Для У.Б.

      Майк Уилер ненавидел слово «мерзкий». Оно было слишком детским, слишком простым для того, что клокотало у него внутри. Но каждую ночь, когда он закрывал глаза, это слово всплывало из темноты, как та тварь из Изнанки — бесформенное, липкое, с зубами. Ты мерзкий. Он впервые подумал так в тринадцать. Они с Уиллом сидели на полу подвала, перебирая фигурки для новой кампании. Майк вдруг поймал себя на том, что смотрит не на карту, а на руки Уилла — длинные пальцы, аккуратно расставляющие орков. В животе что-то сжалось, горячо и страшно. В тот же миг отец зашёл за банкой пива и бросил на них взгляд — короткий, тяжёлый, как приговор. «Не шалите там», — буркнул он, и Майку показалось, что он всё видит. Всю эту неправильную, отвратительную правду, которая только начала прорастать в груди. Он никогда не смотрел на Одиннадцать так, как смотрел на Уилла. С Эл было легко. Эл — это правильный выбор. Девочка. Красивая. Спутница жизни, которую одобрят родители, друзья, весь этот дурацкий мир. Когда он держал её за руку, он чувствовал себя нормальным. Но когда он обнимал Уилла — в те редкие моменты, когда Байерс рыдал после очередного кошмара, — сердце стучало так, будто дом должен был взлететь на воздух. Майк Уилер был трусом. Не перед монстрами — перед зеркалом. Он твердил себе: то, что я чувствую — это дружба. Сильная дружба. Братская любовь. Мы спасали друг друга столько раз, что это спутало все провода. Но когда Эл исчезла — не умерла, просто исчезла в том розовом мареве после битвы, — Майк не почувствовал того, что должен был чувствовать парень, потерявший девушку. Он почувствовал странное, ледяное облегчение. А потом страх. Потому что первой мыслью было не «Где Эл?», а «Уилл остался». Весь следующий год он писал рассказы. Для школы, для себя, в стол. Это было единственное, что помогало выключить голос в голове. Он переписывал «Властелина колец» по десятому кругу, менял имена, делал Фродо смелее, а Сэма — молчаливее. И во всех этих текстах был один и тот же персонаж. Худой мальчик с каштановыми волосами и родинкой на шее. У него всегда были проблемы с монстрами, и всегда находился другой мальчик, который кидался в огонь, чтобы его спасти. Ни в одном рассказе они не целовались. Майк вычёркивал это на корню. Но они всегда оставались вместе в конце. Сидели на развалинах замка, смотрели на закат, и этого было достаточно, чтобы Майк плакал в подушку, ненавидя себя за каждую слезу. Он почти не думал об Одиннадцать. Это было ужасно. Он должен был горевать, искать её, сходить с ума от тоски — но нет. Иногда он забывал её лицо. А лицо Уилла помнил до каждой веснушки. Ты чудовище, — шептал внутренний голос голосом отца. Ты променял девушку, которая спасла мир, на мальчика, который рисует драконов. Ты больной. И Майк верил. Он так долго и старательно верил в свою испорченность, что она стала частью его скелета. *** Уилл Байерс никогда не считал свою любовь мерзкой. Он считал её больной, да. Неправильной. Несвоевременной. Трагичной в своей глупости. Но не грязной. Он любил Майка так долго, что уже не помнил момента, когда это началось. Казалось, это чувство было всегда — как цвет глаз или привычка грызть колпачок от ручки. В детстве это была просто жгучая преданность: Майк — лучший, Майк — главный, Майк который был всегда рядом и спас его из того проклятого места. А потом, лет в двенадцать, Уилл понял, что хочет не просто сидеть рядом с Майком на полу подвала. Он хочет, чтобы Майк смотрел только на него. Смеялся только над его шутками. Клал руку на плечо и не убирал. Когда Майк начал встречаться с Эл, Уилл почувствовал, как что-то внутри сломалось с сухим, костяным треском. Он улыбался. Конечно, улыбался. Он был хорошим мальчиком, Уилл Байерс, который никому не хотел причинять боль. Он смотрел, как Майк робко целует Эл в щёку, и представлял, что это его щека. А потом ненавидел себя за это. Когда Эл исчезла, Уилл не обрадовался. Честно. Он горевал о ней — она была его сестрой, пусть и ненастоящей, пусть и странной. Но в ту же ночь, лёжа в своей комнате в Хоукинсе, он позволил себе слабую, отвратительную надежду. Может быть, теперь? Может быть, Майк заметит? Но Майк не замечал. Или делал вид. Он стал ещё более отстранённым, ещё более грубым в своих шутках. Он называл Уилла «чуваком» и хлопал по спине, как собаку. Ни одного лишнего взгляда, ни одного затянувшегося прикосновения.       