Sign of the times

      Андервуд был небольшим городком в Северной Дакоте, где мало что происходило. Люди отсюда обычно убегали при первой же возможности — кто в Бисмарк, кто в Фарго, а кто и вовсе за пределы штата. Никто не возвращался. Потому что зачем оставаться в месте, где единственными развлечениями были заправка на выезде да старая закусочная, в которой кофе варили так, что зубы сводило?       Но шесть лет назад в Андервуде открылась автомастерская. Она работала почти круглосуточно, и местные жители её полюбили. Не только потому, что здесь чинили быстро и дёшево, но и потому, что в мастерской работали хорошие люди. Главным среди них был Чон Хосок.       У Хосока был свой дом неподалёку от мастерской. Сам дом у Хосока был скромным — от силы две комнаты, кухня да маленькая веранда. Но самое красивое находилось снаружи: под окнами росли ирисы и красные гладиолусы. Хосок ухаживал за ними в каждый сезон цветения и мог часами сидеть на крыльце, наблюдая, как ветер качает алые головки. Соседи привыкли: вечером идёшь мимо — Хосок сидит, смотрит на цветы; утром идёшь — он уже там, с лейкой. У Хосока был лучший друг — Мин Юнги, с которым они дружили ещё со старшей школы. Пока остальные разбежались кто куда, Юнги уехал в Бисмарк, выучился там и… что странно, вернулся. В Андервуд. К Хосоку. Хосок принял его на работу в свою мастерскую. Они работали слаженно — как будто всегда были вместе.       Юнги жил через три улицы. Часто выгуливал своего пса и, проходя мимо, забегал на банку холодного пива. Бубнил, что шёл в другую сторону, но как-то само получилось. Хосок только усмехался и открывал холодильник.       Казалось, у Чон Хосока было всё для счастливой жизни. Своё дело. Дом. Друг, который не бросил. Цветы, на которые можно было смотреть часами.       Но ему всегда не хватало одного. Шестнадцатилетнего красноволосого мальчишки. Того самого, который раньше путался под ногами. Того, от кого Хосок, казалось, задыхался. Задыхался от неизвестных ему эмоций и чувств. И только после расставания он понял. Осознал, кого потерял. Чон Хосок потерял не красноволосого бесящего мальчишку. Он потерял частичку себя, частичку своей души.       Хосок помнил их первую встречу так, будто это было вчера.       Они с Юнги купили новые скейты и решили опробовать их на площадке в центре. День выдался солнечным, ветер тёплым — обычный день в скучном Андервуде. Хосок уже заносил ногу, чтобы оттолкнуться, когда его взгляд зацепился за фигуру на противоположном конце площадки.       Там стоял парень. Яркие красные волосы горели на солнце как сигнальный флаг. На нём были рваные джинсы и рваная футболка: будто он только что вылез из драки; но при этом выглядел так, словно сошёл с обложки журнала. Парень плавно катился на своём скейте; каждое его движение казалось ленивым, но точным.       А потом он поднял голову. И глаза-щёлочки, подведённые тёмным карандашом, посмотрели прямо на Хосока. Так, будто они уже виделись раньше; будто парень знал, что будет дальше. Хосок застыл. Скейт вылетел из-под ног, но он даже не заметил этого — всё его внимание было приковано к незнакомцу.       — Словил гей-панику? — раздался голос Юнги откуда-то сбоку.       Хосок не ответил. Тогда Юнги приблизился, склонился к его уху и тихо добавил:       — Лучше не связывайся с ним. Это Пак Чимин. Ходят слухи, что он гей. Поэтому они с родителями и переехали в наш убогий городок: он поменял школу, прячется.       Хосок слышал каждое слово, но они пролетали мимо, как пустой шум. Потому что ему было всё равно. Абсолютно всё равно. Он смотрел на красноволосого парня, который уже отвернулся и ехал дальше, и понимал только одно: он только что потерял не только дар речи. Он потерял самого себя. Потому что с той самой встречи жизнь Чон Хосока, мягко говоря, пошла наперекосяк.       После той встречи прошло девять лет, но Хосок так и не научился смотреть на красный цвет без боли. Он просто научился делать вид.       А ещё он научился ходить на свидания вслепую. Тэхён, правда, настоял. Ким Тэхён был его помощником в автомастерской: парень, которого однажды привёл Юнги. «Отличный малый, — сказал тогда Юнги. — Можно было бы взять на работу». Хосок посмотрел на Тэхёна, на его живые глаза и настойчивый взгляд и согласился. Тэхён оказался старательным, быстро учился и, казалось, всегда был в хорошем настроении. А ещё он любил давать советы, особенно про личную жизнь.       — Хён, ты не можешь всё время работать, — говорил Тэхён, забирая у него очередной пряный латте. — Интернет полон прекрасных людей. Зарегистрируйся на сайте, что тебе стоит?       Хосок зарегистрировался. Заполнил анкету, указал, что терпеть не может красный цвет, и забыл. Через две недели ему написала девушка по имени Рейчел или Барбара, он уже не помнил. Они встретились в маленьком кафе на окраине Андервуда. Хосок опоздал на пять минут, заказал пряный латте, который ненавидел, и уставился в окно. Девушка напротив что-то рассказывала про свою работу, но парень не слушал. Лишь смотрел, как за окном гаснет закат, и думал о том, что небо сегодня какого-то неправильного цвета: слишком тёмного, слишком чужого.       — Так почему красный? — её голос ворвался в его мысли.       Хосок моргнул и медленно перевёл взгляд на собеседницу.       — Что, красный? — спросил Чон равнодушно.       — Волосы. Почему ты красишь их в красный? — она наклонила голову, а в её глазах горело искреннее любопытство. — Мне кажется, тебе бы больше пошёл чёрный или пепельный. Ты не думал об этом?       Хосок не ответил. Он смотрел на неё, милую, живую, абсолютно чужую, и понимал, что уже забыл, как её зовут.       — В твоей анкете было написано, что ты не любишь красный цвет, — продолжила девушка, не дождавшись ответа. — А ты пришёл с красными волосами. Это как-то странно, тебе не кажется?       Она улыбнулась, пытаясь разрядить тишину. Хосок откинулся на спинку стула. Стул противно скрипнул.       — Тебе не кажется, что это не совсем уместный вопрос для первого свидания? — спросил он. В его голосе не было злости, только усталость.       Девушка смутилась, но не отступила.       — Просто любопытно, — сказала она тише. — Ведь если ты не любишь красный, зачем в него краситься? Это же было в твоём собственном профиле, ты сам указал.       — Барбара, — перебил Хосок, наконец вспомнив имя, но тут же понял, что ошибся: девушка грустно улыбнулась и покачала головой.       — Меня зовут Рейчел.       Хосок выдохнул. Достал из кармана пятьдесят долларов, положил на стол и поднялся.       — Подожди, ты уходишь? — растерянно спросила она. — Я что-то не то сказала?       Он уже взялся за ручку двери, но остановился. Обернулся. Посмотрел на неё, на её растерянные глаза, на её тёмные волосы, на её искреннее недоумение. И тихо, почти шёпотом, сказал:       — Потому что ты не он.       Дверь кафе закрылась за ним с мягким звоном. Рейчел осталась сидеть за столиком с остывшим кофе и пятьюдесятью долларами, которые полностью покрывали общий счёт. Хосок вышел на парковку. Ноги сами принесли его к машине, старому седану с потускневшей краской и салоном, который давно перестал пахнуть чем-то приятным. Он сел за руль, закрыл дверь и замер.       Потом опустил голову на руль. Тяжело выдохнул. Воздух вышел с таким звуком, будто внутри что-то сломалось давным-давно и так и не срослось. Хосок сидел неподвижно, лбом касаясь холодного пластика, и чувствовал только пустоту. Он устал. Не физически: мастерская работала как часы, Юнги взял на себя половину заказов, Тэхён помогал с бумагами. Нет, тело не болело. Болело что-то другое, то, чему он не мог дать имя.       Он дал себе клятву восемь лет назад, в тот день, когда стоял у свежей могилы и сжимал в кулаке стебель красного гладиолуса. Он поклялся держаться. Каждый божий день. Не ломаться. Не забывать. Не отпускать. И он держался. Хосок два раза стукнулся лбом о руль: сначала тихо, потом сильнее. Третий удар он не стал наносить, потому что понял: боль не исчезает. Она никогда не исчезала. Она просто ждала, когда он останется один.       Хосок уже не помнил, сколько красит волосы в красный цвет. Восемь лет? Девять? Он сбился со счёта где-то после третьей годовщины. Он уже не помнил, когда в последний раз был по-настоящему счастливым, когда в последний раз смеялся без горечи, когда в последний раз просыпался без мысли о том, что сегодня снова надо держаться.       Он ненавидел пряный латте. Терпеть не мог эту жгучую смесь корицы, имбиря и гвоздики: от неё першило в горле, и потом весь день хотелось пить. Но он пил его каждый день, потому что Чимин любил этот приторный ужас. Чимин говорил: от пряного латте становится жарко внутри, даже когда на улице минус двадцать. Хосок ненавидел ирисы и красные гладиолусы под своими окнами. Он ненавидел их цвет, их запах, их лепестки, которые осыпались каждый сентябрь. Но он ухаживал за ними, поливал, подрезал и мог часами сидеть на крыльце, глядя, как ветер качает алые головки.       