёртая пуговица. Пятая. Его рубашка распахнулась, открывая бледную, почти фарфоровую грудь, ключицы, выступающие, как крылья птицы, и тонкую линию волос, уходящую вниз. — А теперь представь, — прошептала она, проводя пальцем по его животу, — что здесь должна была быть её талия. Ты пропустил эту деталь. Вот так. Вот так надо касаться. Она провела рукой по его животу — медленно, чувственно, с нажимом. Он вздрогнул, и из его горла вырвался сдавленный звук. — И что дальше? — спросила она, не убирая руки. — Дальше… — его голос сорвался. — Дальше она поднимает голову, и я вижу её глаза. В них нет сомнений. Нет страха. Только желание — чистое, как пламя, и тёмное, как бездна. И я понимаю, что пропал. Что с этой секунды я буду принадлежать ей — не телом, а чем-то большим. Янь Фэй замерла. Её рука остановилась на его поясе. — Душой, — закончил он, не узнавая свой голос. — Я буду принадлежать ей душой. Она молчала несколько долгих секунд. Потом, не говоря ни слова, потянула его за полу распахнутой рубашки, притягивая к себе. Они стояли в обнимку среди разбросанных книг, и её голова лежала на его плече, а его руки, наконец свободные, обнимали её за талию. — Твой следующий роман будет посвящён мне, — прошептала она в его шею. — И я буду следить, чтобы каждая сцена была достоверной. Он хотел ответить, но не смог. Его сердце колотилось слишком сильно, а в голове звенела тишина — та самая, после которой начинается новая жизнь. Где-то в коридоре щёлкнул замок. Магическая печать наконец рассеялась, открывая выход. Но ни он, ни она не шелохнулись. Двери библиотеки распахнулись, впуская внутрь холодный предрассветный воздух и сероватый свет, который разогнал остатки тьмы по углам. Магическая печать, наконец, рассеялась, но звук открывающегося замка прозвучал где-то на заднем плане, не нарушив тишины, которая поселилась между ними. Син Цю и Янь Фэй всё ещё стояли в обнимку. Его руки обвивали её талию, её голова покоилась на его плече. Никто не торопился размыкать объятия. Свечи давно догорели, и единственным источником света был мутный рассвет, пробивающийся сквозь запылённые витражи. — Нам пора, — наконец сказала она, но не пошевелилась. — Пора, — согласился он, но его пальцы лишь сильнее сжали ткань её платья. Ещё минута. Другая. Где-то в глубине библиотеки чихнула мышь, и этот звук рассмешил их обоих — нервно, на грани истерики. — Син Цю, — Янь Фэй отстранилась первой, но не убрала руки, лежавшие на его обнажённой груди (рубашка так и осталась расстёгнутой). Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Взгляд был серьёзным, почти суровым. — Я хочу задать тебе один вопрос. И требую честного ответа. Без литературных метафор и уклончивых фраз. Он сглотнул. От её близости, от тепла её ладоней, от запаха мандаринов, кружившего голову, он забыл, как дышать. — Спрашивай, — выдавил он. — Тот момент, в начале, когда ты сидел в кресле и делал вид, что читаешь книгу вверх ногами… — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как его щёки начинают розоветь. — Ты пялился на мои ноги? Син Цю замер. Краска залила не только щёки, но и шею, и даже грудь, которую она продолжала гипнотизировать своим взглядом. — Я… — начал он, запнулся, сглотнул снова. — Это… — Без уверток, — перебила она, и её палец коснулся его подбородка, приподнимая лицо. — Я адвокат. Я отличаю правду от лжи по микро-выражениям. Не заставляй меня читать твои показания по губам. Он закрыл глаза. Потом открыл. В них была капитуляция. — Да, — сказал он тихо, почти неслышно. — Да, я пялился на твои ноги. — И? — она не отступала. — И на твои руки, — продолжил он, и слова полились, как вода из прорванной плотины. — И на твои волосы. И на то, как свет падает на твои рожки, когда ты склоняешься над документами. И на то, как ты кусаешь губу, когда злишься. И на то, как ты смеёшься, когда думаешь, что никто не видит. Она молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но рука, лежавшая на его груди, дрожала. — Я пялился на тебя каждый раз, когда мы встречались, — закончил он, уже не стыдясь. — В суде, в архиве, на улице. Я запоминал каждую деталь, чтобы потом… написать. — Чтобы написать? — переспросила она, и в её голосе послышалась опасная нотка. — Чтобы представить, — поправился он. — Чтобы вообразить, что ты — моя героиня. Что я могу коснуться тебя так, как хочу. Что ты… — он замолчал, испугавшись собственной смелости. — Что я? — она наклонилась ближе, почти касаясь губами его губ. — Что ты принадлежишь мне. Хотя бы в моих дурацких романах. Янь Фэй отстранилась. Отступила на шаг. Потом на два. Син Цю почувствовал, как холодный воздух ворвался между ними, и его грудь, ещё секунду назад согретая её ладонями, стала ледяной. — Ты… — начала она, и он приготовился к уничтожающей тираде. — Ты… идиот. — Что? — не понял он. — Идиот, — повторила она, и в её голосе не было злости. Было что-то другое — растерянность, которую она тщетно пыталась скрыть. — Ты мог бы просто сказать, что у тебя есть чувства. Что я тебе нравлюсь. Что ты хочешь быть со мной. А ты… пялишься на ноги, пишешь эротические сцены, придумываешь себе героиню, когда героиня стоит прямо перед тобой и ждёт, пока ты наберёшься смелости. — Ты ждала? — выдохнул он. — Я адвокат, — она отвернулась и начала собирать разбросанные книги, делая вид, что приводит себя в порядок. — Я всегда жду. Терпение — часть профессии. Но даже у меня оно когда-нибудь заканчивается. Она подняла последнюю книгу — тот самый томик эротических стихов — и сунула его обратно на полку, не глядя. — Завтра, — сказала она, поправляя воротник своего платья. — Ресторан «Лотос». Не опаздывай. Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — И, Син Цю, — она обернулась, и в свете утра её лицо было прекрасным и строгим, как у статуи древней богини. — В следующий раз, когда захочешь на что-то посмотреть, спрашивай разрешения. Я, возможно, позволю. Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, почти нежным щелчком. Син Цю остался стоять посреди библиотеки с распахнутой рубашкой, растрёпанными волосами и бешено колотящимся сердцем. — Она позволит, — прошептал он, и на его губах расцвела улыбка. — Она сказала «позволю». Он поднял свой шарф, валявшийся на полу, и медленно, с наслаждением, закутал шею, пряча следы её прикосновений. — Чжэнь Юй, — сказал он себе. — Похоже, у тебя появилась муза. И она будет проверять каждую твою сцену. Лично. Он вышел из библиотеки, и рассветное солнце ослепило его. Но он не зажмурился — он шёл навстречу свету, чувствуя, как внутри разливается тепло, которому не нужны метафоры. Где-то на улице, в тени старого баньяна, Янь Фэй прислонилась к стволу и закрыла глаза. — Цундэрэ, — прошептала она, ругая себя. — Безнадёжная цундэрэ. Не могла просто сказать «я тоже тебя люблю»? Нет, надо было придумать «позволю». Дура. Она открыла глаза, посмотрела на небо и вздохнула. Она улыбнулась своим мыслям и зашагала в сторону дома, оставляя за спиной древнюю библиотеку, где среди пыльных фолиантов родилась история, которую, возможно, когда-нибудь напишут. Но даже если нет — она останется с ними навсегда.