Ему нужно было бежать. Из Хоукинса, из подвала, из этого постоянного присутствия Майка, который пах дешёвым шампунем и чем-то горьким, вроде несбывшихся обещаний. В Калифорнии он встретил Дилана. Они познакомились в баре, где Уилл пытался убежать от проблем. Дилан был выше Уилла, с острым подбородком и тёмными кудрями, которые вечно лезли в глаза. Он играл на гитаре и носил старые футболки с принтами метал-групп. Он смеялся громко и запрокидывая голову. И он был так похож на Майка, что у Уилла в первый раз перехватило дыхание. Та же манера наклонять голову, когда слушаешь. Та же привычка покусывать нижнюю губу, когда думаешь. Те же длинные руки, которые никогда не знали, куда себя деть. Уилл начал с ним встречаться по двум причинам. Первая — он искренне хотел забыть. Вторая — он хотел доказать себе, что его тянет не конкретно к Майку, а к определённому типу. К умным, замкнутым мальчикам с внутренней тьмой. Он целовал Дилана, закрывая глаза. И видел перед собой Уиллера. Он занимался с ним любовью — неуклюже, впервые в жизни — и шептал чужие имена только в своих мыслях. Дилан был хорошим. Нежным. Внимательным. Он даже сочинял для Уилла песни. Но каждое утро Уилл просыпался и чувствовал пустоту. Потому что Дилан не знал про Демогоргонов. Не знал про Изнанку. Он никогда не спасал Уилла от чудовищ и никогда не будет смотреть на него так, как смотрел Майк. «Как ты можешь любить копию, если оригинал выжег тебе душу?» Спустя год Уилл приехал в Хоукинс на неделю. Джойс хотела забрать оставшиеся вещи из старого дома. Уилл хотел — сам не знал чего. Может быть, закрыть гештальт. Может быть, убедиться, что Майк Уилер больше не имеет над ним власти. Он ошибался. Лукас встретил его у автобусной остановки. Обнял так крепко, что хрустнули рёбра. «Макс будет в восторге, — сказал он. — Мы собираемся у Уилеров в подвале. Старая школа и старая компания.» Сердце Уилла пропустило удар. У Уилеров. В подвале. Майк. — Я не знаю, — начал он, но Лукас уже тащил его к машине. Подвал не изменился. Те же постеры, тот же запах старого ковра и пластиковых кубиков. Дастин уже сидел на диване, размахивая двадцатигранником. Макс, с короткой стрижкой и новым пирсингом в брови, крутила в руках фигурку эльфа. И Майк. Майк стоял у карты, разложенной на столе. Он повзрослел. Плечи стали шире, челюсть — острее. Но глаза — всё те же. Тёмные, уставшие, с вечной невыспанностью. Он поднял взгляд на Уилла, и на секунду в них мелькнуло что-то живое, горячее, а потом — заслонка захлопнулась. — Байерс, — сказал Майк. Не «Уилл». Не «чувак». Просто фамилия. Как чужому. — Уилер, — ответил Уилл тем же тоном. Дастин закатил глаза. «Боже, вы всё такие же драматичные. Садитесь уже, я тут новую расу придумал». Они играли четыре часа. Сначала неловко, потом — как в старые добрые времена. Уилл заметил, что Майк не сводит с него глаз. Каждый раз, когда он делал ход, Майк замирал. Когда он смеялся над шуткой Макс, Майк сжимал кубики так, что белели костяшки. Но когда Уилл поймал его взгляд, Майк отвернулся. Уставился в карту, бормоча про «сложные обстоятельства». После игры все разошлись. Макс обняла Уилла на прощание и шепнула на ухо: «Он всё тот же идиот. Если захочешь поговорить — я рядом». Они втроём ушли вместе, пока Лукас и Дастин обсуждали новую серию «Звёздных войн». Остались только двое. Майк стоял у лестницы, засунув руки в карманы джинсов. Уилл — у стола с фигурками. Между ними было три метра и тысяча невысказанных слов. — Уилл, — сказал