Он ненавидел всё, что было связано с Чимином: каждую мелочь, каждое воспоминание. Но он и не мог это выбросить.       Потому что если он выбросит, Чимин умрёт окончательно. А Хосок не был готов хоронить его второй раз. Ведь всё это когда-то любил тот красноволосый мальчишка: тот, который девять лет назад забрал его сердце, даже не спросив разрешения, и тот, который восемь лет назад разбил это сердце так глупо, так нелепо, так навсегда.       Но перед этим, и Хосок помнил это отчётливо, перед этим он разбил его сам.       Это была глупая ссора. Слово за слово, оскорбление за оскорблением. Они никогда раньше не переходили границы, но в тот день что-то сломалось. Хосок уже не помнил, с чего началось; помнил только, как внутри закипала злость, как слова вылетали раньше, чем он успевал их обдумать.       — Ты мне противен.       Чимин стоял перед ним в его толстовке, натянутой на голое тело. В глазах стояли слёзы, целые озёра слёз, которые он пытался сдержать, но не мог. И Хосок в порыве злости оттолкнул его. Просто оттолкнул, не сильно, но достаточно. Чимин не упал, лишь только пошатнулся. Посмотрел на Хосока так, будто видел его в первый раз. А потом быстро натянул штаны, забыв про обувь, схватил велосипед и выбежал под дождь. На улице лило как из ведра. Хосок помнил этот дождь. Помнил, как хотел побежать за ним, но гордость не позволила. Помнил, как стоял у окна и смотрел, как Чимин садится на велосипед и уезжает в сторону утёса, их места, где они часто сидели вечерами.       Чимин любил тот утёс. Говорил, что оттуда видно весь Андервуд и даже чуть дальше, что там ветер дует по-особенному, будто шепчет что-то важное. В тот день дорогу размыло ливнем. Чимин, наверное, не заметил; или заметил, но уже было поздно. Он ехал под проливным дождём, его сердце разбивалось на куски, а руки плохо слушались. Он не успел затормозить, не успел спрыгнуть.       Пак Чимин сорвался с обрыва в свои семнадцать лет.       Хосок помнил, как взял машину отца. Как поехал искать Чимина, когда тот не вернулся через два часа, и не мог дозвониться на домашний его родителей. Как мотор завывал на пустых дорогах, а дождь хлестал по стёклам так сильно, что дворники не справлялись. Он помнил, как приехал к утёсу. Помнил размытую дорогу. Помнил следы от велосипедных колёс, которые обрывались прямо на краю, резко, словно кто-то провёл линию и сказал: «Дальше нельзя».       Хосок помнил тот день так ярко, будто это было вчера: каждую деталь, каждый собственный крик, каждую каплю дождя, которая смешивалась со слезами на его лице.       И вот уже восемь лет он приходит на этот утёс, на то место. Садится на край и смотрит на закат, порой глотая собственные слёзы, а порой просто сидя в тишине.       — Давно ждёшь тут? — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно ветер мягко коснулся ушей.       Хосок не обернулся, только вяло пожал плечами и томно выдохнул, когда холодные пальцы легли на его плечо. Он не смотрел на того, кто сидел рядом; он всё так же смотрел на закат, который наблюдал каждый день в течение восьми лет. Каждый день на одном и том же месте, на том же утёсе, откуда открывался вид на лес и небольшой водоём, где веселились школьники и студенты, где жизнь кипела внизу, пока наверху сидел Хосок со своей болью.       — Я скучал, — сказал Хосок, наконец поворачиваясь к тому, кто сидел рядом.       Чон увидел глаза-полумесяцы, по которым безумно скучал, те же глаза, от которых сходил с ума уже девять лет. Чимин улыбнулся: светло, печально, но так привычно.       — Красный цвет такой отвратительный, — тихо протянул он, невесомо касаясь волос Хосока. — Ты всё ещё красишься в него?       — Ты прекрасен, когда ненавидишь этот мир, — ответил Хосок, и на его глазах снова выступили слёзы. Он сильнее сжал губу и сжал руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.       Чимин весело рассмеялся своим нежным смехом, который Хосок помнил наизусть.       — Я и тебя иногда ненавижу, — договорил Пак, а потом обнял сидящего рядом парня.       Хосок почувствовал холод: Чимин всегда был холодным теперь. Но он прижался сильнее, закрыл глаза и позволил себе на мгновение поверить, что это реальность, что Чимин живой, что вот он сидит рядом, как раньше, и смеётся, пахнет дождём и пряным латте.       — Посмотри на меня, — попросил Хосок, отстраняясь и заглядывая в эти тёмные глаза. — Просто посмотри на меня. Живой. Пожалуйста…       Чимин наклонил голову, и его взгляд стал мягче.       — Я каждый день смотрю на тебя, — сказал он. — Ты просто не замечаешь.       — Я замечаю, — прошептал Хосок. — Я всё замечаю и каждый день хочу увидеть тебя настоящего, живого, светлого, но не этого… не тень.       — Я здесь, — тихо ответил Чимин. — Я всегда здесь.       — Но ты не живой, — голос Хосока дрогнул. — И я не могу…       Хосок закрыл лицо руками и тихо заплакал. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, слёзы текли сквозь пальцы, не встречая преграды. Он почувствовал, как Чимин ловко пробрался к нему на колени, сел и мягко отвёл его руки от лица. Маленькие холодные ладони легли на щёки Хосока; эти ладони так и не выросли за все восемь лет.       Хосок смотрел на него полными слез глазами. На это вечно юное лицо: глаза-щёлочки, небольшой нос, круглые щёки, которые Хосок любил целовать в коридорах школы, пока никто не видел. На губы, с которых каждый раз срывалась улыбка при виде Хосока. Чимин улыбался. Он прислонился своим лбом ко лбу Хосока и прошептал:       — Ты должен меня отпустить.       — Не могу, — голос Хосока сорвался. — Я так виноват, Чимин.       Он потянул мальчика на себя и обнял. Обнял того, с красными волосами, кого любил больше всего на свете.       Как же ему до безумия хотелось вновь почувствовать вкус алых пухлых губ на своих губах. Как же хотелось касаться своими влажными губами кожи цвета спелого персика, запоминая каждый новый изгиб, и вновь услышать стоны, которые ласкали его слух каждую минуту тех проклятых дней. В голове вновь и вновь всплывал диалог, в котором он сказал, что Чимин ему противен. Стоило уже тогда вымыть рот с мылом за такие слова; он больше никогда бы такого не сказал. И Хосок даже не заметил тогда, как Пак вложил всю свою глубокую любовь в одну фразу перед тем, как уйти в ливень: «Ты прекрасен, когда ненавидишь этот мир».       — Я так люблю тебя, Чимин, — прошептал Хосок.       Чимин весело улыбнулся, потираясь носом о чужой нос, и посмотрел в черты любимого лица, которые менялись каждый день на протяжении восьми долгих лет.       — Я люблю тебя, Хосок, — ответил он.       Потом мягко поцеловал его своими холодными губами. Хосок попытался ухватиться за чужие губы, вцепиться в этот миг, остановить время, но понял, что больше никого не видит. Чимин исчез, так же как и каждый день до этого.       Хосок уже не помнил, сколько лет красил волосы в красный цвет.       А нет, помнил.       Семнадцатое сентября 2016 года. В этот день он шёл после похорон красноволосого мальчишки и краем глаза заметил парикмахерскую. Именно с того дня он красил волосы в красный цвет. На протяжении восьми лет.       Самое забавное, что Хосок вправду не любил красный цвет. Терпеть не мог пряный латте, алые закаты, запах персиков, которыми пах один мальчишка. До глубины души ненавидел свои клумбы на заднем дворе, ирисы и гладиолусы, за которыми так тщательно ухаживал. Ненавидел потёртый временем скейт, что стоял в углу его комнаты. Ненавидел дом в Андервуде: дом и город, в котором случилось слишком много счастливых моментов для восемнадцатилетнего Чон Хосока и шестнадцатилетнего Пак Чимина.       Он ненавидел всё, что было с ним связано.       Но не мог.       Не мог предать свои счастливые моменты. Не мог забыть любовь, которую дарил тому красноволосому мальчишке. Не мог не пить пряный латте, который тот так вкусно варил в любое время года, даже несмотря на адскую жару за окном. Не мог не ходить каждый день на утёс, где встречал самые красивые закаты, иногда представляя, что он не один.       Рядом сидел тот маленький Чимин, который словно ураган ворвался в его жизнь и так же ураганом покинул её. Ведь прямо тут, на краю утёса, он, закрывая рот своей маленькой ладошкой, истошно кричал, что любит. Любит, но не может позволить себе эту любовь из-за родителей, которые не принимали его. А Хосок стоял и кричал в ответ, что тоже любит. Он помнил, как они тогда впервые поцеловались здесь. Ирония судьбы была такова: их история началась и закончилась тут. Раз и навсегда.       Хосок не мог предать всё, что так любил. Всё, за что держался в последние годы. Ведь он любил. Искренне любил, хоть и не показывал этого достаточно.       Он помнил семнадцатое сентября — дату своей первой покраски волос в красный цвет.       Спросите, почему красный цвет волос? Потому что в его жизни был один приставучий красноволосый мальчишка, которого Чон Хосок любил больше самой жизни. И которого любил по сей день.

The End