Майк, и его голос дрогнул. — Мне нужно… я должен тебе кое-что сказать. И я не смогу этого сделать, если ты будешь стоять там, где стоишь. И если я не начну прямо сейчас, я никогда не начну. Ты знаешь меня. Я никогда не начинаю. Я всегда жду. Я ждал шесть лет. шесть грёбаных лет, Байерс. И я устал. Я так устал, что у меня внутри ничего не осталось, кроме этого. Он замолчал, тяжело дыша. Словно только что пробежал кросс. — Тогда говори, — тихо сказал Уилл. Его лицо ничего не выражало. Только глаза — в них горело что-то, похожее на страх пополам с надеждой. И Майк понял, что если он сейчас скажет не те слова, эта надежда погаснет навсегда. — Садись, — попросил Майк. — Пожалуйста. Просто… сядь. Я не могу говорить, когда ты стоишь как статуя. Это пугает меня. Ты всегда пугал меня, когда молчал, ты знаешь? Даже в детстве. Когда ты замолкал, я всегда думал, что ты ушёл туда, откуда не возвращаются. В Изнанку. Или в свою голову. А там — хуже, чем в Изнанке. Уилл медленно сел на край дивана. Не рядом с Майком — напротив. Слишком далеко. Руку не протянуть. Майк глубоко вздохнул. Потёр ладони о джинсы. Посмотрел в потолок, потом в пол, потом куда-то в угол, где стояла старая фигурка Демогоргона, которую они слепили из пластилина в десять лет. — Я не знаю, с чего начать, — сказал он наконец. — Ладно. Начну с того, что я всегда знал. Знал, что ты для меня — не просто друг. Не с того момента, как мы встретились в детском саду. Нет. Тогда ты был просто… ну, ты был Уиллом. Тот, кто рисует драконов и боится темноты, хотя не признаётся. А потом… потом ты исчез. В 83-м. Ты провалился под землю, Байерс. И я… я не спал три недели. Буквально. Мать водила меня к врачу, думали, что у меня бессонница или посттравматический синдром. А я просто не мог закрыть глаза, потому что каждый раз, когда я их закрывал, я видел твоё лицо. Не мёртвое — нет, ты не был мёртв, я знал. Я чувствовал. Я чувствовал, что ты там, под землёй, в темноте, и ты зовёшь меня. А я не мог до тебя добраться. И это было хуже всего. Хуже, чем если бы ты умер. Потому что если бы ты умер, я бы горевал и, может быть, отпустил. А так — я сходил с ума от бессилия. Уилл сидел неподвижно. Только руки сжались на коленях. — Потом мы нашли тебя. В той штуке. В той… лозе. Ты был бледный, как бумага, и я думал, что ты не дышишь. А потом ты открыл глаза. И посмотрел на меня. Первым делом — на меня. Не на Джойс. Не на Хоппера. На меня. — Голос Майка сорвался. Он замолчал на секунду, сглотнул. — Ты не представляешь, что я почувствовал в тот момент. Я не умею это описывать. Я писатель, чёрт возьми, я должен уметь, но нет. Слов нет. Это как если бы всё электричество в мире собралось в одной точке и ударило тебя током, но не убило, а… оживило. Понимаешь? Я был мёртвым всё то время, пока тебя не было. А ты вернулся — и я ожил. Он встал с дивана. Начал ходить по подвалу. Туда-сюда. Руки в карманы, руки из карманов. Взгляд бегающий. — И тогда же я понял, что это не дружба. Не та дружба, про которую пишут в книжках. Потому что когда Лукас в том же году сломал руку, я не сидел у его постели три ночи подряд. Когда Дастин потерял кота, я не плакал в подушку. Я люблю их. Они мои братья. Но ты… ты был другим. Ты был как… как воздух. Как вода. Ты был тем, без чего я не функционирую. И это испугало меня, Уилл. Испугало до чёртиков. Потому что мальчики не должны так чувствовать к другим мальчикам. Мне так сказали. Он остановился напротив Уилла. Теперь между ними был только журнальный столик с остатками чипсов. — Мой отец, — сказал Майк. — Ты знаешь Теда. Он не бьёт. Не орёт. Он просто… сидит в своём кресле и смотрит телевизор. Но иногда он говорит вещи. Не мне — по телефону. Друзьям. Своему брату. Он говорит: «Эти пидоры — болезнь. Их лечить надо». Он говорит: «Представь, если бы мой сын привёл домой парня. Я бы вышвырнул его на улицу». Он говорит это смеясь, понимаешь? Как будто это шутка. Как будто это настолько невозможно, настолько чудовищно, что даже обсуждать не стоит. Майк сел на пол. Прямо на ковёр, скрестив ноги. Поднял глаза на Уилла. В них были слёзы. — И я слушал это каждый день, — сказал он тише. — Каждый день, когда садился завтракать. Каждый вечер, когда поднимался к себе. Этот голос стал моим внутренним голосом, Уилл. Я не выбирал его. Он просто… поселился внутри. И он говорил мне: «Ты ненормальный. Ты болен. То, что ты чувствуешь к Байерсу — это мерзость. Отключи это. Вырви это. Стань нормальным». — И я пытался, — продолжил он, и голос его задрожал. — Боже, как я пытался. Я смотрел на девчонок в школе. Я заставлял себя думать о них. О Дженнифер Хейз, у которой большая грудь. О Эмили Филдс, у которой красивые ноги. Я представлял, как целую их. И ничего. Ничего, Уилл. Пустота. Как будто внутри выключили свет. А потом я смотрел на тебя — как ты рисуешь, как ты жуёшь колпачок ручки, как ты морщишь нос, когда смеёшься — и внутри загорался целый чёртов город. Всё небо в огнях. И я ненавидел себя за это. Я ненавидел тебя за это. Не тебя — себя. За то, что не могу быть нормальным. За то, что родился сломанным. Уилл открыл рот, но Майк поднял руку. — Нет, дай мне закончить. Пожалуйста. Я ждал шесть лет, чтобы сказать это. Дай мне всё выговорить, даже если после этого ты уйдёшь и никогда не вернёшься. Хорошо? Просто дай мне договорить. Уилл кивнул. Один раз. Коротко. — Потом появилась Эл, — сказал Майк. — И я подумал: вот оно. Вот мой шанс. Она девочка. Она сильная. Она спасла нас всех. Если я буду с ней, всё встанет на свои места. Мои чувства перестроятся. Они должны перестроиться, потому что я — нормальный парень, который встречается с нормальной девушкой. И я заставил себя. Я правда заставил. Я держал её за руку, я обнимал её, я целовал её. И каждый раз, когда я это делал, я представлял, что это ты. Каждый. Грёбаный. Раз. Я закрывал глаза и видел твоё лицо. Я шептал её имя, а думал о тебе. И это было так мерзко — не мои чувства к тебе, а то, что я использовал её. Живого человека. Который верил мне. Который думала, что я люблю её. Он сжал голову руками. — Она исчезла. И я… я не горевал. Ты слышишь? Она исчезла — девочка, которая спасла мир, которая была мне как сестра, которая верила мне — а я почувствовал облегчение. Я выдохнул впервые за три года. Потому что не надо было больше врать. Не надо было целовать её и представлять тебя. Не надо было просыпаться рядом с ней и чувствовать себя предателем. И в ту же ночь — в ту же ночь, Уилл — я думал только об одном: ты остался. Ты был в Калифорнии, и ты был жив, и я мог… я мог приехать к тебе. Сказать всё. Наконец-то. Он поднял голову. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Но я не приехал. Потому что я трус. Самый большой трус в Индиане. Я сидел дома, писал свои рассказы, и в каждом из них был ты. Ты, Байерс. Не принц, не эльф, не какая-то метафора. Ты. С твоими дурацкими каштановыми волосами и твоей дурной привычкой всё анализировать. Я переписывал «Возвращение короля» десять раз, потому что не мог придумать, как сделать так, чтобы Фродо не уплывал. А потом понял — я не могу придумать, потому что в реальной жизни я позволил тебе уплыть. В Калифорнию. К этому парню. Майк замолчал. Долго сидел, глядя в пол. Потом заговорил снова — тише, медленнее, почти шёпотом. — Я знаю про Дилана. Дастин рассказал. Сказал, что вы встречаетесь. Сказал, что он похож на меня. Ты представляешь, что я почувствовал, когда услышал это? Сначала — ревность. Такая дикая, животная ревность, что я разбил кружку в своей комнате. Потом — злость. На себя. Потому что если бы я не был таким идиотом, ты бы не искал мою копию. Ты бы был со мной. А потом — пустоту. Потому что я понял: ты двигаешься дальше. А я застрял. Застрял в 1983 году, в этом подвале, в моменте, когда ты впервые улыбнулся мне после того, как мы тебя спасли. И я не могу выбраться. Я не хочу выбираться. Потому что если я выберусь, мне придётся признать, что я потерял тебя навсегда. Он встал с пола. Подошёл к Уиллу. Остановился в шаге. — Я люблю тебя, Уилл, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без литературных оборотов. — Не как брата. Не как друга. Я люблю тебя так, что это разрывает меня изнутри. Я каждый день боролся с этим, называл себя грязью, молился — представляешь? Я, Майк Уилер-атеист, молился, чтобы это прошло. Не прошло. Я пытался переспать с девушкой на втором курсе, чтобы проверить, могу ли я быть нормальным. Не смог. Я сбежал с вечеринки, потому что меня стошнило от собственных попыток. Я смотрел на неё, а видел тебя. И понимал, что никогда, никогда не буду счастлив, если это не будешь ты. Тишина стала плотной, как вода на глубине. Уилл сидел, не двигаясь. Его лицо было белым. Губы дрожали. — Ты… — начал он и остановился. Сглотнул. — Ты любишь меня? — Да. — Шесть лет, — сказал Уилл. Голос его звучал тихо, страшно спокойно. — Шесть лет, Майк. Я ждал этих слов, когда мы спасали меня из Изнанки. Когда я смотрел, как ты держишь Эл за руку. Когда я уезжал в Калифорнию, потому что не мог больше видеть, как ты отворачиваешься. Ты думаешь, я не знал про твои взгляды? Про то, как ты замираешь, когда я вхожу в комнату? Я знал. Я всё знал. И я надеялся. Каждый день. Каждую ночь. Я ложился спать и думал: может быть, завтра Майк наберётся смелости. Может быть, завтра он скажет. А завтра не наступало никогда. Майк открыл рот, но Уилл поднял руку. — Дай закончить. В Калифорнии я встречался с Диланом. Хорошим. Нежным. Он был похож на тебя — такой же угловатый, такой же потерянный. Я закрывал глаза, когда мы целовались, и представлял, что это ты. Понимаешь? Я использовал живого человека, потому что не мог забыть тебя, Уилер. Ты разрушил меня. А теперь приходишь и говоришь, что тоже… что всё это время… У него перехватило дыхание. Он отошёл к стене, упёрся в неё ладонями. — Ты не имеешь права, — выдохнул Уилл. — Ты не имеешь права являться через восемь лет с этим признанием. Где ты был, когда я плакал в подушку? Где ты был, когда Дилан спрашивал, почему я никогда не смотрю ему в глаза? Ты думал, что твои чувства — это мерзость? А мои? Мои были просто… неудобными? «Майк не замечает», да. Ты предпочёл не замечать. Потому что быть трусом легче, чем признать, что ты любишь мальчика. — Я не хотел… — А я хотел! — Уилл развернулся. В его глазах горело то, чего Майк никогда там не видел. Ярость. Чистая, незамутнённая ярость, выжженная годами боли. — Я хотел тебя каждую секунду. И каждый раз, когда ты смотрел сквозь меня, я умирал по чуть-чуть. Ты думаешь, признание всё исправит? Сделает эти годы ненастоящими? — Нет, — прошептал Майк. — Я просто… я думал, что если скажу… — То что? Я брошусь в твои объятия? Мы уедем в закат, как в твоих дурацких рассказах? — Уилл горько рассмеялся. — Нет, Майк. Слишком поздно. Ты убил во мне ту часть, которая умела верить в чудеса. Он схватил свою куртку со спинки стула. — Уилл, подожди… — Майк шагнул к нему. Протянул руку. — Пожалуйста. Не уходи. Не сейчас. Я знаю, что опоздал. Я знаю, что я идиот. Я знаю, что ты имеешь полное право ненавидеть меня. Но я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я просто прошу тебя… не уходить. Дай мне хотя бы попытаться. Дай мне один день. Один час. Я не знаю. Я напишу тебе тысячу писем. Я приеду в Калифорнию. Я пойду к твоей матери и скажу ей всё. Я сделаю что угодно, только не уходи снова. Потому что если ты уйдёшь сейчас, я больше никогда тебя не увижу. Я знаю это. Я чувствую. Уилл остановился у лестницы. Обернулся. На его лице не было злости. Только усталость. Такая глубокая, какая бывает у стариков. — Ты прав, — сказал он тихо. — Если я уйду сейчас, ты меня больше не увидишь. Не потому, что я не хочу тебя видеть. А потому, что я не могу. Понимаешь? Не могу. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю все те ночи, когда я ждал. Все те разы, когда я тянулся к тебе, а ты отодвигался. Все те взгляды, которые ты отводил. Ты был моим лучшим другом, Майк. И ты был моей самой большой болью. И я не знаю, как быть рядом с тобой и не хотеть того, чего ты не мог дать мне восемь лет. — Но теперь могу, — сказал Майк. Голос его ломался. — Теперь могу, Уилл. Я переборол себя. Я признался. Я здесь. Я стою перед тобой и говорю: я люблю тебя. Что ещё я должен сделать? Снять с себя кожу? Вырвать сердце и положить тебе на ладонь? Я сделаю это. Я сделаю что угодно. Уилл покачал головой. В его глазах блестели слёзы, но он не плакал. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Дело не в том, что ты не можешь дать мне любовь сейчас. Дело в том, что мне пришлось научиться жить без неё. Я похоронил свою любовь к тебе, Майк. Я вырыл яму, положил туда все наши разговоры, все наши игры, все те моменты, когда я думал «может быть». И засыпал землёй. А теперь ты приходишь и говоришь: «Откопай её обратно». Но я не могу. Потому что если я откопаю её, я снова стану тем Уиллом, который плачет по ночам. А я не хочу быть им. Я устал быть им. — Тогда будем плакать вместе, — сказал Майк. Он шагнул ближе. Совсем близко. Так близко, что мог коснуться плеча Уилла. — Я буду плакать с тобой. Я буду держать тебя, когда тебе плохо. Я буду говорить тебе каждое утро, что ты — не моя мерзость. Ты — моё чудо. Моё единственное чудо, Уилл Байерс. И если ты дашь мне шанс, я докажу это. Не словами. Делами. Я приеду в Калифорнию. Я буду ждать у твоего дома. Я познакомлюсь с твоими калифорнийскими друзьями. Я буду сидеть на твоих выставках и хлопать громче всех. Я буду… — Хватит, — перебил Уилл. Голос его был резким, но в нём не было злости. Только боль. — Хватит, Майк. Пожалуйста. Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Ты не приедешь в Калифорнию. Ты боишься самолётов. Ты не познакомишься с моими друзьями, потому что ты не умеешь знакомиться с новыми людьми. Ты не будешь сидеть на моих выставках, потому что ты ненавидишь современное искусство. Ты обещаешь всё это, потому что сейчас тебе страшно меня потерять. Но страх пройдёт. А ты останешься. Со своей внутренней гомофобией, с голосом отца в голове, с мыслью о том, что ты мерзкий. И однажды ты посмотришь на меня и снова отвернёшься. Потому что ты не переборол себя, Майк. Ты просто устал молчать. Но это не одно и то же. Майк замер. Слова Уилла ударили его, как пощёчины. Потому что в каждом из них была правда. Такая горькая, такая неудобная правда, которую он пытался не замечать. — Откуда ты знаешь, что я не переборол? — спросил он тихо. — Откуда ты знаешь, что я не могу измениться? — Потому что я знаю тебя, — ответил Уилл. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И я знаю, что ты не изменишься за один день. И не за год. Может быть, никогда. А я не могу ждать ещё восемь лет. У меня больше нет сил ждать. Он повернулся к лестнице. — Прощай, Майк. — Нет, — сказал Майк. Он шагнул вперёд и схватил Уилла за запястье. Не сильно. Почти невесомо. — Нет, Уилл. Ты не уйдёшь. Не сегодня. Я не позволю. Уилл посмотрел на его руку. Потом в глаза Майка. — Ты не сможешь меня удержать, — сказал он спокойно. — Физически — нет. Морально — тем более. Отпусти. — Я не хочу тебя удерживать, — сказал Майк. — Я хочу… я хочу, чтобы ты остался потому, что сам этого хочешь. Хоть на минуту. Хоть на секунду. Посмотри на меня, Уилл. Не как на того, кто причинил тебе боль. Посмотри на меня как на того, кто стоит перед тобой и дрожит. Потому что я боюсь. Я боюсь не меньше, чем ты. Я боюсь, что ты уйдёшь, и я останусь один в этом подвале с фигурками и картами, которые мы рисовали вместе. Я боюсь, что умру здесь, в этом городе, и никто не найдёт моё тело, потому что все, кому я нужен, уже уехали. Я боюсь, что ты — последний человек, который мог бы меня спасти, и я сам тебя оттолкнул. Уилл медленно высвободил запястье. — Ты не нуждаешься в спасении, Майк, — сказал он. — Ты нуждаешься в смелости. И я не могу дать тебе её. Её можно вырастить только внутри себя. Самому. Он поднялся на первую ступеньку. — Уилл, — позвал Майк. В его голосе не было надежды. Только отчаяние. Чистое, как дистиллированная вода. — Уилл, скажи мне одну вещь. Пожалуйста. Просто скажи правду. Ты… ты всё ещё любишь меня? Хоть немного? Хоть капельку? Уилл замер. Не оборачиваясь. Долгое молчание. Такое долгое, что Майк начал считать удары своего сердца. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. — Да, — сказал наконец Уилл. Так тихо, что Майк едва расслышал. — Да, Майк. Я всё ещё люблю тебя. Вопреки всему. Вопреки здравому смыслу. Вопреки годам боли. Я люблю тебя так же сильно, как в двенадцать лет. И это самое страшное, что есть в моей жизни. Потому что я не могу перестать. Я пробовал. Я переехал на другой конец страны. Я встречался с другим. Я рисовал твой портрет тысячу раз и сжигал его. И ничего. Ты всё равно внутри меня. Ты — моя болезнь, Майк Уилер. Моя самая любимая, самая неизлечимая болезнь. Он обернулся. В глазах его стояли слёзы. — Но это не значит, что я могу быть с тобой, — сказал он. — Любовь и счастье — не одно и то же. Я люблю тебя. И я несчастлив с тобой. Потому что каждый раз, когда ты рядом, я жду, что ты снова отвернёшься. Каждый раз, когда ты говоришь «я люблю тебя», я жду, что ты добавишь «но». И ты добавишь. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но добавишь. Потому что ты не умеешь любить без страха. А я не умею верить без страха. И это делает нас невозможными друг для друга. Майк стоял, не двигаясь. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. Он смотрел на Уилла — на человека, которого любил больше жизни, — и понимал, что проиграл. Не из-за Эл. Не из-за отца. Из-за себя. Из-за каждого дня, когда он молчал. Из-за каждого взгляда, который он отводил. Из-за каждой ночи, когда он выбирал страх вместо правды. — Ты прав, — сказал он наконец. Голос его был пустым. Выжженным. — Ты всегда был прав, Уилл. Я не умею любить без страха. И я не знаю, научусь ли когда-нибудь. Но я хочу попробовать. Я хочу попробовать ради тебя. Даже если ты не будешь рядом. Даже если ты никогда не вернёшься. Я хочу стать тем, кто достоин твоей любви. Потому что ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь всего, Уилл Байерс. А я — всего лишь тот, кто понял это слишком поздно. Уилл кивнул. Один раз. Медленно. — Прощай, Майк, — сказал он снова. И на этот раз в его голосе не было горечи. Только тихая, бесконечная грусть. Он поднялся по лестнице. Дверь наверх открылась, пропустив полосу холодного уличного света, и закрылась с мягким щелчком. Майк остался один. Он стоял посреди подвала, среди фигурок орков и карт, которые они с Уиллом рисовали в двенадцать лет. Снаружи, через маленькое окошко под потолком, пробивался холодный уличный свет. Где-то наверху хлопнула входная дверь. Потом завелся мотор. Потом тишина. Майк опустился на колени. Прямо на ковёр. Потом сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел на пустой стул напротив, на котором ещё пять минут назад сидел Уилл Байерс — мальчик, которого он любил больше жизни и которого потерял по собственной глупости. Ты мерзкий, — снова прошептал внутренний голос. — Знаю, — вслух сказал Майк пустому подвалу. — Знаю, папа. Я мерзкий. Но не потому, что люблю его. А потому, что не сказал ему об этом вовремя. Он закрыл глаза. И в темноте под веками снова увидел Уилла. Того Уилла, которму было двенадцать, с дурацкой чёлкой и родинкой на шее. Того, кто рисовал драконов и верил, что Майк Уилер спасёт его от всех монстров. Я не спас, — подумал Майк. Я сам был твоим монстром. Самым страшным. Потому что другие монстры были снаружи. А я — внутри. Внутри твоего сердца. И внутри своего собственного страха. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Ночь. А где-то на полпути к Калифорнии, в салоне ночного рейса, Уилл Байерс сжимал в руке старый кубик d20, который он незаметно взял со стола в подвале. Тот самый, которым Майк всегда делал решающие броски. Уилл смотрел на него и плакал. Беззвучно. Так, чтобы не разбудить соседа в соседнем кресле. Я люблю тебя, — думал он. Я люблю тебя, Майк Уилер. И ненавижу себя за это. И буду ненавидеть до конца своих дней. Потому что ты — единственный человек, который мог сделать меня счастливым. И единственный, кто сделал меня самым несчастным на свете. Самолёт набирал высоту. Огни Хоукинса оставались где-то внизу, маленькие, холодные, чужие. Уилл закрыл глаза. И в темноте под веками увидел подвал. Увидел Майка, сидящего на полу, с пустыми глазами. Прощай, — мысленно сказал он. — Прощай, мой лучший друг. Моя самая большая ошибка. Моя самая чистая правда. *** Уилл уехал в Калифорнию на следующий же день. Не попрощался. Не ответил на три сообщения от Лукаса и одно от Макс («Он плакал всю ночь, Байерс. Я никогда не видела его таким»). Он не спрашивал о Майке. Ни через месяц, ни через полгода. Даже когда Дастин присылал общие фотографии с днём рождения, Уилл прокручивал их быстро, не глядя на край кадра, где всегда маячила высокая сутулая фигура с тёмными волосами. Он расстался с Диланом через три недели после возвращения. Сказал правду — половину правды. «Я не могу любить тебя, потому что люблю другого». Дилан, хороший, нежный Дилан, просто кивнул. Собрал свои вещи из их маленькой квартирки. На пороге обернулся: «Ты достоин того, чтобы тебя любили правильно, Уилл. Не так, как он. И не так, как я». Уилл остался один. Рисовал. Иногда — портреты. Всегда одного и того же лица. А потом рвал их и выбрасывал в мусорное ведро. Но чувства не пропали. Они трансформировались во что-то тупое, хроническое, как боль в старом переломе, которая предсказывает дождь. Уилл мог смеяться на вечеринках, мог флиртовать с симпатичными парнями в кофейнях, мог даже иногда ходить на свидания. Но ночью, когда город засыпал и калифорнийское небо становилось непривычно пустым без знакомых созвездий, он снова сидел в том подвале. И слышал голос Майка: «Я люблю тебя». Слишком поздно. Слишком. Поздно. *** Прошло пять лет. Майк Уилер опубликовал книгу. Сборник рассказов под названием «Подвал». Никто из друзей не знал, о чём она, пока Лукас не купил экземпляр в аэропорту Индианаполиса. Все рассказы были о мальчике, который жил в маленьком городке и рисовал драконов. И о другом мальчике, который слишком долго молчал. В последнем рассказе первый мальчик уплывал на корабле в неизвестность, а второй стоял на пирсе и смотрел ему вслед, понимая, что мог бы прыгнуть за борт, но не прыгнул. В конце была приписка мелким шрифтом: «Для У.Б. Ты всегда знал. Прости, что я понял слишком поздно». Уилл Байерс прочитал эту книгу в своей студии в Сан-Франциско. Сидел на полу среди набросков и банок с краской, перелистывал страницы дрожащими пальцами. На последней странице он задержался долго. Провёл кончиками пальцев по буквам. А потом закрыл книгу. Убрал её на самую дальнюю полку. И не открывал больше никогда. Не потому, что не хотел. А потому, что если бы он открыл её снова, то сел бы на первый же самолёт в Хоукинс, штат Индиана, к единственному человеку, который разрушил его сердце — и которого он всё ещё любил с той же глупой, болезненной, безнадёжной силой, что и в детстве. Но Уилл Байерс научился жить с этой болью. Как с фантомной конечностью. Как с воспоминанием о мире, которого больше нет. Он знал: любовь не всегда побеждает. Иногда она просто остаётся внутри, тихая, как снег, и тает только тогда, когда тает тот, кто её носит. А где-то в Хоукинсе, в пустом подвале, который уже десять лет никто не убирал, на стене всё ещё висела старая карта королевства. И на ней красным фломастером было обведено место, где, по задумке двух мальчишек, должен был находиться вход в Пещеру Слёз. Майк Уилер иногда спускался туда. Садился на тот же диван. И смотрел на пустой стул напротив. Он так и не написал второго сборника.